Высокий воровской статус уголовника подчеркивали особые татуировки. В первую очередь к ним относились воровские звезды, часто восьмиконечные, которые наносили, как правило, под ключицы и на колени. Помимо звезд, опытные и уважаемые воры в законе набивали на плечах эполеты (погоны). Их комбинация с другими знаками могла сообщить дополнительную информацию. Например, череп подчеркивал высокий авторитет, молниевидные буквы SS означали «сохранил совесть», а изображение свастики указывало на протест против действующей власти и ее законов. На противоположном уровне преступной пирамиды находились опущенные, которые также имели свои опознавательные символы. Наколки низшей касты имели унизительный характер. Им насильственно наносили татуировки петуха, свиньи, черта, карточной масти червей, точки над верхней губой, особого типа перстней. Часто их набивали на спине, пояснице, ягодицах и лице.
Нередко татуировки сопровождались различными надписями. Они представляли собой довольно короткие послания, иногда просто аббревиатуры, прямого или афористичного содержания. Надписи «север», «ЗГВ» («Западная группа войск»), «ББК» («Беломорско-Балтийский канал») указывали на отдельные этапы в преступном пути их обладателей. Важные для уголовника смыслы скрывались в более развернутых фразах: «Главное в зоне — вор в законе», «Не забуду мать родную», «Каждому — свое» и многие другие. Зачастую объемные надписи сокращали до аббревиатур: МИР означала «меня исправит расстрел», ПОСТ — «прости, отец, судьба такая», БОСС — «был осужден советским судом», ТУЗ — «тюрьма учит закону» и т. п. Как и изображения, нательные надписи выражали клятвы и зароки, жизненные принципы, отношение к уголовному миру, властям и законам. В них отражались прошлое, взгляды, чаяния и надежды каждого уголовника.
Карточная игра
Каждый вор в законе, блатной и приближенные к ним уголовники должны уметь играть в карты. Карточное мастерство возводилось в ранг воровского закона, и без этого навыка уголовник не мог стать авторитетом. В местах лишения свободы карточные игры выступали основным способом проведения досуга. На воле в карты играли в закрытых притонах вдалеке от чужих глаз. В отсутствие фабричных карт осужденные уголовники изготавливали их кустарно из книжных листов с использованием трафаретов карточных мастей. В ходе игры велся подсчет очков, и, если расчеты усложнялись, из рядов заключенных привлекался счетчик, чья работа могла отдельно оплачиваться. Как правило, игра велась на деньги и служила надежным источником пополнения воровского общака. Воры определяли расценки отчислений, которые должны поступать с каждой сыгранной партии.
Карточные игры отличались большим разнообразием: третями, терц, бура, рамс, стос и другие. Некоторые из них писатель В. Т. Шаламов упоминает в рассказе «Жульническая кровь» 1959 года: «Блатной мир — косный мир. Сила традиций в нем очень сильна. Поэтому в этом мире удержались игры, которые давно исчезли из обыкновенной жизни. <…> Игра столетней давности “штосс” получила другое, лексически более подвижное название “стос”. <…> В “стос” должен уметь играть каждый блатарь <…>. Второй игрой — первой по распространенности — является “бура” — так называется блатарями “тридцать одно”. Схожая с “очком”, бура осталась игрой блатного мира. В “очко” воры не играют между собой. Третья, самая сложная, игра с записью — это “терц” — вариация игры “пятьсот одно”. В эту игру играют мастера, вообще “старшие”, аристократия блатного мира, те, что пограмотней. Все карточные игры блатарей отличаются необыкновенно большим количеством правил. Эти правила нужно хорошо помнить, и тот, который лучше помнит их, выигрывает».
Карточные игроки подчинялись строгим законам. Игра велась «на интерес»: на кон ставили деньги, табак, алкоголь, одежду и другие полезные в местах заключения предметы. Иногда вместо игорной ставки проигравший должен был совершить глупое, позорное действие, например спать сидя или собрать тысячу тараканов. Строго запрещалось играть на постельное белье и продовольственный паек — провинившиеся несли жестокое наказание. Игровой долг считался священным и подлежал возврату при любых обстоятельствах. Просрочка в погашении долга признавалась недопустимой и каралась со всей строгостью воровского закона. Не менее серьезным нарушением являлось мошенничество в карточной игре. Обман соратника по криминальной среде пресекался быстрым и суровым возмездием.
Нарушитель общепринятых правил подвергался жестоким побоям, в ходе которых он лишался возможности защищаться и оказывать сопротивление. Как правило, избиение проводилось публично группой физически крепких уголовников. Такое наказание применялось за отказ возвращать карточный долг на основании запроса потерпевшей стороны. Побои длились до тех пор, пока получатель долга не остановит избиение. В этом случае карточный долг считался погашенным, а должник опускался на дно преступной иерархии. Путь в «подвал уголовного мира» также ожидал того, кто стал жертвой полового насилия в виде санкции за нарушение карточных законов. Помимо насильственных мер, в качестве наказания провинившегося заставляли набить наколку позорящего содержания. К примеру, татуировка козла с картами могла сопровождаться словами «Я играю как козел». Для большего эффекта наколки могли нанести на щеки, лоб или ягодицы.
Уголовный жаргон (арго)
Специфика преступного мира отразилась на речевом общении его участников. В разговоре они использовали особый язык, который был незнаком сторонним людям. Словари уголовного арго содержат несколько тысяч слов и выражений, среди которых различают общеупотребительную лексику, присущую каждому уголовнику, тюремное арго, имеющее хождение в местах заключения, и специализированные диалекты, принятые в общении отдельных групп преступников (карманников, шулеров, конокрадов и т. д.). Будучи частью речевой культуры, уголовный жаргон оказал влияние на развитие языка в целом. Наиболее употребляемые слова проникли в бытовую лексику и стали использоваться в повседневной речи большого количества людей. Такие слова, как «бабки», «беспредел», «косяк», «стукач», «наезжать», и другие сначала зародились в криминальной среде и только потом попали в широкое употребление.
Своеобразие уголовного языка прослеживалось на Руси с давних времен. Воры и разбойники использовали особые слова и выражения для обозначения преступных действий и понятий. Характерным примером являлась речь волжских разбойников. Исследователь уголовного жаргона М. А. Грачев обнаружил в письменных памятниках XV–XIX вв. около 40 слов и фраз волжских речных пиратов. Выражение «по реке волна прошла» означало послана погоня, «притон» — тайная пристань, «сарынь на кичку» — бить всех, «пустить красного петуха» — поджечь дом и т. д. и т. п. Помимо волжских разбойников, уголовной лексикой обзавелись московские мошенники (карманники), лесные разбойники и другие преступные группы, которые активно перенимали друг у друга жаргонные слова и выражения.
В XVIII веке впервые появились записи уголовного арго. Они остались в жизнеописаниях мошенника, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ивана Осипова по прозвищу Ванька Каин, принадлежавших перу бытописателя М. Комарова и неизвестных авторов. Описываемые события происходили в середине XVIII века, к этому периоду относилась и уголовная лексика, использованная в этих произведениях. Тайная канцелярия называлась «стукалов монастырь», тюрьма — «каменный мешок», часовой — «гремло», воры — «купцы пропалых вещей», застенок — «немшоная баня». В повести о Ваньке Каине впервые в литературе было запечатлено тайное послание. Передавая закованному в цепи Каину калачи с запеченными внутри отмычками, его соратник Камчатка проговорил зашифрованную фразу на воровском языке: «Трека калач ела, стромык сверлюк страктирила». Сообщение означало: «В калаче есть ключ для отпирания цепи».
Истоки современного уголовного жаргона следует искать в языке торговцев-коробейников XIX века. Они ходили из города в город и продавали товары с лотков, корзин, тележек и просто с рук. Бродяжный образ жизни сформировал своеобразные привычки, манеры и речевые особенности. Таких торговцев называли офенями (афенями), а используемый ими язык — феней. Происхождение офеней по настоящее время неясно. Их связывали с бежавшими в русские земли из захваченной турками Византии греческими переселенцами XV века, странствующими скоморохами, ремесленниками, купцами и паломниками. Бродячие торговцы всегда имели тесные контакты с уголовным миром. Преступники их грабили, лишали товаров и денег. Но не менее часто торговцы помогали преступникам, наводили их на прибыльные места. Воры и разбойники предсказуемо включили бродяжническую лексику в свою «блатную музыку».
Словарный запас уголовной фени пополнялся за счет заимствований из языков этнических и профессиональных групп. Наиболее активное смешение происходило в оживленных криминогенных городах и тесном тюремном сообществе, где собирались в «одном котле» представители различных групп. Крупные пласты слов влились в уголовный жаргон из еврейского («ксива, «мусор, «кипиш»), немецкого («шнифер», «фраер», «шухер»), тюркских («шалман», «бурма», «шмон»), украинского («хомка», «ховать»), английского («гирла», «мани»), польского («марвихер», «капать») языков. Часть лексики попала из профессиональных арго: например, фраза «толкать порожняк» пришла из речи шахтеров, а слово «волына» — из казачьего диалекта. Так преступный жаргон вбирал в себя слова и выражения, присущие различным культурам и языкам, перерабатывал их, наделял своим смыслом и преподносил как самостоятельную ценность.
В литературе высказывались различные точки зрения на причины появления «блатной музыки». Называлась необходимость использования тайного языка, известного только в преступной среде. На нем было безопасно распространять сведения и планировать преступные операции. Также указывалось, что замысловатая лексика позволяла быстро вычислять агентов, внедренных властями в криминальное сообщество. Они просто не проходили проверку на знание уголовного языка. Наиболее же правдоподобной причиной называлось стремление преступников обособить свой мир и поставить его в противовес обычной жизни. В частности, этот взгляд поддерживал исследователь русской культуры Д. С. Лихачев: «Воровская речь должна изобличать в воре “своего”, доказывать его полную принадлежность воровскому миру наряду с другими признаками, которыми вор всячески старается выделиться в окружающей его среде <…>».
Жесты, перестук, тюремная почта
Речевой коммуникации призваны помочь особые жесты, мимика и телодвижения. Жесты позволяли выразить слова, которые по какой-либо причине было невозможно произнести вслух, например, во время очных ставок или тюремных проверок. Изображение раскрытыми ладонями буквы «Т» означало оповещение о серьезности выдвинутых обвинений («крышка»). Сжатая рука с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем, резко поднесенная к горлу, говорила о приближающейся опасности. Движение двумя пальцами по воротнику — верный знак того, что приближается работник правоохранительных органов. Часть жестов применялась вместо табуированных слов: наган, бандитизм, стрельба, грабеж и подобные запрещенные слова заменялись условленными жестами.
Самым известным криминальным жестом считается коза, или распальцовка — сжатый кулак с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем. В уголовной среде он обозначал намерение нанести вред, сопровождался угрозой выколоть глаза и носил оскорбительный характер. При этом пальцы уголовной козы направлялись на соперника, как будто бы пытаясь реализовать угрозу. С начала 1990-х гг. этот жест переняли бандиты и рэкетиры новой волны, которые стремились подражать старым преступным порядкам. Наряду с этим он стал широко использоваться в молодежной рок-культуре как подражание западным веяниям.
Использование речи и жестов существенно ограничивалось в тюрьмах и колониях, где преступный контингент разделялся на группы, камеры, отряды. Поэтому в тюремных условиях появились специальные способы передачи информации. Одним из них стало перестукивание, когда обитатели соседних камер с помощью ударов по стенам, трубам центрального отопления или канализации передавали друг другу зашифрованные сообщения. Для шифровки использовались известные системы кодирования (азбука Морзе) или свои условленные обозначения. На практике широко применялись таблицы, в которых русский алфавит записывался в несколько пронумерованных строк. При этом каждая буква слова передавалась выстукиванием номера строки и номера места в строке, которое эта буква занимала в таблице. Такой способ переговоров применялся еще декабристами, заключенными в Петропавловскую крепость за участие в вооруженном восстании.
Еще одним хитроумным средством передачи сообщений являлась так называемая тюремная почта. Она представляла собой систему веревок, связывавших несколько камер в единую транспортную сеть. Веревки проходили через окна, отверстия в стенах и даже сквозь канализационные трубы. Система позволяла закрепить груз в одной камере и перетащить его нужному адресату. Таким образом заключенные обменивались сигаретами, чаем и другими необходимыми товарами. С помощью веревок могли перетаскивать тюремные послания — малявы, ксивы или воровские прогоны. Последние являются наиболее важными сообщениями в воровской среде. В прогонах воры озвучивали всем арестантам правила поведения, свое решение или точку зрения на отдельные вопросы преступной жизни. Тюремная почта превращала место заключения в единое информационное пространство.
Криминальные песни
Уголовная песенная культура, будучи частью фольклорной традиции, имеет давнюю историю. Она сформировалась в недрах преступных групп по канонам народной песенной культуры. Как и народная музыка, разбойные песни — продукт коллективного творчества множества людей. Песни передавались из поколения в поколение путем устного воспроизведения, непрерывно обрастая новыми деталями и сюжетами. В них широко представлены мотивы воровского товарищества, несправедливого наказания, рассуждений о смысле жизни, несчастливой любви, тяжести бунтарской доли. Нередко уголовная лирика романтизировала главного героя — разбойника, бунтаря — и вместе с ним идеализировался преступный образ жизни. Сквозь века криминальная культура сохранила основные мотивы и направленность песенного творчества.
Одной из первых записей уголовного фольклора является песенный цикл о Степане Разине. Песни повторяют народные представления о главе казачьего восстания как удалом воине, защитнике обездоленных и борце с обидчиками простого люда. Разбойные походы Разина преподносятся в виде его достижений: «Судари мои, братцы, голь кабацкая! Поедем мы, братцы, на сине море гулять, разобьемте, братцы, басурмански корабли, возьмем мы, братцы, казны сколько надобно». Убийство астраханского воеводы расценивается как справедливое возмездие: «Буйну голову срубили с губернатора, они бросили головку в Волгу-матушку; сами молодцы ему тут насмехалися: “Ты добре, ведь, губернатор, к нам. Строгонек был, ты, ведь, бил нас, ты губил нас, в ссылку ссылывал, на воротах жен, детей наших расстреливал!”» Песни воспевают преступную удаль разинцев, но открещиваются от разбойничьего именования: «Мы не воры, не разбойнички, Стеньки Разина мы работнички, есауловы все помощнички. Мы веслом махнем — корабль возьмем, кистенем махнем — караван собьем, мы рукой махнем — девицу возьмем».
«Разинский» репертуар был положен в основу песенного цикла о другом одиозном казачьем бунтаре — Емельяне Пугачеве. Например, повторялся разинский мотив спора с астраханским губернатором, хотя и не завершившегося кровавым исходом. Как и в песенном цикле о Разине, народ воспевал разгул казачьей вольности против помещиков и царских властей. В одной из песен на вопрос графа Панина, много ли он перевешал князей и бояр, Пугачев самодовольно ответил: «Перевешал вашей братьи семьсот семи тысяч. Спасибо тебе, Панин, что ты не попался: я бы чину-то прибавил, спину-то поправил, на твою бы на шею варовинны вожжи, за твою-то бы услугу повыше подвесил». Несмотря на преобладание хвалебных выражений, Пугачева в ряде песен показывали злодеем и убийцей, называя вором, собакой, проклятым человеком.
Особенным песенным сводом о ворах и разбойниках XVIII века является корпус песен, посвященных Ваньке-Каину. Их записал М. Комаров — автор романа о знаменитом московском воре и сыщике. Затем от издания к изданию количество песен варьировалось от 54 до 64. Они рассказывали о разудалом сыщике-грабителе, который с располагающей легкостью отнимал деньги у богатых и отдавал их бедным. Главный герой песен представлял собой тип народного вора, который в речи и делах был прост, весел и задорен. Именно поэтому в народе «Каиновы песни» пользовались особой популярностью. По версии составителя Толкового словаря живого великорусского языка В. И. Даля к произведениям о Ваньке Каине относится известная песня «Не шуми, мати, зеленая дубровушка»: «Эта песня сложена, и слова и голос, известным разбойником Ванькою Каином и принадлежит, несомненно, к числу истинно народных песен, сочиненных без всяких познаний умозрительных в искусстве пиитики и генерал-баса, но вытесненных избытком чувств из груди могучей, из души глубокой, воспрянувшей при обстоятельствах необыкновенных».
В XIX веке разбойные песни дали начало новому песенному жанру — блатной песне. Они формировались в криминальной среде главным образом среди обитателей тюрем, каторг и острогов. Отбывавший заключение в Омском остроге в 1850–1854 гг. Ф. М. Достоевский в произведении «Записки из Мертвого дома» использовал разные жанровые образцы каторжного фольклора: пословицы, поговорки, устные рассказы и собственно песни. Их называли «песнями воли и неволи», «каторжными», «острожными». Тюремная лирика преимущественно содержала композиции, близкие к песням-жалобам, песням-думам и утешным песням. В них звучали жалобы арестантов на тяжкую судьбу, их думы о свободе или побеге на волю и утешения о былых разбойных подвигах. В начале XX века уголовный песенный жанр вышел на широкую публику и получил название блатной песни. Сильное влияние на него оказал городской романс своими сюжетами, композицией, мелодикой. Большой популярностью среди слушателей пользовались песни «Гоп со смыком», «С одесского кичмана», «Цыпленок жареный», «Купите бублички», «Постой, паровоз» и другие.
Но самой узнаваемой блатной песней стала «Мурка», в которой рассказывается о несчастной судьбе гордой и смелой бандитки Мурки. Песня появилась в 1920-х гг. в криминальной среде, а уже в 1930-х гг. ее повсеместно распевали и молодежь, и интеллигенция. Сюжет песни оказался необычным. Главная роль отводилась женщине-участнице бандитского сообщества, которую боялись даже злые уркаганы. Под тяжестью преступной жизни она не выдержала и выдала воровские планы властям (легавым). В отместку за предательство бандиты расправились с ней в темном переулке. Такой сюжетный каркас стал основой для многочисленных версий песни, в которых добавлялись отдельные сюжетные линии, детали и авторские оценки. Во второй половине XX века «Мурка» вошла в репертуар исполнителей из эмигрантской и советской подпольной среды. А мелодия «Мурки» прозвучала в эпизоде телефильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 года. Новая волна популярности нахлынула в 1990-х гг., когда блатные песни вышли из подполья и стали звучать на широкой эстраде.
В постсоветское время блатные песни, наряду с городским романсом, некоторыми военными и эмигрантскими песнями, составили целое направление в музыкальном мире, получившее название русский шансон. Это слово было заимствовано из французского языка, где оно обозначает жанр авторской реалистической песни. В России шансонье приобрели широкую известность и признание. Блатные песни и шансон в разное время исполняли Леонид Утесов, Марк Бернес, Аркадий Северный, группа «Братья Жемчужные», Михаил Шуфутинский, группа «Лесоповал», Вика Цыганова, Михаил Круг, Стас Михайлов и другие. В этом жанре проводят песенные конкурсы, вручают премии, вещают радиостанции и по сей день.
Клятвы и проклятия
В криминальной культуре клятвы и проклятия играли заметную роль. С их помощью достигался сильный словесный эффект на поведение давшего клятву и статус адресата проклятия. Эти обычаи, по всей видимости, были усвоены из религиозной среды, где они определяют высшую степень веры и отвержения. В криминальной культуре клятва и проклятие хотя и занимали полярные позиции, но одинаково направлены на сплочение участников преступного мира вокруг лидера, воровских законов, правил, идей. Различались только инструменты достижения единства. Клятва была призвана позитивно оценить готовность испытуемого следовать воровской идее, в то время как проклятие служило примером негативного опыта в назидание всем окружающим. Клятвы и отчасти проклятия были популярны в среде несовершеннолетних преступников, где цель сплочения неопытных подростков и молодежи особенно актуальна.
Как правило, клятва носила суровый, бескомпромиссный характер, приобретала силу закона и становилась обязательной для исполнения. На уголовном жаргоне дать клятву означало божиться, нарушить клятву — пробожиться. Такая божба сопровождалась словесной формулой, которая указывала на важное значение данных обещаний. Среди таких выражений использовались: «Век воли не видать», «Клянусь зоной», «Легавым буду», «Слово пацана» и другие варианты. Тематика самих клятв зависела от условий, в которых оказался испытуемый. В этом смысле клятвы можно разделить на 3 категории: общие, когда уголовник клялся следовать воровским законам и правилам, частные, в которых преступник божился, к примеру, вернуть долг или выполнить задание, и проверочные, когда обвиняемый в нарушении правил заверял, что нарушений не допускал. Невыполнение клятвы (пробожка) влекло понижение в преступной иерархии, применение физического или морального насилия.
Проклятие состояло в пожелании другому лицу или его близким вреда здоровью и других лишений. Этим достигалась цель нравственно подавить проклинаемого, обесчестить его перед остальными уголовниками. Поэтому проклятия выражались в крайне непристойных выражениях и зачастую были направлены не только против самого лица, но и могли касаться его ближнего круга родственников, особенно матери. Обмен проклятиями мог перерасти в словесный поединок, в ходе которого соперники стремились унизить и опорочить друг друга. Часто поединки проходили при свидетелях. Побеждал тот, кто в глазах присутствующих выглядел наиболее убедительно. Участвовать в словесных состязаниях могли только равные друг другу соперники. Отвечать на проклятие занимающему более высокое положение в преступной иерархии запрещалось. Поражение в таком поединке не всегда сопровождалось наказанием, хотя при этом репутация проигравшего могла сильно пострадать. Его положение могло стать настолько неустойчивым, что он мог опуститься на нижние уровни преступной пирамиды.
Алкоголь, наркотики, чифирь
Алкоголь и наркотики в преступной среде служили средством повысить единство криминалитета и разнообразить свой досуг. В местах лишения свободы необходимость в этом ощущалась еще сильнее. Несмотря на жесткий запрет передавать на зону запрещенные товары, алкоголь и наркотики различными путями все равно попадали в руки заключенных. Распространенной практикой считалась покупка запрещенной продукции через персонал тюрьмы или колонии. Рядовые сотрудники охраны зачастую передавали заказанный товар по сходной цене. Также товары проносили родственники заключенных при намеренном попустительстве охраны: маскировали в посылках, передавали во время свиданий с близкими. Кроме того, сидельцы могли наладить кустарное производство алкоголя, собрав нужные ингредиенты, емкости и материалы прямо в исправительном учреждении.
Роль ежедневного тонизирующего напитка выполнял чифирь (чифир) — высококонцентрированный чай. Он повышал тонус организма, вызывал прилив сил и чувство эйфории. В больших количествах напиток оказывал действие, сходное с наркотическим опьянением. Систематическое употребление приводило к устойчивой зависимости и синдрому «ломки». Высокая концентрация чая достигалась долгим кипячением заварки в ограниченном объеме воды. Для приготовления напитка заключенные использовали доступные электроприборы (электроплиты, кипятильники), а в их отсутствие — самодельные электроды или просто открытый огонь. Продукт, достигший половинной крепости чифиря, назывался купец или купчик. Готовый напиток пили на голодный желудок небольшими глотками, пуская общую кружку по кругу.
Распространение криминальной идеологии
Элементы уголовной субкультуры так или иначе проникали в обыденную жизнь страны. Этому способствовали освобождение представителей криминальных сообществ из мест лишения свободы и последующая интеграция в российское и советское общество. В результате крупных амнистий 1950-х г. и начала 1990-х гг. несколько сотен тысяч заключенных выходили на свободу, неся с собой свойственные им ценности и модели поведения. На воле они передавали другим людям жаргонные слова и выражения, привычку играть в карты, тюремные песни и многие другие особенности и порядки. Со временем уголовщиной «заражалось» все больше рядовых граждан, находя в этом свой интерес и привлекательность.
Помимо естественного проникновения уголовной субкультуры, криминальный мир становился центральной темой в образцах официального и подпольного искусства. Внимание преступной тематике в своих произведениях уделяли «лагерные» писатели А. И. Солженицын и В. Т. Шаламов. Блатной язык и уголовные мотивы звучали в стихах В. С. Высоцкого, А. Я. Розенбаума и многих других авторов. В художественных фильмах появлялись характерные герои-уголовники и эпизоды преступной жизни. В советский период такая тематика лишь отрывками доходила до массового зрителя и читателя. Но с начала 1990-х гг. после снятия идеологических оков страну захватила эпоха шансона, криминальной прозы и кинофильмов. В массовой культуре эти произведения заняли прочное место и нашли свою аудиторию.
Библиография
1. Агильдин В. В. Организованная преступность: понятие, признаки, вопросы, требующие разрешения // «Всероссийский криминологический журнал», 2013, № 3.
2. Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина. М., 2012.
3. Акельев Е. В. Сыскной приказ (1730–1763 г.) — центральный орган уголовной юстиции Российской империи // Проблемы предупреждения и борьбы с преступлениями и иными правонарушениями: материалы Всероссийской научно-практической конференции. Новосибирск: Новосибирский государственный университет экономики и управления «НИНХ», 2012.
4. Александров Ю. К. Очерки криминальной субкультуры. — М.: «Права человека», 2001.
5. Анисимков В. М. Россия в зеркале уголовных традиций тюрьмы. — Санкт-Петербург: «Юридический центр Пресс», 2003.
6. Ахмедов Ч. Н. Уголовно-правовая и криминологическая характеристика конокрадства в России // «Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России», 2016, № 2 (70).
7. Белгориц-Котляровский Л. О воровстве-краже по русскому праву. — Киев, 1880.
8. Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961.
9. Биггарт Джон. Спорное дело о наследстве Николая Павловича Шмита // «Экономическая политика», 2019, № 6.
10. Богданов С. В. Власть и экономическая преступность в Советской России (1917–1941) // «Историко-экономические исследования», 2012, Т. 13, вып. 2–3.
11. Богданов С. В. Организованная преступность в экономической сфере СССР в 1930–1950-е годы: особенности воспроизводства, масштабы, формы проявления / С. В. Богданов, А. Л. Репецкая // «Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права», 2011, № 4.
12. Брейтман Г. Н. Преступный мир: очерки из быта профессиональных преступников. — Киев: Тип. Губ. правл., 1901.
13. Бронников А. Г. Татуировки заключенных, их классификация и криминалистическое значение. Альбом. — М. Типография издательства ЦС «Динамо», 1980.
14. Брюханов И. В. Правоохранительная деятельность против уголовного бандитизма на территории Иркутской губернии и Иркутского округа в 1920-е гг. // «Сибирский юридический вестник», 2009, № 3.
15. Весин Л. Конокрадство, его организация и способы борьбы с ним населения // Труды императорского Вольного экономического общества. 1885 г. — Т. 1. — С.-Петербург: Тип. т-ва «Общественная польза». 1885.
16. Виватенко С. В., Сиволап Т. Е. Бурлачество как особое социально-экономическое явление в истории России // «Петербургский экономический журнал», 2018, № 3.
17. Водолазский Б. Ф., Вакутин Ю. А. Преступные группировки. Их традиции, обычаи, «законы»: («Прошлое и настоящее») — Омск, 1979.
18. Военно-статистический сборник / составлен под общею редакциею Г. Ш. генерал-майора Н. Н. Обручева, управляющаго делами Военно-ученаго комитета и профессора военной статистики. — С.-Петербург: в Военной тип., 1867. Вып. 4, отд. 2: Россия. 1871.
19. Воробьев А. В. Разбойный приказ в XVI — начале XVII века: эволюция, руководство и административная практика. «Российская история». № 1. 2012.
20. Восстание Емельяна Пугачева: Сб. документов / Подгот. к печати проф. М. Мартыновым. — Л.: ОГИЗ. Соцэкгиз. Ленингр. отд-ние, 1935.
21. Вышинский А. Я. Революционная законность на современном этапе. Изд. 2-е, перераб. — М., 1933.
22. Галеотти М. Воры. История организованной преступности в России. — Москва: «Индивидуум», 2019.
23. Гамидуллаева Х. С. Уголовная ответственность за хищение социалистической собственности в СССР в 1930 1940-х гг. // «Ленинградский юридический журнал», 2007, № 4.
24. Глазьев В. Н. Власть и общество на Юге России в XVII веке: противодействие уголовной преступности. Воронеж, 2001.
25. Глонти Г., Лобжанидзе Г. Профессиональная преступность в Грузии (воры в законе). — Тбилиси, 2004.
26. Головкин Р. Б., Ерин Д. А. Правоохранительные органы СССР на защите экономических интересов социалистического государства (1934–1941 гг.) // «Вестник Нижегородской академии МВД России», 2019, № 2.
27. Грачев М. А. От Ваньки Каина до мафии. Прошлое и настоящее уголовного жаргона. — СПб., 2005.
28. Гиль С. К. Шесть лет с В. И. Лениным. Воспоминания личного шофера — М.: «Молодая гвардия», 1957.
29. Гиляровский В. А. Мои скитания: Повесть бродяжной жизни. — Москва: «Федерация», 1928.
30. Дело банды Леньки Пантелеева // Журнал «Суд идёт», 1925 г.
31. Дорошевич В. М. Сахалин. Каторга. — М., 1907 г. Ч. 1.
32. Жирнов Е. П. Дело о всероссийском хулиганстве // Журнал «Коммерсантъ Деньги», № 6 от 17.02.2014.
33. Засосов Д. А., Пызин В. И. Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков: Записки очевидцев. — М.: «Молодая гвардия», 2003.
34. Рагунштейн А. Г. За три моря за зипунами. Морские походы казаков на Черном, Азовском и Каспийском морях. — М.: «Вече», 2015.
35. Кисин С. В. Ростов-папа. История преступности Юга России. — М: АСТ, 2019.
36. Козлов В. В. Стиляги. Молодые, смелые, свободные. — Издательство «Амфора», 2015.
37. Козырев М. Подпольные миллионеры: вся правда о частном бизнесе в СССР. — Москва: «Эксмо», 2012.
38. Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени М., 2016.
39. Коршунков В. А. На дорогах и по рекам: разбойники и память о них в Вятском крае // «Вестник гуманитарного образования», 2021, № 1 (21).
40. Кошко А. Ф. Очерки уголовного мира царской России: Воспоминания б. нач. Моск. сыскной полиции и заведующего всем уголовным розыском Империи — Репринт. воспроизведение изд. 1926–1929 гг. — М.: «Столица», 1992.
41. Кравчинский М. Э. История русского шансона. — М: «Астрель», 2012.
42. Краткий обзор средств сообщения в Вятской губернии / Сост. П. Наумов. Вятка: «Типолитография М. М. Шкляевой», 1908.
43. Крестьянская война под предводительством Степана Разина. — М.: «Издательство Академии Наук СССР», 1954–1962.
44. Кузнецов Д. Е. Проявления бандитизма в Западной Сибири в 1925–1935 гг. // «Мир науки, культуры, образования», 2014, № 5 (48).
45. Куликова С. Г. Женская преступность в России второй половины XIX — начала XX веков: взгляд справа // «Вестник Московского университета МВД России», 2014, № 10.
46. Лебедев В. И. Булавинское восстание (1707–1708). М., 1967.
47. Лихачев Д. С. Черты первобытного примитивизма воровской речи, Язык и мышление — Le langage et la mentalité, № III–IV, Москва — Ленинград: «Издательство Академии наук СССР», 1935.
48. Лобанов А. В., Широков Г. Г. История полиции России. — СПб.: Северо-Западный институт повышения квалификации ФСКН России, 2015.
49. Лубянка: обеспечение экономической безопасности государства: [сборник] / [гл. ред. и сост. В. А. Ставицкий]. — Изд. 2-е. — Москва: Моя Россия: «Кучково поле», 2005.
50. Лунеев В. В. Преступность XX века: мировые, региональные и российские тенденции. — Изд. 2-е, перераб. и доп.; Wolters Kluwer Russia, 2005.
51. Лурье Л. Я. Как ловили Леньку Пантелеева. Журнал «Огонёк», № 48 от 03.12.2012.
52. Лурье Л. Я. Хулиганы старого Петербурга // «Неприкосновенный запас», 2000, № 3.
53. Лядов А. О. Уголовный сыск в дореволюционной России (Историко-правовой аспект): Дис. канд. юрид. наук: 12.00.01: СПб., 1997.
54. Мальчук О. И. История развития феномена «вор в законе» // Пробелы в российском законодательстве, 2018, № 5.
55. Манько А. В. Коррупция в России: особенности национальной болезни. — Москва: «Аграф», 2012.
56. Маньков А. Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. СПб., 2002.
57. Маньков А. Г. Уложение 1649 г. Кодекс феодального права. Л., 1980.
58. Материалы для уголовной статистики России: исследования о проценте ссылаемых в Сибирь: [в 2 ч.] / [соч.] Е. Анучина; Изд. Тобольского губернского статистического комитета. — Тобольск: В тип. Тоб. губ. правления, 1866.
59. Мозохин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности, 1918–1953: [монография] — Москва; Жуковский: «Кучково поле», 2006.
60. Нилов А. Цеховики. Рождение теневой экономики. — Санкт-Петербург: «Вектор», 2006.
61. Овчинский В. С. «Русская мафия»: мифы и реальность / Криминология: учебное пособие. Г. И. Богуш и др.; под ред. Н. Ф. Кузнецовой. М., 2007.
62. Остроумов С. С. Преступность и ее причины в дореволюционной России. — М.: Изд-во МГУ, 1980.
63. Петров А. В., Девятов В. Ю. Полиция и общество в Российской Империи начала XX века // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Право, 2011, № 40 (257).
64. Пирожков В. Ф. Законы преступного мира молодежи (криминальная субкультура). — Тверь: «Приз», 1994.
65. Пыхалов И. В. «Закон о пяти колосках» // Terra Humana: Научно-теоретический журнал. — Санкт-Петербург, 2011, № 4.
66. Раззаков Ф. И. Бандиты семидесятых: 1970–1979. — М.: «Эксмо», 2009.
67. Рассказов Л. П., Рассказов В. Л. Специфика образования и деятельности подразделений уголовного сыска в провинциальных городах Российской империи до учреждения общероссийской системы сыскной полиции в 1908 г. // «Общество и право», 2018, № 3 (65).
68. Рассказов Л. П., Рассказов В. Л. Возникновение и функционирование сыскной полиции Санкт-Петербурга (1866–1881 гг.) // «Вестник Краснодарского университета МВД России», 2018, № 2 (40).
69. Рассказов В. Л. Закон «Об организации сыскной части» от 6 июля 1908 года: недостатки и достоинства в регламентации деятельности сыскных отделений в системе общероссийского уголовного розыска // «Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного аграрного университета», 2015, № 107.
70. Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Историко-бытовые очерки IX–XIII вв. М. — Л., 1966.
71. Сборник ухищрений и уловок, употребляемых контро-бандирами, пассажирами и прочими лицами при незаконном водворении товаров в пределы России. — Санкт-Петербург, 1872.
72. Сидоров А. А. Великие битвы уголовного мира. История профессиональной преступности Советской России. Книга первая (1917–1940 г. г.). — МарТ, 1999.
73. Сидоров А. А. Песнь о моей Мурке: История великих блатных и уличных песен: «Мурка», «Гоп со смыком», «С одесского кичмана», «Цыпленок жареный», «Купите бублички», «Постой, паровоз» и др. — М.: ПРОЗАиК, 2010.
74. Соломон П. Советская юстиция при Сталине. — М., 1998.
75. Сонин В. В., Шабельникова Н. А. Особенности противодействия бандитизму на Дальнем Востоке в 1920-е годы: исторический опыт // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, 2012, № 1 (17).
76. Сумин А. В. Система лишения свободы России в конце XV–XVII в. // Выхоря С. С., Сумин А. В. (Ред.) Очерки истории уголовно-исполнительной системы: монография. Иваново, 2019. С. 175–186.
77. Твердюкова Е. Д. Комиссионная торговля в Советской России — СССР (1917–1991) // «Вестник С.-Петерб. ун-та». Сер.2: История, 2013, Вып. 4.
78. Твердюкова Е. Д. Судебная практика по делам о хищении вверенного имущества в советской торговле в 1930-х годах // «Ленинградский юридический журнал», 2008, № 1.
79. Тишков С. В., Алабердеев Р. Р., Латов Ю. В. История борьбы в СССР с хищениями социалистической собственности (к 70-летию ОБХСС/ДЭБ) // «Историко-экономические исследования», 2007, № 1, Т. 8.
80. Трубицына В. В. Народные тюремные песни и их жанровые модификации в литературе XIX–XX веков // «Пушкинские чтения», 2012, № XVII.
81. Усенко О. Г. О сущности и хронологических рамках ушкуйничества // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Мат-лы науч. конф., 11–13 ноября [1999 г.]. Великий Новгород: НовГУ, 1999. Ч. 1. С. 48–54.
82. Фильштинский И. М. Мы шагаем под конвоем: рассказы из лагер. жизни. — Н. Новгород: ДЕКОМ, 2005.
83. Хабаров А. И. Россия ментовская. — М.: «ЭКСМО-пресс», 1998.
84. Холодов С. История ОБХСС и экономическая преступность в России в XX веке. — Москва; Берлин: «Директмедиа Паблишинг», 2021.
85. Христюк А. А. Понятие и признаки организованной преступности. Организованная преступная деятельность // «Вестник Томского государственного университета», 2010, № 335.
86. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Тома четырнадцатый — пятнадцатый. Из Сибири. Остров Сахалин. (1890–1995). — М.: «Наука», 1987.
87. Чирков А. Ю. Средства общения преступников, жесты и телодвижения // «Вестник Удмуртского университета». Серия «Экономика и право», 2014, № 1.
88. Чистяков Н. Ф. По закону и совести. — Москва: «Воениздат», 1979.
89. Шагланов А. Н. Борьба с бандитизмом в Омской губернии в 1922–1925 гг. // «Омский научный вестник», 2011, № 3 (98).
90. Шалагин А. Е., Хрусталева О. Н. Тюремный фольклор в контексте криминальной субкультуры // «Вестник Казанского юридического института МВД России», 2017, № 4 (30).
91. Шаламов В. Т. Очерки преступного мира / Собрание сочинений: В 6 т. + т. 7, доп. М., 2013. Т. 2.
92. Шаламов В. Т. Жульническая кровь (1959) / Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. — М.: Художественная литература, «Вагриус», 1998.
93. Шокарев С. Ю. Повседневная жизнь средневековой Москвы. М., 2012.
94. Экспертные заключения по установлению памятных дат подразделений центрального аппарата МВД России: сборник / Потёмкин И. А. и др. — М.: Академия управления МВД России, 2020.
* * *