Удобными местами для совершения краж с повозок были также мосты. В октябре 1741 года в Сыскной приказ из полиции привели «фабричного» Авраама Степанова сына Звезду «для следствия с подлинным делом в обрезании проездом на дороге им… на Каменном мосту скрыни^{54} деревянной из-за коляски, при которой имелось три кулька да мешок с пожитками Вятского драгунского полку поручика Матвея Чертова». Как следует из показаний десятских, стоявших «на карауле у рогатки на Кузмодемьяновской улице близ фартины», «после обеден» мимо них проехал в коляске поручик, а мгновение спустя они услышали крики разных людей, «что де позади коляски ево обрезал оной приводной в полицию деревянную скрынку, три кулька да мешек». Одновременно мимо их поста поспешно прошел подозреваемый, таща деревянную скрыню и кульки. Когда караульные попытались его остановить, он «тою скрынь, кульки и мешок бросил было за мост в воду». Вещи из реки достали и вместе со злоумышленником отправили в Московскую полицмейстерскую канцелярию[497].

Яузский мост облюбовал наш старый знакомый Иван Харахорка. На допросе в Сыскном приказе он рассказал об одной из совершённых здесь краж: «…в прошлом 744-м году перед праздником Рождества Христова в сочельник… ходил он, Иван, на Яуской мост, чтоб у проезжих людей из возов красть что ни на есть, и в то время вечеру из-за Яуских ворот по Яускому мосту ехал в Таганку незнаемо какого чину в санях на одной лошади, и он, Иван, у того человека сзади из саней взял кражей войлок белой овечий, подушку полупуховую да три рубашки тонкие с манжеты, два галстука»[498].

Для преступников, специализировавшихся на кражах с повозок, интерес представляли главным образом перевозимые в них всякого рода крупногабаритные предметы: подголовки, мешки, сундуки и пр. Переноска краденого на большие расстояния была невозможна, поскольку могла вызвать подозрения окружающих. Поэтому довольно часто «мошенники» совершали такие преступления вблизи от своего жилища. Воспитанники Московской гарнизонной школы, стащив вещи с телеги, коляски или саней у Варварских ворот, прятали их либо в школе, либо под Варварским мостом. Иван Харахорка неспроста предпочитал «облегчать» повозки на Яузском мосту и близлежащих улицах — он проживал за Яузскими воротами в приходе церкви Симеона Столпника у «фабричного» Леонтия Михайлова, снимавшего угол на дворе капрала Семена Любавского. Степан Жижин и его сообщники, воровавшие на Таганке с телег деревенских мужиков мешки с мукой и крупами, обитали в то время «в Таганке в Пустой улице в приходе церкви Воскресения Христова… у полотнянщика Якова Степанова без поручной записи». Беглый солдат Василий Шапошников и школьник Николай Котенев, совершавшие кражи с повозок у Покровских ворот, жили «близ Покровских ворот в печуре». Другой беглый солдат, Максим Попов, осенью 1745 года с «товарищами» снимавший вещи с повозок «за Яузскими вороты в Таганке», ютился «в той Таганке на берегу в шалаше»[499].

Добыча «мошенников», совершавших кражи с транспортных средств, могла быть самой различной. Так, посадский человек Максим Клест с «товарищами» осенью 1741 года «в Таганке у проезжих незнаемо какова чина у людей с возу украл два кавтана серых, и один кавтан он, Максим, продал по сему делу приводному слепому Андрею Федулову, взял двадцать пять копеек, а продал ему заведомо, что краденое, а другой кавтан продал… табашнику Ивану Андрееву, взял десять алтын, а продал заведомо, что краденое»[500]. Таким образом, доход Клеста от этой кражи после сбыта вещей составил 55 копеек — сумму немалую, превышавшую размер месячной зарплаты «фабричного».

Но другие «мошенники», охотившиеся за поклажей саней, колясок и карет, в которых проезжали знатные господа, могли рассчитывать на более существенную добычу. Так, в 1741 году служитель вдовы-подполковницы Марии Федоровны Загряжской подал в Московскую полицмейстерскую канцелярию челобитье, в котором заявил: «…октября ж де 3 дня ехал он за госпожой своей на Каменном мосту, и на том де мосту воровские люди обрезали из-за коляски ларец с платьем, в котором имелось того разного платья по цене на тритцать семь рублев на девяносто копеек». В декабре того же года явочное челобитье подал канцелярист Сыскного приказа Нефед Попов «о краже у него из саней воровскими людьми шубы суконной лазоревого цвета на волчьем меху ценою в десять рублей»[501]. Конечно, при сбыте краденого стоимость вещей падала в несколько раз, но всё же составляла несколько рублей.

Грабежи на улицах Москвы

Десятого декабря 1743 года в дом к доносителю Ивану Каину пришел один московский купец и рассказал, что три дня назад поздним вечером его ограбили — отняли 30 рублей. Жертве удалось каким-то образом установить имена грабителей: это были «фабричные» Большого суконного двора Данила Беляцкий и Александр Хахулин, а также посадский Красносельской слободы Дмитрий Кутилин. Пострадавший просил Каина отыскать обидчиков, пообещав за это отблагодарить. Названные купцом лица были хорошо знакомы доносителю, и он без труда поймал их и привел в Сыскной приказ. На допросах все трое признались в содеянном. Из их показаний вырисовывается следующая картина происшествия.

Седьмого декабря 1743 года приятели до позднего вечера сидели в кабаке, расположенном в Зарядье (в народе его называли «кружало, что словет в Зарядье»). Беляцкий пропил две копейки, а Кутилин — копейку; Хахулин, вероятно, гулял за счет собутыльников. Когда стаканы опустели, а денег больше не было, компания отправилась в город «для гуляния». Несложно догадаться, каковы были истинные намерения, с которыми вышли эти молодые люди на темные московские улицы, и можно предположить, что делали они это далеко не в первый раз. Кстати, один из них, Данила Беляцкий, был включен Иваном Каином в его реестр тридцати трех московских «мошенников», регулярно совершавших в Москве кражи и грабежи.

На этот раз долго искать жертву им не пришлось. Когда злоумышленники немного прошлись по Варварке, мимо них проехал извозчик и остановился возле кабака. Из саней вылез «весьма пьяный» человек, «по-видимому посадский», за пазухой у которого Беляцкий приметил плотно набитый холстинный мешочек, в каких московские обыватели носили деньги. Трое приятелей поспешили к «клиенту» и без труда вынули у него из-за пазухи мешочек, в котором приятно позвякивали монеты. Преступники поспешили с добычей на Лубянку под мост, где они знали укромное место — старый заброшенный струг, и там «оные деньги сочли, которых явилось рублевых монет тридцать один рубль, и оные деньги они трое разделили»[502].

Описанный эпизод хорошо отражает характер данного вида преступлений. Злоумышленники собирались маленькими группами, из двух — четырех человек, ждали наступления позднего вечера в кабаке или бане и отправлялись на поиски добычи. Так, 4 марта 1742 года беглый школьник Сергей Зотов и беглый солдат Иван Нифонтов, просидев в бане «близ Яузских ворот» весь вечер, ночью «пришли за Яузу в улицу, что словет Тетерина». По ней «шел им на встречу незнаемо которой слободы посацкой человек», который и был ими ограблен[503].

Жертвами ночных грабителей, как правило, становились подгулявшие московские обыватели. В такой роли чаще всего оказывались посадские и чиновники. К примеру, архивариус Сыскного приказа Нефед Попов в субботний вечер 4 февраля 1746 года засиделся «часу до пятого ночи» в гостях «в доме соседа своего купецкого человека Ивана Фирсова» близ церкви Николая Чудотворца в Хамовниках. Когда же чиновник навеселе возвращался в свой дом, расположенный на другой стороне улицы, он подвергся нападению «воровских людей»[504].

Не случайно грабители активизировались в выходные и праздничные дни, а частым местом совершения грабежей были ближайшие окрестности кабаков. Пойманный Каином 31 декабря 1741 года дворовый Семен Кадия на допросе рассказал об одном ночном грабеже с его участием, совершённом за несколько дней до его ареста: «…и в нынешнем 741-м году перед Рождеством Христовым за неделю он, Семен, от оного помещика своего приходил в город для покупки на Мытном дворе мяса, и с того Мытного двора он, Семен, ходил за Москву-реку, близ церкви Георгия, что в Ендове, на кабак для питья вина, и у того кабака сошлись с ним Журавлевой фабрики Петр Волков, Алексей Майдан, Большого суконного двора Матвей Цыганов, Парусной фабрики матрос Осип Силин… И в то время в вечеру шел мимо их незнаемо какой пьяной, и он, Семен, с показанными товарыщи с того человека взяли грабежом шапку, да варяги, да рукавицы новые»[505].

Нападение, как правило, сопровождалось физическим насилием, целью которого было лишение жертвы возможности сопротивляться. Так, канцелярист Духовной консистории Иван Яковлев в Сыскном приказе рассказал: «…сего 1746 году марта против 5 числа в час ночи шел я из оной консистории в дом свой, и как буду против кузниц, что на Болоте х Конной плащатке, напали на меня воровские люди три человека, били меня и увечили смертными побои, и глаза снегом мне засыпали». Вышеупомянутого архивариуса Сыскного приказа Нефеда Попова трое преступников «били смертно кулачьем, також и топунками», а затем приставили к его горлу нож, оставивший рану «длиною на вершок»[506].

Добычей грабителей становилось содержимое карманов жертв, а также некоторые предметы их гардероба. 18 декабря 1743 года купец 2-й гильдии Тимофей Михайлов сын Точильщиков, возвращавшийся домой за Покровские ворота, подвергся нападению четырех человек. Воры «взяли грабежем кафтан суконной синий, в котором имелось в кармане в мешечке денег пять Рублев, да дворовая купчая крепость, да из Московской губернской канцелярии данной указ по желательной скаске на недействительного церковника пономарского сына Якова Васильева, да записная долговая книшка, кафтану цена пять рублев, да сорвали шапку суконную зеленую с черной бархатной овчиной, в ней платок шелковой — цена шапке и платку три рубли, и оные люди, пограбя, ушли». Канцелярист Духовной консистории Иван Яковлев рассказал, что ночью 5 марта 1746 года грабители с него «сняли епанчу суконную темнолимонную на лисьем хрептовом меху, пуговицы на той епанче по обе стороны гарусные — цена осмнатцать Рублев с полтиной, да ис кармана выняли плат шелковый — цена рубль дватцать копеек, и ис штанов ис карманов выняли в мешечке холщевом денег серебряных полтора рубли десять копеек, два рублевика да ключ — цена шесть денег»[507].

Во времена Ваньки Каина московские грабители настолько обнаглели, что совершали нападения не только по ночам, но также по вечерам и даже средь бела дня. Так, «фабричный» Матвей Тарыгин, пойманный Каином ночью 28 декабря 1741 года в воровском притоне на Москворецкой улице, на допросе признался, что недавно ограбил «в вечерний благовест»^{55} некоего «прохожего пьяного человека» возле Москворецких ворот, в одном из самых людных мест Москвы![508] Зимним днем 1749 года возле Арбатских ворот при полном равнодушии прохожих и местных лавочных сидельцев был ограблен личный камердинер великого князя Петра Федоровича, будущего императора Петра III. Этот случай послужил основанием для именного указа Елизаветы Петровны от 13 февраля того же года:


«Ея Императорскому Величеству известно учинилось, что в Москве от людей господских чинятся великие своеволия — не только ночью, но и днем проезжих бьют и грабят, что и недавно случилось комнаты Его Императорского Высочества государя Великого князя камердинера Степана Карповича: в самых Арбатских воротах незнаемо чей лакей, выскоча из-за угла, бил кулаками и дубиной, и рвал с плеч епанчу, которой хотя отнять не удалось, однако сорвав с шеи платок и из кармана с деньгами кошелек, ушел, что тутошние лавочники и проезжие видели, а вспоможения ему никакого не учинили, хотя же он, Карпович, и караул кричал… Того ради Ея Императорское Величество указала… чтоб впредь такие своевольства пресечены были… во всей Москве публиковать, а обывателям с подписками объявить, ежели где таковые наглости от кого произойдут днем и ночью, то находящимся в тех местах обывателям и проезжим людям, при ком то случится, тех озорников ловить и до убийства, и драки, и грабежа не допущать, а имая, под караул отдавать на съезжие дворы и в Главную полицию. Буде же оные такого защищения чинить не будут, самих брать под караул и штрафовать по указам без всякого упущения»[509].


Возымел ли этот указ какое-либо действие на московских грабителей, а также на свидетелей их преступлений, сказать сложно. Но сам эпизод ограбления днем в оживленном месте личного камердинера великого князя и факт появления именного указа императрицы, часто приезжавшей со своим двором в Москву, красноречиво свидетельствуют о крайне низком уровне защищенности московских обывателей от грабителей.

Домовые кражи

Двадцать второго января 1742 года в Московскую полицмейстерскую канцелярию была подана челобитная жены капитана Ивана Гаврилова сына Оловянникова Анны Семеновой дочери: «…двор наш имеетца за Москвою-рекою в приходе церкви Николая Чудотворца, что в Пыжове. И сего генваря против 21 числа в ночи незнаемо какие воровские люди покрали в том доме из кладовой светлицы всякие пожитки и святые иконы, платья, посуду серебряную, медную и оловянную, а что чего порознь покрадено, о том по усмотрению их подано будет от них прошение впредь, а ныне вскорости того всего именно объявить невозможно»[510].

Вскоре главные участники этой кражи — монастырский крестьянин Афанасий Шаров, беглый солдат Алексей Лебедев и беглый рекрут Тимофей Коршунов — были схвачены доносителем Иваном Каином и на допросах признались в совершении множества аналогичных преступлений. О краже в доме капитана Оловянникова они рассказали в деталях.

Всё началось со встречи профессиональных воров Шарова, Лебедева и Коршунова на Полянке в кабаке, который в народе назывался «на Голиках». Они выпили по чарке вина и стали обсуждать свои преступные планы. Шаров рассказал приятелям, «что де он усмотрел за Москвою-рекою в приходе церкви Николая Чудотворца, что словет в Пыжеве, за Кузнецами в переулке двор… в котором… имеется пожитков многое число».

Пропустив еще по чарке, приятели втроем отправились «к вышеописанным хоромам», где внимательно осмотрели место будущего преступления. Сам двор находился на Большой Ордынке, а помещение кладовой палаты выходило окнами в безлюдный переулок, и его окна, хотя и были закрыты ставнями, располагались низко, на уровне человеческого роста. Идеальные условия для совершения кражи!

Злоумышленники решили не откладывать дело в долгий ящик и в тот же вечер стали готовиться к предстоящей краже. Они пригласили для участия в ней еще троих «мошенников» — бежавшего из ссылки Матвея Корнеева, «фабричного» Тимофея Иванова и Данилу Степанова. Дожидаться ночи решили у Лебедева, который нелегально снимал угол совсем близко от места преступления — в приходе церкви Живоначальной Троицы, что в Вешняках.

С наступлением глубокой ночи, выпив еще немного для храбрости, шестеро преступников вооружились двумя ножами и отправились к Большой Ордынке, освещая себе дорогу фонарем, «в котором была с огнем свеча». Двое остались караулить в переулке, а четверо нырнули к окнам «светлицы» с закрытыми ставнями. Афанасий Шаров мастерски «в середине ставня ножом прорезал скважину и в тою скважину рукою… у того окошка отпер запирку, и оной ставень растворили, и… подняли половину окончины». В помещение залезли двое «мошенников» с фонарем, а двое других остались ждать снаружи возле открытого окна. Помешкав некоторое время, злоумышленники стали передавать сообщникам через окно оловянную и медную посуду, всякую одежду, образа с золотыми и серебряными окладами и пр.[511]

Капитану Оловянникову и его супруге повезло: похитители их имущества вскоре оказались за решеткой, а многие украденные вещи были быстро найдены и возвращены. Десятки же других московских обывателей, ставшие жертвами московских воров, специализировавшихся на домовых кражах, тщетно ждали возвращения своего похищенного имущества.

Так, 7 января того же года в Сыскной приказ подал челобитную Сидор Иванов сын Лашин, служитель мичмана морского флота Ивана Григорьевича Бутурлина: «…сего генваря 5 числа нынешнего 1742 году в ночи с московского помещика ево двора, которой имеетца за Пречистинскими вороты в Земляном городе в приходе церкви Пресвятые Богородицы, что в Остожье, покрадено воровскими незнаемыми людьми помещика ево разных пожитков, а именно часы стенные медные небольшие с гирями цена двенадцать рублев…» и пр. 12 января в Московской полицмейстерской канцелярии бил челом служитель действительного статского советника Ивана Антоновича Черкасова: «…сего генваря против 9 числа в ночи из дому оного господина ево незнаемо какие воровские люди, выломав у сеней окошко, покрали коробку, в которой было денег и прочих пожитков, а именно: денег двадцать рублев, колечко золотое цена три рубля, четыре перстня серебряные, в том числе один с печаткой гладкой, другой с сердоликом гладким, третий вызолочен с камнем лазоревым по сторонам жемчужины, четвертый с камнем малиновым цена три рубли, серьги серебряные и изумрудные по сторонам по две жемчужены цена два рубли…» и пр. 16-го числа в той же Московской полицмейстерской канцелярии жаловался оброчный крестьянин Александр Герасимов: «…жительство я имею за Яузой-рекой в приходе церкви Николая Чудотворца, что на Ямах, своим двором, возле которого ево двора имеетца лавка ево, в которой производитца всякой мелочной торг. И сего генваря против 8 числа воровские люди с улицы, выломав у той лавки доски, покрали, а что чего покрадено, о том сообщаю реестр»[512] и т. д.

По переписным книгам 1737–1745 годов в Москве числилось 12 525 дворов. Почти все частные владения были обнесены заборами и состояли из нескольких помещений — жилых палат и светлиц, кладовых, выходящих на улицу торговых лавок и пр. Некоторые московские дворы, принадлежавшие «знатным господам», представляли собой крупные усадьбы. В Китай-городе в переписной книге 1742 года значился 171 двор, владельцами большинства из них являлись церковнослужители, купцы и мелкие чиновники. Но более половины общей площади китайгородских дворовых мест приходилось на 27 дворов высшей родовой и чиновной знати — начальника Тайной канцелярии А. И. Ушакова, князя М. В. Долгорукова, графа Г. П. Чернышева, князя Н. А. Голицына, графини М. И. Скавронской, князя К. Д. Кантемира и др.[513] Такие богатые владения, густо населенные дворовыми, включали в себя комплекс строений: каменные господские палаты, деревянные светлицы дворовых, каретные сараи, конюшни, кладовые помещения и пр. В них хранилось множество имущества — наличные деньги, украшения, посуда, дорогое платье, мебель и пр.

Из всех видов краж, совершавшихся профессиональными ворами в Москве, именно домовые кражи приносили им наибольшую выгоду. Например, в августе 1741 года преступная группа в составе «фабричных» Алексея Журки, Сергея Рудакова и беглого рекрута Петра Афанасьева совершила кражу в доме секретаря Московской губернской канцелярии Антипа Григорьева сына Чубарова в приходе церкви Иоанна Предтечи в Кречетниках. Каменные палаты одним окном выходили в темный переулок. Под покровом ночи, подставив к этому окну бревно, злоумышленники проникли в помещение. В одной из комнат они обнаружили «холмогорскую шкатулку», которую поспешили спустить через окно своим сообщникам, «привязав ее кушаком». Когда воры «разбили белым камнем» эту шкатулку, они ахнули — чего там только не было: большой мешок с рублевыми монетами, несколько ниток жемчуга, серебряные ложки, серебряная чернильница, золотой перстень «с красным камнем», «перстень сердечком с камнем лазоревым», серебряные серьги с алмазами, золотые серьги с яхонтами, золотая цепочка, несколько серебряных табакерок с камнями и т. д. Драгоценностей было так много, что преступники, нетерпеливо перебирая содержимое сундучка, стали выкидывать предметы, которые, как им казалось, представляли наименьшую ценность. Так, перочинный нож с серебряным черенком Петр Афанасьев «бросил незнаемо куда». Попавшуюся при разборе вещей «сетку серебряную» воры бросили «незнаемо в чей огород», а мгновение спустя в тот же огород полетел «веер флеровой^{56} вишневой».

Для раздела добычи похитители пришли «в Таганку за Новинский монастырь к Москве-реке незнаемо на чей огород». Сергей Рудаков расстелил на земле свой кафтан, на который преступники высыпали деньги, хранившиеся в шкатулке разложенными по мешочкам. При пересчете там оказалось 800 рублевых монет и 80 «российских и иностранных червонцев»![514]

Правда, не каждый раз московским ворам сопутствовала такая удача. Забираясь по ночам в дома обывателей, подвергая себя риску, они часто вынуждены были довольствоваться очень немногим или вовсе уходить ни с чем. В июле 1741 года беглый дворовый Василий Озеров, а также беглые солдаты Василий Шорников и Гаврила Полетаев, решившие забраться во двор сенатора графа Г. П. Чернышева, расположенный в Китай-городе между Ипатьевским переулком и проездом вдоль Китайгородской стены (кстати говоря, недалеко от двора П. Д. Филатьева, где некогда проживал его крепостной Ванька Каин), явно рассчитывали на большую добычу. Вечером злоумышленники влезли на Китайгородскую стену, откуда наблюдали, как постепенно замирала жизнь в густонаселенном дворе сенатора. Глубокой ночью, когда во всех окнах уже давно погасли огни, они спустились со стены и подошли к ограде. Каменные палаты Чернышева с одной стороны окнами выходили непосредственно на проезд вдоль Китайгородской стены. Через эти-то окна воры и планировали проникнуть в дом, тем более что, на их счастье, одно окно этой летней ночью осталось незапертым. Озеров, встав на плечи Шорникову, через это окно без труда забрался в помещение. Но здесь преступника ждало разочарование: он оказался в одном из подсобных строений, где никаких драгоценностей и денежных сбережений не обнаружил. Василий Озеров передал через окно своим сообщникам всего лишь «двадцать тарелок оловянных, четыре блюда оловянных, епанчу темносеронемецкую, да в штофе незнаемо какое питье, которое они покинули у башни в крапиве»[515].

Удачная домовая кража чаще всего была следствием длительных приготовлений: тщательного выбора объекта, внимательного и терпеливого изучения ритма жизни двора, разработки плана преступления и подготовки необходимых для его совершения инструментов. В «Автобиографии» Ваньки Каина описано несколько случаев домовых краж из его воровской практики тех времен, когда он еще не превратился в сыщика. Вот, например, рассказ о том, как воры обчистили дом генерал-майора А. Д. Татищева в Китай-городе: «Я после оного на четвертой день пришел на двор Татищева, которой был в ряд с помещиковым (бывшего хозяина Каина П. Д. Филатьева. — Е.А.), перекинув в огород курицу, стал у ворот стучаться, вышед тогда Татищева дворник, которого я просил, чтоб он впустил меня в огород ево для поимки залетевшей моей курицы, почему впущен был в тот огород, где будучи, высматривал у… кладовых палатах, в окнах решетку и затворы, которая была стеною в тот огород, чтоб можно было в те кладовые влезть. И, высмотря, пришел к товарищам своим, которые 5 человек дожидались меня у Белого города, близ Ильинских ворот, где, дождався ночи, пришли в тот Татищева огород, отломав ломом железным у кладовой во окне затвор, вложа в решетку небольшое бревно, выломали, и в то разломанное окно влезши, усмотрели несколько сундуков, из которых некоторые тронули обухами; имеющиеся в тех сундуках деньги, серебреную посуду и шкатулку обитую бархатом взяли…»[516]

Преступники всякий раз тщательно готовились к предстоящей домовой краже — почти всегда они приходили на место преступления с инструментами, необходимыми для проникновения в дом. Как мы помним, Афанасий Шаров открыл оконную ставню в доме капитана Оловянникова, мастерски орудуя ножом. Алексей Журка, Василий Шорников, Тимофей Шейдяков, Гаврила Полетаев и Василий Озеров, весной 1741 года обчистившие дом купца Василия Расторгуева, предварительно спрятали возле его двора в огороде за Покровскими воротами два больших шеста, а ночью пришли на место преступления с большой веревкой. Достав шесты, преступники их связали, «и по тем шестам в слуховое окошко влез товарищ их Гаврила Полетаев, и тем окошком выбросил к ним белых рубах мужских и женских самых тонких тридцать одну, простыню холщевую с подзором, три косынки тонких, юбку детскую штофную коричневую, шапочку бархатную черную с сеткою серебряною… шубу детскую камчатую на заячьем меху… и тем же окошком оной Полетаев по означенным шестам спустился к ним на улицу»[517].

Летом того же года воры Иван Каин, Сергей Чижик, Алексей Сухоруков и Максим Боровков пришли на Пятницкую улицу, вооружившись буравом. Максим Боровков «влез на калашную избу на кровлю, и тем буравом проломал кровлю, и влез на наиступок, а с наиступка сошел в сени, и с сеней вошел в ызбу, и искал, что украсть, а товарыщи Каин и Чижик и Артемьев у той избы стояли в саду на карауле». С таким же инструментом Гаврила Полетаев, Алексей Журка, Иван Жаров и прочие члены их компании в декабре «ходили ночью для кражи пожитков в приходе церкви Николая Чудотворца, что в Кобылке, у посадского человека». Они «у чердачного окошка провертели ставень и хотели было лесть в чердак, и в том доме их послышали, и они все от того двора ушли и ничего не покрали…». Может быть, именно этот бурав был обнаружен под полом в доме Алексея Журки за Покровскими воротами при обыске 12 января 1742 года. Кроме этого, под полом находились «железное долото да крюк железный». На допросе хозяин жилья признался, что эти инструменты были предназначены для домовых краж. В частности, с крючком он «хотел ходить для воровства, где б покрасть у ково ис чулана и в протес или в окошко платья»[518].

Домовые кражи были сопряжены с множеством трудностей и опасностей. Именно поэтому их всегда совершали не одиночки, а группы из двух — шести человек, из которых лишь один или двое исполняли главную роль — забирались в дом, искали и передавали сообщникам вещи. Остальные должны были наблюдать, не зажжется ли где свет, не выйдет ли кто-то из дворовых, не явятся ли неожиданно караульные десятские, и оперативно сообщать об угрозе забравшимся в дом членам компании.

Нам известно несколько случаев, когда в состав преступной группы входили караульщики — десятские и сотские, призванные охранять покой ночной Москвы. Например, среди преступников, совершивших крупную кражу в доме секретаря Московской губернской канцелярии Антипа Григорьева сына Чубарова, был «фабричный» Сергей Рудаков, «которой в то время был десяцким». Принимая участие в разработке плана преступления, Рудаков предложил товарищам «сделать палки, с какими велено ходить десяцким». Когда же воры с такими палками под видом караульных явились на место преступления и проникли в дом чиновника в приходе церкви Иоанна Предтечи в Кречетниках, сам Рудаков остался в переулке, чтобы при необходимости подать сигнал об опасности. Исполнявший обязанности сотского шестнадцатилетний купец Большой Садовой слободы Сергей Чижик летней ночью 1741 года принял участие в ночной краже на Пятницкой улице вместе с Иваном Каином, Максимом Боровковым и Алексеем Сухоруковым. В то время как Боровков с буравом залез на кровлю, Каин и Сухоруков остались возле избы в саду, а Чижик на Пятницкой улице «у караульни… разговаривал с караульным часовым, чтоб де он, часовой, их, товарыщей ево, не видал»[519].

Разбои в Москве и на подмосковных дорогах

Коллежский асессор Яков Кириллов сын Милюков в челобитье, поданном 11 февраля 1746 года в Московскую полицмейстерскую канцелярию, рассказал о жуткой переделке, в которой он попал несколькими днями ранее:


«Сего 1746 году февраля 5 дня ехал я, нижайший, и при мне два человека моих людей, ис Свято-Троицкаго Сергиевскаго манастыря для моления Богу. И означеннаго числа по захождении солнца, не доезжая от Москвы верстах в семи или осми, и в самом урочищи Красной сосны, близ самого села Ростокина, на дороге воровских людей человек до пятнатцати, напав разбоем, меня и людей моих смертельно били и, приходя с ножами, хотели зарезать, причем меня в правую щоку ранели, и другой боевой знак имеетца. И меня, нижайшего, и людей моих, з дороги взяв, между показанным селом Ростокиным и деревнею Мытищами мимо самого одного господского двора везли, а чей оной, не известен, и, заведши в лес, деньги, платье, лошадей и протчея, что при нем имелось, всё, бив, пограбили… И как меня грабели, то всево в одном брушлоне (так в рукописи. — Е.А.), а людей моих в одних рубахах к деревьям привязали, а сами незнаемо куды ушли. И я, нижайший, с показанными людьми чеса с четыре привязанные быв, и помощью Всевышнего один человек мой по великой трудности развезався и меня, нижайшего, и другаго моего человека развязал же. И потом мы с великою нуждою, едва живы, в ночи много в лесу дороги сыскать не могли, и близ показанного села Ростокина… виден был огонь, и… мы пришли в показанное село Ростокино к старосте… и об означенном разбое объявил. И потом тот староста мне сказывал, что де он объявленных разбойников для поимки послал, токмо найти не могли».


К челобитной прилагался реестр имущества, взятого грабителями, благодаря которому мы имеем редкую возможность узнать, на какой повозке, в какой одежде и с какими вещами в феврале 1746 года ездил коллежский асессор со своими людьми для богомолья в Троице-Сергиеву лавру:


«Сани крытыя обиты кожей, внутри стометом^{57} красным — цена десять рублев.
Три лошеди: два мерина вороных — цена сорок рублев, мерин гнедой — цена пятнатцать рублев.
Три хомута ременных, три узды ременныя двойныя, возжи ременныя — цена шесть рублев.
Да платья: кафтан, камзол, штаны суконныя зеленыя, подбиты стометом зеленым, у кофтана по борту и по швам положен шнур гарусной — цена сорок рублев.
Шуба алова сукна, мех калмыцкой черной — цена сорок рублев.
Шуба китайчатая дорожная на лисьем меху, опушена пухом бобровым — цена дватцать рублев.
Камзол кафельной суконной — цена пять рублев.
Шпага, эфес серебряной — цена дватцать рублев.
Кольцо золотое — цена четыре рубли.
Запонки золотыя двойныя — цена восемь рублев.
Перук (парик. — Е.А.) круглой — цена два рубли пятдесят копеек.
Шапка бархотная красная, апушка соболья — цена пять рублев.
Рукавицы замшевыя теплыя — цена восемьдесят копеек.
Два плотка бумажные — цена восемьдесят копеек.
Чесы серебряныя — цена дватцать пять рублев.
Табакерка серебряная — цена шеснатцать рублев.
Кошелек шитой серебром, в нем мелких серебреных денег семьдесят копеек, да червонных иностранных дватцать пять.
Нош складной — цена тритцать копеек.
Туфли желтые козловые — цена сорок копеек.
Пуховик, наволока крашенинная синяя, да три подушки пуховыя, наволочки белыя — цена восимь рублев, адеяло терпущетоя белоя, покрыта байкой цветной — цена пять рублев.
Две простыни белыя холстинныя, да рубашки варендерскова палотна, цена три рубли пятдесят копеек.
Кастрол медной — цена рубль дватцать копеек.
Тапор — цена петнатцать копеек.
Шкатулка деревянная, в ней чай, сахар, три скляночки стеклянныя с воткой, цена два рубли.
Чайник медной — цена рубль.
Троецкой мелкой деревянной посуды по покупки на два рубли.
Да люцкова платья: две шубы авчинных — цена четыре рубли.
Епонча суконная песошная — цена три рубли.
Двое сапоги — цена рубль.
Кушак желтой — цена сорок копеек.
Нож ахотничей — цена сорок копеек.
Двоя руковицы — цена пятдесят копеек.
Две шапки — цена рубль дватцать копеек.
Да денег два полтинника, да мелких пятдесят копеек»[520].


Вернувшись в Москву едва живым, асессор Милюков, наверное, долго залечивал физические и душевные раны, а страшные лица разбойников, должно быть, преследовали его в кошмарных снах.

Между тем спустя две недели после описанных событий, 19 февраля, в Замоскворечье возле церкви Воскресения Христова, что в Кадашеве, появился человек, которого Милюков при встрече непременно узнал бы. Это был уже известный нам московский вор Гаврила Рыжий, к тому времени более полугода скрывавшийся от преследования со стороны служащих Сыскного приказа, прежде всего Ивана Каина. В тот день он пришел в Кадаши для свидания с женой Марфой Артемьевой, работницей суконной мануфактуры Андрея Еремеева, и принес ей серебряный эфес от той самой шпаги стоимостью 20 рублей, которая еще недавно принадлежала коллежскому асессору Милюкову. Как мы знаем, Марфа краденый эфес не взяла, беглеца прогнала, а после встречи с ним сразу направилась в Зарядье, в дом к Ивану Каину.

«Сыщик из воров» в тот же день поймал Гаврилу в торговой бане за Покровскими воротами близ Елохова моста. Видимо, ошеломленный предательством жены, тот стал давать в Сыскном приказе поразительные по откровенности признательные показания. Из допроса Гаврилы Рыжего следует, что изначально он был «мошенником» и занимался карманными, банными и домовыми кражами с прочими московскими ворами. Но после того как летом 1745 года в Сыскном приказе его «оговорил» (выдал) вор Яков Зуев, он был вынужден скрываться под Каменным мостом, в кирпичных сараях близ Донского монастыря, а с наступлением холодов — в торговых банях за Покровскими воротами. В Немецкой слободе он познакомился с группой беглых солдат и «матросов», вместе с которыми и стал разбойничать на «Троицкой дороге». Поведал он на допросе и о нападении на чиновника Милюкова с его людьми:


«…И в нынешнем 746-м году на Сырной неделе в понедельник он, Гаврила, ходил в Немецкую слободу на рынок, что словет Ладуга, и на том рынке он, Гаврила, сошелся з беглыми салдатами Иваном прозвище Стромынским, да с Савельем… и оныя Иван и Савелей звали ево, Гаврилу, на Троицкую дорогу для разбою проезжих людей, и он, Гаврила, с ними пошел. И они, Гаврила и Савелей, привели ево, Гаврилу, в селе Покровском в приходе церкви Николаю Чудотворца х крестьянину Григорью, а чей сын не знает, которой шинкует вином, и у него, Григорья, покупая на деньги вино, пили и начевали у оного Григорья в сарае три ночи заведомо, что воры. И от него, Григорья, он, Гаврила, с оными Иваном Стромынским и Савельем на Сырной недели в четверток пошли на Троицкую дорогу для разбою проезжих людей. И по той дороге за селом Ростокиным, прошед версты с три, дожидались их, оного Стромынского товарыщи четыре человека, а как им имена не знает. И все они семь человек в лесу ножем вырубили по палке. И в том же месте мимо их от Троицкого монастыря ехал человек, которой сказывался асессор Яков Кирилов сын Милюков с людьми тремя человека в одних покрытых санях на трех лошедях. И он, Гаврила, с показанными товарыщи оного Милюкова разбили… И, розбив, ево, Милюкова, и трех человек, привязали на той Троицкой дороги в лесу к деревьям, и все семь человек на показанных лошадях отъехали от него, Милюкова, версты з две. И оные товарыщи ево ему, Гавриле, дали денег два гривенника, да мелких серебреных дватцать три копейки, ефес серебряной, нож складной, и ево, Гаврилу, отпустили в Москву… И он, Гаврила, дорогою у шпаги ефес серебреной збил палкой, а лезвие переломил на двое и бросил на поле в снег».


Днем 21 февраля в село Покровское, где укрывались остальные разбойники, был послан копиист Сыскного приказа Семен Протопопов с солдатами и арестантом Гаврилой Рыжим. Однако в доме крестьянина Григория Барсукова никого, кроме его жены, застать не удалось (позже пойманные преступники признались, что они в то время «в Немецкой слободе, на Ладуге, на кружале пили вино», а сам хозяин дома «был в селе Покровском у мосту для покупки блинов»). Гаврила Рыжий указал, где была спрятана ободранная с саней Милюкова кожаная обивка, а также взятая разбоем «шуба китайчатая на лисьем меху», которую разбойники еще не успели продать. Кроме этого, в доме крестьянина Григория Барсукова были обнаружены запасы корчемного, то есть незаконного, «вина в трех боченках, на пример ведер по пяти» (спиртным разрешалось торговать только в казенных кабаках).

Спустя пять дней разыскиваемый крестьянин Григорий Барсуков сам явился к Каину и донес, что разбойники «ныне будут к нему ночью ночевать, чтоб он, Каин, пришед в дом ево, Борсукова, с салдаты, и оных оговорных взял». В ночь с 26 на 27 февраля сыщик с солдатами отправился в село Покровское к дому Барсукова, где «взял» троих разбойников — беглых солдат Ивана Стромынского, Савелия Исаева и беглого «матроса» Никифора Суету. Преступники вместе с хозяином дома были доставлены в Сыскной приказ.

На допросах все трое признались в совершении нескольких разбоев на Троицкой дороге. После их показаний повинную принесли и два разбойника, которые были пойманы Каином вместе с Гаврилой Рыжим в бане, — Василий Забалдин и Сидор Евдокимов, а чуть позже был сыскан еще один член их преступной группы — «матрос» Иван Карзанов. Таким образом, в Сыскном приказе оказались восемь участников разбойной шайки, включая содержателя притона Григория Барсукова. На основе их показаний можно восстановить картину деятельности шайки на Троицкой дороге зимой 1745/46 года.

Встречались разбойники в Немецкой слободе в кабаке, прозванном Ладогой, выпивали для смелости и отправлялись в путь. К вечеру ватага добиралась до Троицкой дороги, вооружалась дубинами и с наступлением темноты терпеливо ожидала запоздавших путников. Как только слышались звон колокольчика и топот копыт, преступники выбегали на дорогу и останавливали лошадей. Хотя некоторые проезжие и были вооружены холодным оружием, противостоять толпе нападавших с дубинами они не могли. Те избивали их, раздевали до нижнего белья, не оставляя даже штанов и обуви, и отводили в лес, где привязывали к деревьям и бросали на произвол судьбы. Добычей разбойников становились лошади, одежда, перевозимые вещи и деньги.

За сведениями об одном из налетов, совершённых этой шайкой, обратимся к показаниям одного из ее участников:


«Он же, Савелей (Исаев. — Е.А.), в нынешнем 746-м году после празника Рожества Христова, сколько спустя не упомнит, от оного Григорья Барсукова ходил для гулянья в Немецкой слободе на Ладуге на кулашной бой, и на той Ладуге товарыщ ево, Иван Стромынской, звал ево… на Троицкую дорогу для разбою проезжих людей, и он, Савелей, с ним пошел. И собрались на той Ладуге пять человек, а имянно: он, Савелий, Иван Стромынской, да Парусной фабрики матрозы Василей Заболдин, Никифор Суета, да незнаемо чину Сидор Евдокимов, да незнаемо какова чину кулак, которой торгует хлебом, а как ему имя, не знает, и были при них палки. И все они шесть человек ночью пришли на Троицкую дорогу, проехав село Ростокино, не доезжая деревни Мытищ, стояли у лесу и дожидались проезжих людей. И в то время никого не дождались, и пошли было к Москве, и, проехав Ростокино, ехали к ним навстречу из Москвы в одних санях на дву лошедях, которой сказывался Троицы-Сергиевой лавры служителем, и при нем был один подводчик. И он, Савелей, с показанными товарыщи оного служителя разбили и разбоем у него взяли две лошади — мерина карева, да мерина рыжева с хомутами, с уздами ременными, тулуп овчинной нагольной, да штаны лосинные, кафтан, да камзол суконныя гвоздишныя, два таза медных, шапку бархатную, три гнезда рубах, азям^{58} песочной, камзол песочной, тушу свиного мяса, да с подвотчика сняли шубу нагольную овчинную, денег пятдесят копеек. И, разбив, того служителя и подвотчика, связав руки назад, привязали близ дороги в лесу х кустам».


В другой раз, когда разбойники, вырубив в лесу по дубине, поджидали на Троицкой дороге очередную жертву, «по той дороге ехал из Москвы незнаемо чей крестьянин на одной лошади в санях». Преступники и этого несчастного крестьянина «розбили»: забрали кобылу, телегу с мукой и крупами, сняли с него овчинную шубу и «покинули» на дороге. Приехав на телеге в Преображенское, они поделили мешки с мукой и крупами, а «лошадь пустили на Троицкую дорогу для того, что была худа»[521].

Видимо, на совести членов этой шайки лежало и разбойное нападение, которому подвергся поляк Иван Петрович Буковский. В своем челобитье он рассказал: «…в прошлом 745-м году декабря 8 дня ехал я… от Троицкой Сергиевой лавры в Москву тоя ж лавры с подьячим Михайлою Савиным на дву санях, при которых были четыре лошади… да при тех лошадях имелись извощиков два человека. И как я… со оным подьячим ехали по Троицкой дороге мимо лесу Красной сосны, и у того лесу напали на нас воры шесть человек на одной лошади, и меня… и подьячего разбили, и били нас смертным боем… и, ограбя, оные воры вышеписанных подьячего и извощиков привязали в лесу к деревьям, а я, именованный, в одной рубахе, бес порт, босой от тех воров ушел»[522]. Как видим, почерк преступников схожий и место нападения во всех случаях повторяется.

Подобные разбойные группы действовали и на других подмосковных дорогах. Так, 3 февраля 1738 года в 30 верстах от Москвы на Касимовской дороге было совершено нападение на крепостных людей комиссара Артемия Андреевича Самсонова, ехавших из Москвы в господское поместье Владимирского уезда. В декабре 1741 года «за Рогожской ямской слободой» жертвой нападения стал крестьянин поручика Тихона Иванова сына Новгородцева. Как сказано в составленной его хозяином челобитной, преступники, «напав на него, …посланную с ним лошадь и скарб отбили, и ево били смертно, и того человека моего, связав у оного руки и ноги, бросили в свои сани, и завели в лес, и, обрезав имеющуюся на нем рубаху по пояс, и тою рубахою завязали ему глаза и рот… и потом от него поехали, а ево… оставили в том лесу связанного». 10 января 1742 года на Владимирской дороге «в Московском уезде среди Ивановской рощи» нападению подверглись крепостные крестьяне прапорщика Василия Дмитриевича Камынина[523] и т. д.

Отметим, что важную роль в разбойной шайке, орудовавшей на Троицкой дороге зимой 1745/46 года, играл крестьянин дворцового села Покровского Григорий Барсуков, периодически предоставлявший преступникам надежное укрытие в своем доме. Взятые разбоем повозки, вещи и лошади не могли быть быстро реализованы, и преступники оставляли их Барсукову на хранение. Он же продавал им корчемное вино и покупал у них отобранные у жертв вещи, а то и снятую с несчастных одежду. Так, Иван Стромынский на допросе показал, что после совершения одного из разбойных нападений он с товарищами «пришли в село Покровское х крестьянину Григорью Барсукову, а про то, что они были на разбое на Троицкой дороге, ему, Григорью, сказали, и показанную лошадь мерина рыжева продали они означенному Григорью Барсукову, взяли два рубли, а продали ему заведома, что взята разбоем. Ему ж, Григорью, он отдал кафтан васильковой суконной, шапку бархатную, да камзол гвоздишной безденежно, только за тот кафтан у него, Григорья, пил он, Иван, с товарыщем Никифором Суетою вино»[524].

При рассмотрении деятельности этой разбойной группы нельзя не обратить внимания на еще один важный момент. Все ее участники были либо крестьянами окрестных сел, либо беглыми солдатами, отданными в службу из тех же подмосковных сел и деревень, либо «матросами», то есть работниками парусной мануфактуры в селе Преображенском. Никто из участников разбойной группы не известен нам по другим документам о московской преступной среде, кроме Гаврилы Рыжего. Тот являлся московским «мошенником», но с лета 1745 года скрывался в различных местах от преследований со стороны Сыскного приказа. Именно в это время он потерял связи со своими «товарищами» — московскими ворами и примкнул к разбойной шайке.

Итак, разбои на подмосковных дорогах — нехарактерные для московских воров преступления. Зачем ходить на пригородные дороги, губить людей и рисковать собственной жизнью, если рядом шумный многолюдный город, дающий столько возможностей для совершения краж? Наверное, так рассуждали московские «мошенники», останавливая свой выбор на преступлениях, не связанных с душегубством.

Впрочем, иногда и городские преступники устраивали разбойные нападения. Один из самых успешных разбоев, совершённых в Москве в 40-х годах XVIII века, осуществила группа профессиональных воров под предводительством самого «доносителя» и «сыщика» Ивана Каина. Речь идет о нападении в 1748 году на струг московского купца 1-й гильдии Степана Скачкова (в показаниях Каина — Степана Клепина, Клепикова или Клепинова) с целью похищения более тысячи рублей и прочего имущества. В следующем году все участники этого преступления, в том числе Иван Каин, были арестованы и признались в содеянном. Подробный рассказ Каина об этом разбое, зафиксированный в протоколе допроса, заслуживает того, чтобы быть процитированным полностью:


«В 747-м году под Рождеством Христовым пришел он на струг орленина, а как ево зовут не знает, к прикащику ево села Дединова крестьянину Осипу Тимофееву, которого он знает потому, что он, Каин, как на том, так и на протчих судах преж сего осматривал беспашпортных и подозрительных людей, и пил у него, Осипова, чай. И в то ж де время на тот струг з берегу шел здешней первой гильдии купец Степан Григорьев сын Клепин, о котором он, Осип, ему говорил: „Хотя де он, Клепин, и в худом платье ходит, только де он богат, понеже де у него есть денег пять тысяч рублев или больше, а кроме де пива ничего не пьет“. Почему он, Каин, будто в шутки, у него, Осипа, спросил: „Где ж у него те деньги?“ На что де он, Осип, сказал, что держит на стругу, понеже де и у него, Клепина, особливый струг с хлебом тогда на Москве-реке был.
А после де того он, Каин, сошелся с суконщиком Алексеем Ивановым сыном Шинкаркой и о том ему сказал. И стали они с ним советовать, каким бы образом у означенного Клепина деньги взять. А после того пришел к нему здешней купец, которой тогда был целовальником, Яков Иванов сын Колобков для играния в карты, которому он, Каин, о вышеписанном Клепине, что он имеет у себя много на струге денег, сказал, и обще с ним советовали, как бы те деньги у него взять. Притом он, Каин, ему, Якову, сказал, что он, Клепин, кроме пива ничего не пьет, на что он, Яков, ему объявил, что надобно натопить в пиве дурман и того Клепина напоить. И после де того пришли они все трое с вышеписанным Яковом и Алексеем в питейный погреб, и означенной де Яков, купя кувшин и пива с полведра, насыпали дурману с фунт и, замазав тестом, поставили в печь, которая тогда топилась. И, истопя то пиво, прежде сами ддя пробы выпили по стакану Ничего им от того не зделалось и были в памяти. А после де того пришли они на кабак и купили четверть пива и оставшее означенное топленое з дурманом пиво влили, ис которого оныя Яков Иванов и Алексей выпили на том кабаке стакана по три, а он де, Каин, выпил с полстакана. И, сошет с того кабака, пошли по домам. И того ж де дня в вечеру означенного Якова привел к нему, Каину, в дом незнаемо какой суконщик и сказал, что он в безумии, которой у него и начевал и был целые сутки в безумии. А на другой день и означенной Алексей, увидясь с ним, сказывал, что он насилу дошел до двора своего.
А после де того, спустя с месяц или больше, сказать не упомнит, он, Каин, с вышеписанным же Алексеем между разговорами советовали, что им с вышеписанным Клепиным делать, понеже означенной Яков Иванов тогда уже из Москвы уехал, а куды, не знает. И оной де Алексей говорил, что конечно им на тот струг итти и те деньги взять розбоем. А потом увиделись они парусной фабрики с матрозом Антоном Ковровым, которого он знает потому, что он з женой ево, Каиновой, воспримал от святыя купели детей, а у кого не знает. И при том де ему говорили, что нет ли еще кого у них из матрозов к тому же умыслу. На что де он объявил, что иного нет. Чего ради он, Каин, пошел в портяной ряд и сказал о том же по знакомству Суконной Большой фабрики мастера Ивана Алексеева сыну ево Сергею Иванову, которой в том ряду торговал, и оной Сергей ему сказал, что он итти с ними не хочет, а только вместо себя приведет к ним того ж Суконного двора суконщика Ивана Крылова. И после того собирались неоднократно все в питейном погребе, в котором торгует сиделец Дмитрей Михайлов, а от кого не знает, о том советовали. Токмо де тот погребщик про то не ведал, ибо они, приходя к нему и покупая ренское, пили.
И ис того погреба, уже на Святках, с вышеписанным Антоном Ковровым, да с сыном ево Иваном, да с означенными суконщиком Иваном Крыловым и Алексеем Ивановым подъезжали на лошади оного Антона в санях к означенному Клепикова стругу, которой стоял против дранишного ряду с тем, чтобы имеющиеся у него, Клепикова, деньги взять разбоем, раза з два и выжидали, чтоб тот Клепин из струга вышел, но только де он, Клепин, в те числа из струга не выходил. А как де в третей раз, таким же порятком собрався в том погребе, к тому стругу в обедни подъехали, в то время означенной Клепинов ис того струга вышел и пошел вверх по реке, за которым они послали означенного матроского сына Ивана, куда он пойдет, в назирку, которой де, возвратясь к ним, сказал, что пошел к обедне в церковь Святого Великомученика Георгия, что в Ендове, почему он, Каин, в ту церковь пришел и, как отпели обедню, то оной Клепиков пошел к Болоту, за которым он, Каин, послал того ж матроского сына Ивана. А как де оной Иван, возвратясь к ним, сказал, что оной Клепин пошел на Болото, то означенные Крылов, Антон и Алексей, взяв с собой ис саней два топора, ис которых один означенный Алексей взял из дому его, Каинова, а другой топор, да небольшей лом железной, да два мешка больших, привес с собою вышеписанной Антон, да у Крылова де была в голицах зола и соль. И, пошед на тот струг, у имеющихся на том стругу чуланных дверей постучались, а он, Каин, стоял против того струга на берегу в дранишном ряду, а мотрозский сын на льду у саней, однако ж де ему, Каину, все было видно, ибо стоял от того струга блиско. И как де вышеписанного Клепикова работник их спросил, кто стучит, то де объявленной Крылов ему сказал, что есть из Орла письма, почему тот работник двери им и отпер. И они, вошед в тот чулан и брося тому работнику золы и соли в глаза, связав ево, положили под лавку, а били ль ево чем, того де он, Каин, не видал. А после де того, помешкав самое малое время, оные Антон, Алексей и Крылов ис того струга вышли и с собою ис того струга вынесли в двух имевшихся с ними больших мешках деньги и, положа в сани, поехали было чрез Васильевский сад, но имеющаяся де у них лошадь на берег к тому Васильевскому саду, что оной крут, не взвела и упала, чего ради они, поворотя ту лошадь, поехали вниз по Москве-реке, а он де, Каин, взяв свою лошадь, которую он тогда поставил на берегу Москвы-реки на время, а на чьем дворе не знает, поехал за ними ж и догнал их за селом Покровским на поле, и, приехав к означенному матрозу в дом, которой имеетца в Преображенском близ вышеписанной фабрики, те деньги переложили в конюшню и заперли замком. И означенной де Антон с сыном остался в доме, а он, Каин, и Крылов, и Алексей поехали в город для разведования, нет ли какого о тех деньгах сыску. А ему, Антону, сказали, что они для разделу тех денег будут в вечеру И были в городе, переходя по разным местам до сумерек, и означенной де Крылов и Алексей от него отлучились, а куда не знает. А он де, Каин, один поехал к вышеписанному Антону, а вышеобъявленные Алексей и Крылов с Сергеем Ивановым приехали к нему, Антону, в то ж время по прежде ево, Каина. И, взяв означенныя ис конюшны деньги, внесли в ызбу и делили. А по разделу досталось ему, Каину, рублевиков, гривенников и полуполтинников четыреста пятдесят рублев. Антону и Крылову рублев по двести или больше, подлинно сказать не упомнит, да Антонову сыну Ивану рублев с пятдесят, Сергею Иванову рублев со сто, да сверх того оной Сергей скупал у них взятое с теми ж деньгами ломаное серебро на пример с фунт, да мелкие серебряные деньги, сколько щетом было, не упомнит. Да вышеписанной Алексей при том разделе украл у них свяску, низанную жемчугом, да серги с жемчугами, а серебрянные ль или золотые, не знает, о чем оной Алексей после того сам ему сказывал. И, розделя оное, поехали он, Каин, с Алексеем на ево, Каиновой, лошади вместе, а Крылов с Сергеем Ивановым на другой лошади, а чья подлинно та лошадь не знает. И ехали до города вместе и, доехав до церкви Казанския Богородицы, что у Воскресенских ворот, он, Каин, с Алексеем поехали в дом ево, Каинов, а Крылов с Сергеем куда поехали он не знает. И как де он, Каин, доехал до того двора, тог да вышеписанной Алексей, взяв доставшиеся ему по разделу деньги, пошел от него, а куды не знает. А он, Каин, въехал на свой двор, но означенные деньги, выняв из саней, положил вверху над ызбою, а как де стало разсветать, то он те деньги, чтоб в дому ево кто не присмотрел, взяв, отнес в софьянной ряд и положил в пустую лавку, и ис той лавки брал тайно, и роздал все разных чинов людем и в разных же рядах за всякие забранные у них в долг товары»[525].


Нельзя не отметить, что в подготовке и совершении этого разбойного нападения Каин проявил себя как опытный и хладнокровный организатор. Он выискал жертву побогаче, нашел надежных сообщников, тщательно и неторопливо отработал с ними возможные способы совершения преступления, распределил между ними роли, при этому выбрав себе самую безопасную (мальчик, сын одного из злоумышленников, был послан «в назирку», то есть наблюдать за покинувшим струг купцом, сам Каин «остался на берегу для сторожи, чтоб кто их не переловил», а остальные отправились на разбой). Наконец, именно вор-отступник организовал дележ добычи. Видимо, это было одно из самых серьезных преступлений, совершённых Ванькой Каином. Не случайно именно оно стоит первым пунктом в экстракте следственного дела о винах бывшего доносителя, по рассмотрении которого Каину и его сообщникам были вынесены смертные приговоры.

Глава пятая

Наказание

Сколь вору ни воровать, а кнута не миновать. Русская народная пословица
Арест

Все московские воры, ставшие героями этой книги, рано или поздно были схвачены и приведены для следствия и суда в Сыскной приказ. Большинство из них были арестованы Иваном Каином. Приводя преступника, доноситель подавал официальный документ, так называемый извет, в котором обосновывал привод обвиняемого (знает за ним «мошенничество», имеется донос и т. п.) и объяснял обстоятельства его поимки. Например:


«Подан августа 22 дня 1743 года.
1743 августа 21 дня в Сыскном приказе явлшейся доноситель Иван Каин извещал словесно: сего де числа ходил он для сыску воров и мошенников и в [Китай-]городе на [Красной] площади поймал он мошенников дву человек Большого суконного двора ученика Алексея Емелина, гарнизонной школы ученика Дмитрия Злобина, которые в разных местах мошенничают, и оных объявляю при сем извете.
К сему извету под[ь]яческой сын Григорей Полозов вместо вышеписанного Ивана Каина руку приложил».


Как правило, в тот же день извет зачитывался перед судьями, которые выносили резолюцию, записываемую секретарем на оборотной стороне документа. Например, на процитированном выше извете начертана следующая резолюция: «…записать в книгу, взять в повытье, приводных приняв, отдать под караул и против сего извету роспросить обстоятельно, и на кого будут показывать какой оговор, и тех оговорных, сыскивая, роспрашивать и в спорных словах давать очные ставки»[526].

Резолюция, подписанная судьями, давала основание для начала нового «розыскного» процесса. Имя подозреваемого вносилось в книгу «приводных» колодников. Например, из книги за 1743 год мы узнаем, что 22 августа в дневание (дежурство) Ивана Городкова в Сыскной приказ было доставлено десять человек, в том числе «отдан под караул Большого суконного двора ученик Алексей Емелин по показанию доносителя Ивана Каина в мошенничестве»[527]. На основании таких записей составлялись списки заключенных, которые использовались караульными офицерами во время ежедневных перекличек.

Спустя несколько дней после привода заключенного заковывали в ножные и ручные кандалы. Заковка осуществлялась наемными кузнецами, причем не они приходили в Сыскной приказ, а подозреваемых под караулом посылали в различные кузнечные ряды со специальным документом — «памятью», — подписанным секретарем и канцеляристом Сыскного приказа. Вот образец такой «памяти», датируемый 16 апреля 1752 года:


«Память Кузнечного ряду, что на Болоте, кузнецу Федору Федорову.
Заковать тебе в большие [кандалы] посланных из Сыскного приказа колодников, а именно:
Ефим Сутулов, Иван Теренин, Фадей Балашев, Игнатей Дружинин, Федор Дружинин, Николай Страхов, Андрей Логинов, Василий Гусев, Иван Антропов, Сергей Писарев, Григорий Сафонов, Василий Александров, Иван Княщев, Николай Пальма, Леонтий Старцов, Михайла Плетенов, Прохор Федоров, Максим Бузгев, Петр Дмитриев, Семен Коржевников, Сергей Рудаков, Матвей Шестаков.
1752 году апреля 15 дня. В должности секретаря протоколист Петр Донской. Подканцелярист Яков Попов»[528].


Закованного арестанта помещали в одну из казарм Сыскного приказа. С этого времени для него начиналась другая жизнь, наполненная бесчисленными лишениями и страданиями.

«Роспросить обстоятельно»

После того как секретари Сыскного приказа докладывали судьям о появлении нового подозреваемого и получали резолюцию о начале процесса, дело передавалось для расследования в одно из шести повытий учреждения.

Как правило, в день привода арестанта осуществлялся его допрос. Сперва канцелярские служащие задавали вопросы биографического характера (как зовут, сколько от роду лет, происхождение, настоящее положение и место жительства). Затем следовали вопросы по сути следственного дела, формулировавшиеся на основании тех сведений, которые содержались в инициирующем следственный процесс документе, а также в показаниях других подследственных. Так, при расследовании дела Ивана Каина в конце декабря 1741-го — начале января 1742 года на руках у следователей имелись показания двух воров — самого Каина и Алексея Соловьева. Пойманных по «указыванию» Ивана Каина «мошенников» спрашивали: «Давно ли умыслил мошенничать? Совершал ли кражи с тем-то и тем-то? Что и где крали? Во сколько поймов совершал кражи? Кому продавали краденое?» Ответы подследственного записывались копиистом в виде черновых заметок, на основе которых затем составлялись беловые «роспросные речи». Эти «роспросные речи», которые подписывал либо сам обвиняемый, либо, если он не умел писать, по его просьбе какой-то другой грамотный человек, потом зачитывались судьям в его присутствии. Об этом свидетельствует секретарская помета, которая стоит почти на всех «роспросных речах»: «…пред присутствующими чтен, и он (подследственный. — Е.А.) утвердился на сем роспросе».

Большинство московских воров, пойманных по «указыванию» Ивана Каина, на допросе признались в том, что являлись «мошенниками». Видимо, прямое обличение со стороны бывшего сообщника и близкого друга в стенах Сыскного приказа делало бессмысленным, с точки зрения самих преступников, отрицание их причастности к преступному миру. Вместе с тем «мошенники» были весьма сдержанны в своих признаниях. Они соглашались с возводимыми на них Каином обвинениями, но при этом ничего сами не прибавляли, очень редко вдаваясь в подробности относительно конкретных краж, и почти никогда не называли имена сообщников, которые к моменту допроса еще не были арестованы. В результате следствие получало скупые показания, в которых фигурировал минимум имен (только те преступники, которые уже были схвачены) и отсутствовало описание конкретных преступлений. В качестве примера приведем фрагмент «роспросных речей» «фабричного» Ивана Кувая, имя которого встречается как в реестре Каина, так и в списке Соловьева:


«И тому ныне год он, Иван, Спаса Ярославского монастыря с крестьянином Иваном Голым да Суконного двора с ученики Афонасьем Столяренком, Михайлой Денисовым в разныя дни в банях, а имянно Всесвяцких, Москворецких, в Кузнецких, что за Петровским кружалом, в Тверских ямских у разных парелщиков крали рубахи, и порты, и штаны, а во сколко поймов, того сказать за множеством не упомнит. И оное платье продавал товарыщ Иван Голой, а кому продавал, того де он, Иван, не знает, толко давал им пай по гривне и по пяти копеек. Он же, Иван, с теми товарищи на Каменном мосту и по праздникам в крестныя хождении у разных людей вынимали деньги, а во сколко поймов, того за множеством сказать не упомнит»[529].


С одной стороны, в этом заявлении Иван Кувай признал инкриминируемые ему Каином обвинения (причастность к преступному миру и регулярное совершение краж); но, с другой стороны, его показания не могли стать основой для последующих мероприятий по сыску других «мошенников», так как все упомянутые лица уже сидели в остроге Сыскного приказа.

Лишь немногие московские «мошенники», задержанные по «указыванию» Каина, отклонялись отданной модели поведения на допросе. Кто-то вовсе отрицал свою принадлежность к преступному миру, утверждая, что «нигде ни с кем не мошенничал и мошенников никого не знает», а Каин «на него показал напрасно». Другие, напротив, говорили больше, чем остальные. Так, Иван Голый, «взятый» Каином во время его первой операции по захвату «мошенников», на допросе перечислил 19 «товарищей», из них 17 были включены в реестры Каина и Соловьева. Преданный своей женой Гаврила Рыжий в феврале 1746 года выдал на допросе 14 человек, и его показания дали начало двум крупным следственным процессам — о группе воров, специализировавшихся на кражах в банях, и о разбойной банде, орудовавшей на Троицкой дороге. Иван Яковлев сын Серков на допросе в августе 1746-го разоткровенничался и рассказал о себе всю подноготную (правда, не выдавая коллег)[530].

После допроса подследственного осматривали, чтобы выяснить, подвергался ли он ранее пытке или телесному наказанию. Нередко роковые следы, обнаруженные на спине подозреваемого при осмотре, вынуждали его рассказывать о своем преступном прошлом, о котором он намеревался умолчать. Например, пойманный по «указыванию» Ивана Каина солдат Сыскного приказа Иван Блинников «по осмотру явился бит кнутом». «Мошенник» был вынужден объяснить, что тому лет с пять содержался он в Сыскном приказе по оговору того приказа солдата Степана Завьялова «в краже с ним… в Москворецких банях мужской рубахи, за что пытан однажды и с наказанием кнутом свобожден с роспиской». Кузьма Легас, который «по осмотру оказался подозрительным, бит кнутом», признался, что был «бит в Преображенском приказе за сказывание слова и дела». Задержанная в воровском притоне крестьянская вдова Татьяна Иванова также «по осмотру… явилась подозрительна, бита кнутом», и рассказала, что «была дважды в приводе в Сыскном приказе: впервые лет 13 назад по делу купцов Бирюлиных в житье блудно с атаманом Егором Михайловым, за что ей наказание кнутом учинено и свобождена, а дело было в повытье Петра Донскова. Второе в покупке у церковного татя серебра, которое дело было у канцляриста Ивана Городкова»[531].

В некоторых случаях после «роспросных речей» помещалось описание внешности подследственного. Например, вышеупомянутый Алексей Емелин оказался «ростом… среднего, лицом круглолиц, глаза карие, волосы темно-русые, борода небольшая». Другой «мошенник», восемнадцатилетний воспитанник Московской гарнизонной школы Никифор Дмитриев сын Селиванов, оказался «не подозрителен (то есть без следов телесных наказаний. — Е.А.), росту среднего, глаза карие, лицем ряб, волосом светлорус». После осмотра известного московского вора Савелия Плохого в июле 1746 года в следственном деле появилась запись: «…а приметами ростом средней, лицом продолговат, волосом рус, борода и ус светлорусая, глаза серая»; особой приметой преступника была расположенная «на правой щеке, близ носа, бородавка»[532].

Если подозреваемый на допросе повинился в регулярном совершении краж, по действовавшему процессуальному законодательству его следовало пытать с целью выявления других преступлений и сообщников. Каждому случаю использования пытки предшествовало коллективное судейское решение, принимавшееся на основании доклада, который делали секретари после допроса всех проходящих по следственному делу лиц. Так, в самом первом деле, инициированном доносом Каина, содержится «экстракт о содержащихся колодниках, которые сысканы по показанию явшагося доносителя Ивана Каина», составленный в форме таблицы. В правом столбце перечислены имена и краткое содержание показаний тридцати семи обвиняемых, на допросах признавшихся в систематическом совершении краж. Левый столбец оставлен для записей секретаря. В нем рукой Сергея Попова — секретаря, который курировал это дело, — напротив каждого имени стоят пометы. К примеру, запись «пытать, а у кого жил, взять сказку» сделана напротив имени содержателя притона Андрея Федулова, «к розыску» — против показаний двадцати пяти обвиняемых, в том числе четырех женщин. К «розыску» плетьми были приговорены также два малолетних преступника^{59}, причем судьи усомнились в возрасте одного из них и приказали: «…доложить о летах, производить розыск плетьми». Напротив показаний четырех беглых солдат стоит помета: «…к отсылке в военный суд». Напротив трех имен правая графа по неизвестным причинам осталась незаполненной[533].

Затем судейское решение о применении пытки оформлялось в протокол с подписями членов присутствия. Оригинал протокола подшивался в протокольную книгу, а копия вкладывалась в следственное дело. В протоколе сперва вкратце приводились обстоятельства дела, потом выписывались статьи действующего законодательства, а затем уже на основании перечисленных указов выносилось определение. Например, 14 пойманных по «указыванию» Каина 28–31 декабря 1741 года московских воров были приведены в застенок на основании протокола от 7 января 1742 года. В нем после изложения содержания расспросов обвиняемых цитировались законодательные статьи (5, 8, 9, 11, 15, 64-й пункты XXI главы Соборного уложения, а также 4-й пункт указа от 24 декабря 1719 года о пытке и наказании разбойников). После перечисления законов следовало судейское решение:


«ОПРЕДЕЛИЛИ по силе оных указов учинить следующее:
1. Означенных становщика слепова Андрея Кизяку и жену ево Пелагею Никитину дочь по повинкам их в держании у себя мошенников по силе Уложенной 21 главы 63 и 64 статей пытать и при пытке спрашивать, кого еще у себя таких же мошенников держали, и что у них покупали, и кому ис тех краденых вещей продавали, и на кого будут показывать, тех оговорных сыскивая, роспрашивать и в спорных речах давать очные ставки.
2. Хомоваго (Хамовного. — Е.А.) двора матроза Дениса Криворотова, Большаго суконнаго двора ученика Тихона Боброва Белой он же, Журавлевой фабрики Матвея Тарыгина, Полотняной фабрики содержателя Ивана Тамеса ученика Михайла Стульникова, Казанского полку беглова извощика Алексея Соловьева, Спаса-Ярославского монастыря крестьянина Ивана Семенникова Голой он же, того ж монастыря крестьянина Максима Боброва, Сыскного приказу салдата Ивана Блинникова, Суконного двора учеников Ивана Кувая, Козму Легаса, Журавлевой фабрики ученика Ивана Гуся, жену ево Акулину Ларионову по подозрительствам и по повинкам их в вышепоказанных воровствах по силе уложенных 21 главы 9 и второй на десять статей пытать и при пытке спрашивать и в других воровствах о всем с подлинной очисткою (то есть тщательно расследуя все обстоятельства дела. — Е.А.), и по показанию их оговорных сыскивая, расспрашивать, и в спорных словах давать очные ставки.
3. Также, что на вышеписанных колодников что будут показывать еще какое воровство, и о тех с прописанием указов доложить неукоснительно.
Князь Яков Кропоткин
Андрей Писарев»[534].


Такие подписанные судьями протоколы являлись законным основанием для применения пытки.

«Взят в застенок и пытан»

Двадцать восьмого июля 1730 года первый судья Сыскного приказа бригадир Федор Полибин докладывал в Сенат: «…ныне прислан ко мне ис Правительствующаго Сената указ для ведома, что велено очистить старой Разбойной приказ, что ныне была полицыя, а где быть розыскам, по-прежнему ль, как было в Разбойном приказе, того в том указе не упомянуто. И дабы повелено было розыскам быть при той канцелярии по-прежнему, и на починку тюремного двора и застенка дабы повелено было определить денежную сумму… понеже тюремной двор и застенок развалился». В ответ сенаторы распорядились: «…быть тому [Сыскному] приказу по прежнему указу, где был прежде Разбойной приказ… тако ж и колодниками розыск чинить в том месте, где было при Разбойном приказе, и для того тюремной двор и застенок починить». Для ремонта отведенных под Сыскной приказ ветхих помещений на Васильевском спуске было выделено 500 рублей[535].

Из расходной документации Сыскного приказа видно, что застенок все-таки был отстроен заново. Его срубили за Андреевским монастырем, а в октябре 1730 года перевезли на Москворецкую улицу[536] и собрали на месте, примкнув к каменному зданию присутствия Сыскного приказа со стороны кремлевской стены, в точности напротив Константино-Еленинской башни. Вход в застенок был снаружи, со стороны рва, через особое крыльцо. Длина его составляла пять саженей, ширина две сажени, высота от земли пять аршин. Пол был вымощен бревнами, по стенам стояли лавки. В одном углу располагался очаг для разведения огня, с другой стороны особое место было отведено для судей, присутствовавших при пытке арестантов. Вероятно, рядом находился стол канцелярского служащего, записывавшего слова подследственных, произносимые под пыткой. Судя по всему, в центре застенка возвышалась дыба — главное орудие пытки. Это было нехитрое П-образное сооружение из трех деревянных столбов, два из которых вкапывались в землю параллельно друг другу, а третий прикреплялся сверху. Через поперечный столб перекидывалась веревка для подвешивания обвиняемого за руки. Из расходной документации мы знаем, что в застенке находился пыточный инвентарь: хомуты, ремни, плети, кнуты, «инструмент железный, чем смыкают ручные и ножные пальцы», веники, цепи и пр.[537]

Для произведения пыток в штате Сыскного приказа в разные годы состояло от двух до шести заплечных мастеров, кое-кто из них нам известен по именам. 15 декабря 1730 года приказ выплатил жалованье за январскую и майскую трети^{60} 1730 года трем заплечным мастерам — Ивану Степанову, Ивану Кондратьеву, Федору Алексееву — общей суммой 13 рублей 26 копеек, по два рубля 21 копейке человеку за треть. Таким образом, палач в Сыскном приказе в 1730 году получал шесть рублей 63 копейки в год. В 1741 году деньги получили два заплечных мастера — Иван Степанов и Алексей Курбатов. По справке, составленной в 1748 году, из восьми числившихся работников кнута свои обязанности исполняли лишь двое — Яков Иванов и Петр Чаусов, а об остальных сказано, что двое умерли, Андрей Ушаков «находитца в безумии», Матвея Крылова перевели для работы в Санкт-Петербург в Тайную канцелярию, Василий Орешек «за воровства сослан в ссылку в Оренбург», а Андрей Савельев «взят в Мануфактур-коллегию и отдан на Большой суконной двор, понеже он того двора ученик»[538].

Проходящих по одному делу подозреваемых, в отношении которых выносилось единое определение, приводили в застенок одновременно. Так, 28 февраля 1746 года пытали фигурировавших в одном деле С. Исаева, И. Стромынского, Н. Суету, В. Забалдина, С. Евдокимова. В августе того же года совместно пытали «мошенников» С. Плохого, А. Соколова, И. Серкова, М. Коровина[539].

Пытке предшествовал осмотр колодников, результаты которого могли, видимо, повлиять на количество ударов или вообще освободить от пытки. В 1742 году «взявший грабежом» личные вещи «незнаемо какого пьяного» 24-летний дворовый Семен Кадия был приговорен к простому поднятию на дыбу и допросу «при розыске других колодников». Можно предположить, что он находился в плохом физическом состоянии, поскольку его подельника, 23-летнего «фабричного» Осипа Соколова, давшего сходные признательные показания, судьи предписали пытать[540].

После осмотра заплечный мастер перекидывал веревку через поперечный столб на дыбе, заворачивал руки пытаемого назад и затягивал их хомутом, после чего поднимал его на веревке. Допрашиваемый висел, не касаясь земли, на вывернутых руках, а его ноги, связанные ремнем, привязывались к прикрепленному к полу столбу[541]. Затем по его спине наносились мощные удары кнутом, каждый из которых вырывал куски мяса, оставляя на теле глубокие раны. Число ударов при пытке в застенке Сыскного приказа варьировалось от пятнадцати до тридцати пяти в зависимости от характера дела и физического состояния обвиняемого.

Пока заплечный мастер усердно работал кнутом, служащие Сыскного приказа задавали страдальцу вопросы и записывали его ответы. На каждую пытку составлялся специальный протокол — «пыточные речи».

В тех случаях, когда преступник вопреки свидетельским показаниям и уликам отрицал предъявленные ему обвинения либо на первой пытке изменил свои показания, данные на допросе, по усмотрению судей Сыскного приказа могла применяться трехкратная пытка. Однако, как правило, судьи старались не прибегать к ней, если подследственный на допросе признал обвинения и при первой пытке подтвердил признание. Во многих рассмотренных нами процессах обвиняемых пытали лишь единожды. Например, основная часть проходивших по делу Каина преступников, подвергшихся в январе 1742 года первой пытке, уже в феврале была приговорена к различным наказаниям, большинство — к порке и ссылке. Матвей Цыган в марте 1745 года был пытан однократно (получил 15 ударов кнутом), после чего ему определили наказание — кнут и вечную ссылку. Точно так же Петра Камчатку в октябре 1748 года пытали один раз, а в декабре приговорили к битью кнутом и ссылке в Оренбург[542]. Если все-таки применялась трехкратная пытка, перерыв между «розысками» составлял от двух недель до нескольких месяцев, чтобы поджили раны на спине, что, несомненно, приводило к затягиванию следствия.

Однако пытка в застенке Сыскного приказа очень редко приводила к выявлению дополнительных обстоятельств дела. Подозреваемые, как правило, не «винились» в совершении других преступлений и не меняли своих показаний, данных на допросе (из дела в дело в «пыточных речах» повторяется шаблонная формулировка «с пытки показал то же, что в роспросе говорил»). Несомненно, подследственные знали, что на пытке лучше не сообщать ничего лишнего и «утверждаться» в данных ранее показаниях. Видимо, они готовились к пытке и морально, и физически — некоторые старались перед приводом в застенок выпить хорошую порцию вина, чтобы легче перенести боль. Так, Иван Петриков, доставленный 20 октября 1747 года для пытки, оказался «весьма пьян». Истязание перенесли на другой день, а по факту проноса в острог спиртного провели расследование. Выяснилось, что заключенный долго откладывал деньги, а накануне рокового дня попросил караульного солдата принести вина, вручив немалую сумму — девять копеек[543].

Тюремный быт арестантов Сыскного приказа

В опубликованном 16 ноября 1738 года указе Московской сенатской конторы говорилось: «…в Сенатской конторе известно учинилось, что во обретающихся в Москве присудствующих местах колодники держатся года по два, по три и по пяти без решения… Того ради по указу Ея Императорского Величества Правительствующего Сената контора приказали: во все обретающиеся в Москве коллегии, канцелярии, конторы и приказы, и комиссии послать подтвердительные указы, велеть дела о содержащихся колодниках… чинить в немедленном времени, дабы те колодники за нерешением дел долговременно задержаны не были»[544]. Сколько же времени в действительности проводили колодники в остроге Сыскного приказа?

Если судить по делам, инициированным доносами Ивана Каина, процесс шел от месяца до полугода, а в некоторых исключительных случаях мог затягиваться на несколько лет. Так, большинство преступников, арестованных Каином в конце декабря 1741-го — начале января 1742 года, отправились в ссылку уже весной 1742-го. Очевидно, такая поспешность при расследовании этого не совсем простого дела была связана с тем, что Москва готовилась к коронации Елизаветы Петровны и необходимо было разгрузить находившиеся в центре Москвы тюремные казармы Сыскного приказа. Вор и «ссылочный утеклец» Петр Шибай был пойман Каином в кабаке близ Ильинских ворот 26 ноября 1742 года, 22 декабря было вынесено решение о его пытке, 11 января 1743 года он был приведен в застенок, а уже 19-го приговорен к вырезанию ноздрей, битью кнутом и вечной ссылке в Рогервик. Напротив, беглые солдаты Савелий Ушаков и Тимофей Шорников, арестованные в начале октября 1744 года, были пытаны только 5 февраля 1745-го, а в апреле их отправили в Военную контору для суда. Таким образом, они провели в остроге Сыскного приказа полгода, причем столь длительная задержка никак не была связана со сложностью их дела. Схваченные летом 1746 года и приговоренные в следующем мае к смертной казни Савелий Плохой, Андреян Болван и Иван Серков несколько лет ждали утверждения приговора в Сенате. Болван так и не дождался окончательного решения своей участи и умер в остроге Сыскного приказа в апреле 1751 года. Тем временем их товарищ Михайла Таракан, которому, видимо, за молодостью лет 16 февраля 1747 года вынесли более легкий приговор (кнут и ссылка в Оренбург), уже давно отбывал наказание в одном из сибирских острогов. Для него следствие длилось чуть более полугода. Пойманный Каином в феврале 1746 года Гаврила Рыжий содержался в остроге по меньшей мере до лета 1748-го (в документе от 30 мая этого года он упоминается в качестве колодника Сыскного приказа[545]).

Во времена Ваньки Каина, то есть в 40-х годах XVIII века, в тюрьмах Сыскного приказа одновременно содержалось от двухсот до пятисот человек[546]. Основная часть колодников обитала в Большом остроге — на обширной территории между кремлевским рвом и Москворецкой улицей, обнесенной пятиметровым тыном из стоячих глубоко врытых в землю и заостренных сверху бревен, плотно скрепленных поперечными планками.

На территории острога располагались пять срубленных из елового леса казарм, оснащенных двухъярусными нарами. В помещениях Сыскного приказа, предназначенных для содержания преступников, не было печей. Кроме казарм, на территории острога находилась часовня для исповеди и причастия колодников, к которой для службы прикреплялись священники близлежащих храмов — церкви Космы и Дамиана в Чудове монастыре, Покровского собора на Рву и Всемилостивого Спаса у Москворецких ворот[547]. Священнослужители приходили сюда по определенным дням, а в остальное время в часовне поочередно отдыхали караульные солдаты. К сожалению, документы почти не проливают свет на то, какое значение играла эта часовня в религиозной жизни колодников. Известно, что священники раз в год исповедовали и «по удостоинству» причащали арестантов. В одном деле есть указание на то, что заключенных ежедневно по утрам водили туда для молитвы. Известно также, что некоторые колодники регулярно посещали эту часовню — может быть, для молитвы, но не исключено, что только по той простой причине, что это было единственное отапливаемое помещение на всей территории Большого острога. Так, днем 14 декабря 1742 года три обитателя второй казармы Большого острога (там томился 21 человек) находились в часовне[548].

Когда за пределами Большого острога, в так называемой Сомовой казарме, выходившей окнами на Москворецкую улицу, содержались колодники, она также не отапливалась. В ноябре 1747 года она была переделана в помещение для караульных солдат и офицеров и оборудована печью. В дальнейшем в ней селили подследственных из дворянского сословия, причем караульные офицеры общались с ними и даже устраивали вместе шумные попойки. Так, 23 октября 1746 года сидевший в этой караульной казарме бывший гренадер Карп Толстой, осужденный к ссылке «на вечное житье» в Охотск за убийство ямщика, «сказал за собою Ея Императорского Величества слово и дело по второму пункту». На допросе перед присутствующими он показал: «…сего де октября 23 дня по полудни в 9-м часу он, Толстой, за собою слово и дело по второму пункту сказывал ли, не упомнит для того, что он, Толстой, был пьян, потому что он, Толстой, покупая на деньги с кабака вино, пил с караульным прапорщиком Самсоном Барщевитиновым и напився пьяни, и оной прапорщик ево, Толстого, пьяного ж незнаемо за что бил смертным боем»[549].

В лучших условиях находились также колодники, сидевшие в подвальных помещениях каменного здания присутствия Сыскного приказа, входы в которые были окружены малыми острожками. Известно, что именно здесь располагались две казармы для содержания женщин, называемые «женские бедности»[550]. Кроме этого, небольшую часть подследственных размещали в самом здании присутствия — в его рабочих помещениях, а именно в подьяческой палате. Как мы помним, летом 1751 года присутствующие Сыскного приказа жаловались на то, что за недостатком помещений «многие колодники содержатца в секретарской и подьяческой полатах, от чего не точию в летнее, но и в зимнее время бывает великая духота, к тому ж… и в произведении дел происходит не без помешательства»[551].

Шестнадцатого октября 1745 года караульный капрал Емельян Исаев подал ведомость о том, «сколько имеется при Сыскном приказе в заковке, кандалах и железах колодников во всех казармах», благодаря которой мы имеем уникальную возможность узнать, как скудный резерв помещений Сыскного приказа использовался для размещения колодников:

Число людей
«Казармы	Скованных	Нескованных	Итого
В Большом остроге в 1-й казарме	47	13	60
Во 2-й казарме, в том числе в железах 2 человека	45	14	59
В 3-й казарме, в том числе в железах 1 человек	42	15	57
В 4-й казарме, в том числе в железах 1 человек	45	13	58
В 5-й казарме на ссылочных кандал	22	23	45
В Малом острожке в 1-й казарме	25	7	32
В том же во 2-й казарме	24	6	30
В наугольной, что словет Сомова, в том числе в железах 1 человек	42	8	50
В Малом острожке, что по Дохтурову делу, в том числе в полукандальных 2 человека	3	27	30
В верху в подьяческой полате	1	15	16
Итого во всех казармах	296	141	437»[552].

Итак, в октябре 1745 года 279 из 437 заключенных (64 процента) содержались в пяти казармах Большого острога, 50 человек — в Сомовой казарме, 30 арестантов — в подвалах здания присутствия Сыскного приказа (Малом острожке) и 16 подследственных — в канцелярских помещениях.

В каждой казарме был тюремный староста, который выбирался или назначался по желанию из числа заключенных. В случае если желающих не было, обязанности тюремного старосты могли исполнять тюремные сторожа. Известно, что весной 1749 года в первой казарме Большого острога старостой был за что-то угодивший в Сыскной приказ «города Верея дворянин Венедикт Ягодкин». Тюремные старосты должны были следить за порядком (некоторые из них пользовались плетями-шелепами[553]), помогать проводить перекличку и т. д., а за свои труды получали небольшое денежное вознаграждение.

Надзор за колодниками осуществлялся силами военного караула, который состоял из 50–120 рядовых солдат, главным образом Коломенского полка. В помощь караульным Московская полицмейстерская канцелярия по требованию Сыскного приказа регулярно присылала десятских[554]. Всю эту команду возглавлял караульный обер-офицер (как правило, прапорщик), которому помогали унтер-офицеры (капралы, ефрейторы, сержанты). Для солдат и офицеров была предназначена одна казарма возле входа на территорию Сыскного приказа со стороны Москворецкой улицы, напротив Сомовой казармы.

Солдаты несли караульную службу посменно. Шестеро должны были стоять на часах в здании присутствия Сыскного приказа — по одному у входа, в подьяческой палате у денежной казны, в секретарской у мешочка с ключами от острогов и тюрем, возле кладовой для складывания «опальных пожитков» в прихожей Сыскного приказа, у книги записи приводных и свободных колодников и возле судейской. По инструкции часовые должны были «не допускать колодников до разговоров», препятствовать проникновению посторонних «в подьяческую палату и до присутствующих», а также «во время присутствия к подьячим вина и никакого питья никогда отнюдь не пропускать и во время присутствия подьячих из приказа не выпускать». За самими караульными должен был постоянно следить офицер, чтобы они «крепкое смотрение имели, не дремали, и ружья б из рук не клали и держали при себе осторожно, и ножей бы близко от колодников не класть»[555].

Несколько караульных патрулировали вокруг здания Сыскного приказа. Один охранник занимал пост у архива, другой — у застенка напротив нужника (следил, чтобы «кто из колодников в нужник утечки не учинил»), третий — возле ворот на Москворецкую улицу.

Но тщательнее всего охранялся Большой острог: солдаты стояли по одному у дверей каждой казармы и с каждой стороны Большого острога и двое при входе в острог. По инструкции часовые должны были стоять с ружьями с примкнутыми штыками и следить, чтобы посторонние не подходили к острогу и не разговаривали с колодниками. Каждую смену обер-офицер должен был ставить солдат на разные посты, «ибо оные бессменные караульные познаются с колодниками»[556].

Осенью 1741 года на территории Сыскного приказа и Большого острога оброчный крестьянин Ефстифий Федоров поставил десять деревянных будок для караульных[557]. Однако этого было недостаточно, чтобы солдаты могли укрыться во время непогоды. 24 июля 1750-го подпоручик Суздальского батальона Иван Макаров в рапорте докладывал: «…при карауле в Сыскном приказе для содержания колодников находится разных батальонов солдат девяносто два да московского шквадрона драгун четырнадцать человек. А во время бываемого дождя оные солдаты и драгуны за неимением удобных для караула мест, кроме будок, претерпевают немалую от мокроты нужду, а паче ружей и амуничных вещей для сохранения и класть негде. А обер-офицерский покой и состоящая в Большом остроге покаянная изба, где караул бывает же, все погнили и развалились, и быть в них караульным солдатам никак не возможно»[558].

Каждый вечер офицеры должны были проводить перекличку. По инструкции полагалось «по полуночи в зимнее время в пятом часу, а в летнее время в седьмом часу, как свет будет, те ключи (от острогов и тюрем. — Е.А.) обер-офицеру брать и колодничий список, идти в остроги и перекликать ему, обер-офицеру караульному, все ли колодники, и потом уж их осматривать, нет ли у них ножей и инструментов каких»[559]. О том, как на практике происходила такая ежедневная перекличка, мы знаем благодаря одному происшествию октября 1742 года, которое в совместном доношении описали караульный прапорщик Иван Пирогов, дневальный канцелярист Осип Бровкин, подканцелярист Дмитрий Аверкиев, каптенармус Афанасий Доброхотов, «солдат за писаря» Семен Тюремный, староста Алексей Попов и караульные солдаты Петр Емельянов, Антон Печенин, Егор Левин: «…сего октября 29 дня по полудни в 4 часу во время переклички колодников в Большом остроге в первой казарме, как вошли мы в острог и стали перекликать первую казарму, и во время той переклички посаженный в том остроге князь Шейдяков правящего сержан[т]скую должность Петра Дарановского, который был при той перекличке, бранил матерно всячески, и при том говорил ему, Дарановскому, что он… ходил на экзекуции смертельных колодников во обрестованной ево шпаге. На что оной Дарановский объявил ему шпагу, которая была на нем, Дарановском, и сказал ему, Шейдякову, что у него имеется шпага своя. И означенной князь Шейдяков сказал, что тою шпагу дал ему черт, а потом в том остроге Шейдяков бросился на него, Дарановского, и, ухватя за горло, давил. И в то время его, Дарановского, у оного князя солдаты и содержащиеся колодники отняли. А потом оный князь Шейдяков в той же первой казарме ухватил его, Дарановского, вторично за горло и изорвал на нем, Дарановском, рубаху и сертук, и в той же казарме караульные солдаты и колодники его отняли. А потом, как оный Дарановский из той казармы вышел, и оный Шейдяков, выбежав в тот острог, ухватил его, Дарановского, за ворот же, и как у него… стали караульные салдаты того Дарановского отнимать, и в то время оной князь Шейдяков кричал, что есть за ним, князем Шейдяковым, и за показанным Дарановским Ея Императорского Величества слово и дело»[560].

Еще одно описание ежевечерней переклички колодников Сыскного приказа мы находим в другом «секретном деле». В рапорте от 13 октября 1747 года секретарь Сергей Попов так описал этот инцидент: «…сего октября 12 дня во оном Сыскном приказе имелось быть мое, Сергея Попова, держурство. И… для пересмотру и переклички содержащихся в Сыскном приказе во всех казармах колодников… ходил я, Попов… И как вошли в Большой острог, при том были подпрапорщик Павел Тюпин, за писаря гренадер Алексей Бутрюмов, с салдаты Иваном Карповым, Антоном Шабалиным и другими да з дневальным канцеляристом Иваном Фоминым, и в том остроге, по перекличке первой казармы, велено выходить колодникам из второй казармы на двор. И как вышли, то той казармы колодничья старосту Ермила Дьякова спрашивал: „Все ль колодники вышли и не имеется ли кого из колодников больных?“ И тот староста объявил, что из тех колодников якобы больных человек с семь. И для уверения, что оные подлинно ль больны, входил в ту казарму, и как взошел, то оные колодники явились никто не болен, точию что из них некоторые весьма пьяные. И за то показанного старосту за неправое ево объявление велел высечь плетьми. Да ис тех же пьяных колодников Ивана Квасникова за ослушание, что не идет из казармы, велел было взять салдатам, которого караульные салдаты с немалым криком и дракою едва на двор вывели, понеже явился весьма пьян. И как за то ево шумство и за драку с салдатами велел было посечь плетьми, то… оной Квасников сказывал за собою, что за ним слово и дело»[561].

После переклички двери тюремных казарм запирались, а ключи клались в специальный мешочек, запечатывались и сдавались в секретарскую палату под охрану часового. Если во время переклички обнаруживалось чье-то отсутствие, караульный офицер бил тревогу: тюремный староста должен был доложить, когда и куда отлучался колодник. 1 июня 1747 года прапорщик Фаддей Быханов рапортовал: «…сего мая 29 дня по перекличке колодников и по запирании казарм не явилось в Большом остроге колодника Никиты Мельникова, а по объявлению тюремного старосты Алексея Семенова оной Мельников был взят вверх по полуночи в 9-м часу повытчиком Иваном Архиповым без ведома моего и отпущен он, Мельников, им, Архиповым, за которым по приказу ево, Архипова, капрал Федор Золотой послал солдата Григория Мокрицына, токмо оной капрал о том отпуске мне не объявил»[562].

По инструкции 1748 года в каждой казарме, кроме женской, на ночь следовало запирать двух караульных солдат, у которых забирались ружья, шпаги и ножи (им позволялось иметь при себе только шелепы). Они должны были следить, чтобы в тюрьмах не было «крику, и драки, и пьянства, и других непорядков, в карты, в кости, и во всякую зернь отнюдь их, колодников, играть не допускать и шеляпами их смирять, а по утру о тех непорядках, которые происходят от колодников, объявлять»[563]. В поддержании порядка им должны были помогать колодничьи старосты.

Но на практике оказывалось, что с арестантами на ночь запиралось по одному караульному, да и то из числа наименее подготовленных для выполнения таких сложных обязанностей. Так, десятский девятой команды четвертой сотни Егор Костырев, 8 июня 1738 года впервые присланный из Московской полицмейстерской канцелярии в Сыскной приказ для несения караульной службы, был в тот же день отправлен в одну из казарм «для ночевания у колодников». Когда стража порядка запирали в казарме, где содержались 32 колодника, тот растерянно спросил, что ему нужно делать, и в ответ услышал, «чтоб он смотрел, дабы колодники в карты и зернью не играли, и крику, и шуму, и драк у них не было, и ежели что учинитца, о том бы объявил часовому, а часовой их де будет сказывать сержанту»[564].

Почему заключенные не умирали от холода в зимние ночи в неотапливаемых казармах? Скорее всего, их спасала сильная скученность во всех тюремных помещениях. Казармы были всегда сильно переполнены, тюремные старосты постоянно жаловались на «великую тесноту»[565], и колодники, видимо, естественным образом обогревали друг друга телами.

Ночью 8 июня 1738 года заключенные одной из казарм подкопались под стену и сбежали. В ходе расследования были опрошены все 32 арестанта, содержавшиеся в этой казарме. Некоторых заключенных даже попросили описать точное расположение колодников во время ночлега. Благодаря этому мы имеем замечательные зарисовки тюремного быта обитателей казармы. Так, сбежавший из сибирской ссылки бывший крестьянин села Богородицкого Дмитровского уезда Венедикт Григорьев рассказал: «…сего де июня против девятого числа в ночи спал он, Венедикт, обще с колодниками попом Иванов Петровым да Миняем Давыдовым между ними в средине. И к ним ногами спали колодники Степан Герасимов, Андрей Алексеев, Петр Коверев, Федор Логов, Семен Лаврентьев и другие… А как означенные колодники поп Иван Петров и Миняй Давыдов, подрыв полатную стену, утечку учинили, того он, Венедикт, не слыхал. А может де быть, что как те колодники, встав с нар, выходили в покаянную палату, слышали вышеозначенные колодники Степан Герасимов с товарищи?» Подозреваемый в разбое крестьянин Волоколамского уезда Степан Герасимов сын Баранников показал: «…со оным де Петровым и Давыдовым спал между ими в средине колодник сибирский утеклец Венедикт Григорьев, а он де, Степан, спал на нарах от тех колодников… одоль, напротиву их ногами, с колодники Андреем Алексеевым, Петром Коверевым, Федором Роговым, да Семеном Лаврентьевым и с прочими, а как зовут по имянам, не упомнит». Еще один сиделец, Степан Федоров, сообщил, что в ту ночь был болен и поэтому «спал под нарами», «а означенные Петров и Давыдов спали з другими колодники… на нарах»[566].

Каждая казарма была оснащена «парашей», которая, по-видимому, была отделена от главного помещения перегородкой. Хождение колодников в нужник часто не прекращалось до полуночи. Так, вышеупомянутый десятский Егор Костырев наутро после своего первого дежурства в казарме рассказал: «…будучи де он, Костырев, в той тюрьме с вечера и до полуночи не спал, и которые колодники ис той тюрьмы выхаживали к параше в другую полату, и он, Костырев, за теми колодниками смотрел, и по полуночи он, Костырев, лег спать для того, что де колодники в то время все поснули»[567].

Казармы Большого острога запирались только на ночь, после ежедневной переклички, а днем были открыты, и колодники могли выходить во двор.

Четырнадцатого декабря 1742 года во второй казарме Большого острога колодники Тимофей Бурдин и Иван Онятин вместе с тюремным старостой Александром Нееловым избили заключенного Алексея Беляева, а затем донесли, что тот якобы объявил за собой «слово и дело». Однако сам Беляев на допросе утверждал, что «слова и дела» не говорил, призывая в свидетели остальных арестантов. Тогда судьями и прокурором был произведен опрос всех сидельцев этой казармы с целью выяснить, где каждый из них находился в момент драки. Хотя многие могли сказать неправду, однако всё же их заявления очень важны для понимания специфики тюремного быта колодников Большого острога.

Итак, кроме участников инцидента в казарме на тот момент содержался 31 человек, но свое местонахождение во время потасовки в казарме вспомнил 21 сиделец, из которых лишь семеро в тот момент находились в своей казарме. Заключенный Федор Курочкин спал «на верху на нарах», поэтому драки не видел и ничего не слышал. Еще четверо ссору видели, но объявления «слова и дела» не слышали. Сам же Тимофей Иванов сын Бурдин показал: «…колодника Беляева как бил староста Неелов шелепом, то видел, а Беляев слово и дело сказывал ли, не слыхал». И лишь два свидетеля разыгравшегося побоища подтвердили, что действительно слышали объявление «слова и дела». Иван Михайлов сын Антипин «был в той же казарме на нарах» и видел, как «оной Беляев дрался с колодником Бурдиным, а Неелов бил ево, Беляева, шелепом» и в это время пострадавший «слово и дело за собою сказывал».

Но где же в этот зимний день находились остальные 14 колодников? Шесть человек в это время пребывали возле «острожной трубки» — отверстия в стене острога, специально проделанного для того, чтобы родственники, знакомые и просто жалостливые горожане могли передавать для заключенных деньги, пищу и одежду. Так, Яков Путилин показал, что он во время потасовки в казарме «был у трубки на часах для сбирания милостыни». Еще трое — Василий Сатин, Федор Зубков и Нестор Волынка — утверждали, что в тот момент находились в часовне (вспомним, что часовня была единственным отапливаемым помещением на территории Большого острога). Еще трое заключенных в тот момент сидели в соседней третьей казарме. Наконец, Антип Павлов «в то время в той казарме не был, а был во дворе», а Алексей Муховников «был взят в приказ»[568].

Как видим, часовня уступает в популярности «острожной трубке». «Трубка» имела в жизни всех заключенных огромное значение. Именно через нее осуществлялась связь колодников с вольным миром: сидельцы получали еду и одежду, а сами отдавали родственникам белье для стирки[569]. Тем же путем им подавали милостыню некоторые сердобольные прохожие. По инструкции вещи, передаваемые через отверстие в стене, должны были принимать караульные солдаты, после чего их обязан был осматривать караульный офицер. Пищу следовало «отведывать ему, унтер-офицеру, самому» из опасения, чтоб «в тех пищах отравы не подали». Затем хлеб, мясо и прочие продукты надлежало «разрезывать по частям и как возможно осматривать же, не имеется ль между тем каких инструментов, и ключей, и вина… понеже многие таковые явились, что вино принашивали, якобы квас, и под капустою, тако ж в трупке и между тыну острожного в щели подавали в пузырях… да им же, колодникам, по вымыслам их к утечкам приношены были в тряпье и отдаваны тайно пилы, зашитые в платье». Караульные, охранявшие острог с внешней стороны, должны были следить, чтобы «у трубки те податели не стояли б». Однако вряд ли это предписание соблюдалось. Из документов Сыскного приказа видно, что на посту у «трубки» стояли поочередно сами колодники[570], а другие постоянно толпились рядом с внутренней стороны стены, тогда как их родственники и податели милостыни — с внешней.

На стене острога висели запечатанные ящики для сбора милостыни. Распределение ее между заключенными происходило по воскресным дням. В соответствии с инструкцией эта процедура должна была происходить следующим образом: «А делить тою милостыню в Большом остроге при караульном обер-офицере, и во время того дележа в том остроге колодников запирать по тюрьмам всех, а к дележу… выпускать по одному человеку, и в то время за каждым человеком быть по одному караульному солдату, и во время того дележа за теми колодниками обер- или ундер-офицеру смотреть, чтоб шуму и драки у тех колодников и подозрительных поступок не было, и по разделении той милостыни означенных колодников разводить в прежние их места, где кто сидел, и по разводу в Большом остроге тюрьмы отпирать по-прежнему, а до разделу и по разделу как самому обер-офицеру, так и команде ево… от тех колодников денег ни под каким видом не брать и не требовать»[571].

Из дел Сыскного приказа видно, что многие колодники имели личные деньги, на которые они покупали себе квас и еду у харчевниц, ежедневно в определенное время допускавшихся в острог со всяким съестным[572]. Кстати говоря, регулярной раздачи еды в Сыскном приказе не было. В некоторых казармах сидельцы под началом тюремного старосты скидывались на ежедневную закупку каши (их называли «кашеядцы»). Видимо, эта практика становилась почвой для постоянных конфликтов между арестантами. Так, 14 декабря 1742 года во второй казарме Большого острога именно «кашеядцы», избив Алексея Беляева, отняли у него деньги, полученные им в милостыню[573].

Распитие спиртных напитков, несмотря на строгие запреты, было неотъемлемой частью повседневной жизни колодников Сыскного приказа. Об этом, в частности, свидетельствуют многочисленные дела об объявлении заключенными «государева слова и дела» в нетрезвом виде. Так, содержавшийся в пятой казарме Большого острога колодник Иван Черкас 26 марта 1740 года «сказывал за собою Ея Императорского Величества слово и дело», после чего был посажен под особый караул, а проспавшись, признался, что «слово и дело за собой сказывал ли, того он за пьянством не упомнит». Ночью 9 октября 1749 года крик «слово и дело!» раздался в четвертой казарме — и вновь из уст пьяного колодника, который затем на допросе показал: «…слово и дело сказывал ли, не упомнит, понеже был весьма пьян»[574].

Сами караульные солдаты и офицеры снабжали своих подопечных вином, неплохо на этом зарабатывая. Так, сидевший во второй казарме Большого острога Иван Квасников, который во время переклички 12 октября 1747 года оказался сильно пьяным, затеял драку с караульными солдатами, а затем объявил «слово и дело», на допросе рассказал: «…вино по просьбе ево, Квасникова, да колодника Алексея Вавилова принес им в острог имеющийся при Сыскном приказе барабанщик Данила Пушкарев, которого вина купил им на девять копеек, и оное вино он… с показанным Вавиловым выпили обще и стали быть пьяны». Барабанщик в приносе в острог выпивки не признался, а показал, что «оной Квасников дал ему для покупки вина девять копеек, на которые купя он, Данила, вина, выпил сам». На сей раз никакого взыскания не последовало. Но восемь дней спустя в застенок для пытки привели колодника Ивана Пестрикова, который при осмотре «явился весьма пьян» и после вопроса судей, кто ему достал вино, указал на того же Пушкарева. Караульного в тот же день вызвали в судейскую и строго допросили. Он вынужден был признаться, что «означенной Пестриков сего октября поутру, призвав ево… к трубке, и просил ево, чтоб он принес к нему вина, и подал ему денег девять копеек, которые он взял и купил того вина только без полушки на четыре копейки, которое ему, Пестрикову, и подал». Провинившегося барабанщика отослали из Сыскного приказа и отдали под военный суд. Но если таким наказанием и удалось напугать караульных солдат и офицеров, то совсем ненадолго. Содержавшийся в первой казарме колодник Никита Башкирев в 1749 году на допросе признался: «…он, Башкирев, слово и дело сказывал ли, того он… сказать не упомнит для того, что он сего апреля 19 дня был весьма пьян, а вина ему, Башкиреву, принес по просьбе ево на пять копеек и подал в трубку стоящий в Сыскном приказе караульной салдат, а как ему имя и отечество… не знает, и в лицо ево признать не может»[575].

Проносили в острог вино и сидельцы, которые ежедневно выпускались из острога для различных нужд. Так, в 1739 году из-за кувшина вина, принесенного одним из них, в остроге произошла драка. Сидевший во второй казарме участник потасовки Игнатий Сидоров так описал эту сцену: «…сего декабря 7 дня, как отпускали колодничьи связки по воду, и в то время содержащийся в том остроге второй казармы колодник Борис Никифоров по отпуску караульного сержанта Филиппа Кондратьева з десятским… для покупки щербы^{61} отпущен был, и при выпуске… по просьбе той же казармы колодника Ивана Шветенка взял у него денег два алтына для покупки вина. И он, Никифоров, сходя для покупки… щербы и вина, пришед к острогу к передней трубке, и в тою трубку помянутое вино в малом кувшинчике подал ему, Игнатью, которое он принял, потому что в то время он, Игнатий, имелся по дневанью на часах… И в то время у той трубки прилучился быть первой казармы колодник Алексей Самарин, и то вино в том кувшине усмотря, стал у него, Игнатья, отнимать, и ухватился за кувшин, а он, Игнатий, тот кувшин держал за ручку, и между тем, отъемом, тот кувшин разорвали пополам, и тем вином оному Самарину залили кафтан и балахон»[576].

В делах Сыскного приказа содержатся указания на то, что среди колодников находились предприимчивые люди, которые зарабатывали на купле-продаже спиртных напитков внутри острога. Обвинявшийся в краже Михайла Осипов вечером 10 мая 1748 года «по запирании казарм» сказавший «слово и дело», на допросе перед членами присутствия признался, что, «будучи в Большом остроге во второй казарме, Ея Императорского Величества слово и дела за собой в пьянстве сказывал, а за ним… слова и дела ни по которому пункту нет… а вино купил он в той же казарме у колодника Семена Голова на четыре копейки с половиной, и выпил один, а где он, Голой, то вино взял, того он… не знает. А оной де Голой тем вином шинкует и продает и другим колодникам»[577].

По инструкции допускать в острог для свидания с колодниками можно было только с разрешения судей в присутствии караульного офицера при условии, что на встрече не будут вестись никакие разговоры[578]. Тем не менее коммуникация колодников с окружающим миром существовала. Хотя тюрьмы и были окружены острогом, между бревнами колодники проделывали «скважины», через которые могли регулярно общаться с родными и знакомыми. 9 октября 1751 года содержащийся в Большом остроге арестант Федор Степанов, «впросясь в присутствие», донес на товарища по несчастью Якова Неклюдова: «сего де числа, пришед… к трубке… женка Пелагея Степанова… и говорила ему… чтоб он выслал к ней оного Неклюдова, которого он… к ней выслал. И потом оной Неклюдов от той трубки отошед, тако ж и оная женка отошла ж, и оной Неклюдов со оною женкою… позади того острога в скважину говорили». Доносчик подкрался поближе и подслушал их разговор:

— Велели де тебе поклонитца Василий Васильев да Степан Жданов, которые из Сыскного приказа бежали, — шепнула в скважину Пелагея.

— Ныне где оные Васильев и Жданов живут, и где ты их видала?

— Видела их на Сретенской улице.

— Жительство они где имеют? — спросил Неклюдов.

— Они живут в Пушкарях в Сергиевской улице.

Арестант попросил:

— Ежели увидишь их, то объяви, чтоб прислали мне в милостыню денег [579].

Когда Сыскной приказ перевели с Москворецкой улицы на Калужский житный двор, где был отстроен новый острог, арестанты и там проделали между бревнами отверстия, позволявшие им выглядывать из острога, видеть происходящее в свободном мире, переговариваться с родственниками и знакомыми. Судьи приказали караульному офицеру Федору Бестужеву заделать эти щели. Спустя несколько дней, 22 августа 1755 года, Бестужев рапортовал: «Оные… колодники уграживают, что ежели кто станет те скважины заделывать, то они каменьем глаза всем выбьют, ис чего опасно, чтоб от тех колодников и вящих непорядков не учинилось». Однако щели всё же были заделаны. Но спустя пять дней уже другой караульный офицер, Степан Бородавкин, доложил, что «вставленные между стоячих бревен заделки теми колодниками выколочены, а кем именно, неизвестно»[580].

Впрочем, колодники имели массу других возможностей контактировать с внешним миром. По инструкции позволялось отпускать преступников, которые содержались «не в важных делах», из острога «для нужды за квасом и водой на тюрьмы», для выноса параши к кремлевскому рву, для «чищения помета» или уборки снега во дворе Сыскного приказа и прочих хозяйственных работ. Так, именно арестанты сооружали сгоревшие в пожаре 1737 года деревянные строения Сыскного приказа. 4 января 1742 года доноситель Каин в одном из первых своих «изветов» показал: «Сего де числа он, Каин, с протчими колодники из Сыскного приказу посылай был на Москву-реку для взятья ко оному приказу на топление печей бревен, и как он, Каин, вышел из острогу и у Большого острогу усмотрел он школьника Адексея Иванова сына Елахова». Осенью 1752 года по указу Московской сенатской конторы Сыскной приказ снарядил 200 арестантов под конвоем сотни солдат для уборки «на Ивановской площади разбитых Успенского колокола штук и сравнения около ямы, где состоит колокол, земли»[581].

Несмотря на строгие предписания, за определенную плату для работ из острога выпускались даже заключенные, приговоренные к смертной казни. Таким образом в 1749 году из Сыскного приказа сбежали четверо «смертельных» колодников. Как показало расследование, они заплатили караульному сержанту Ивану Шульгину, чтобы тот выпустил их вместе с товарищами по несчастью убирать территорию Сыскного приказа. Тюремный староста Тимофей Афанасьев через несколько часов после побега арестантов рассказал: «Сего 11 марта по полуночи в 11 часу содержащиеся при оном приказе в Большом остроге колодники Федор Степанов, Яков Неклюдов, Михайла Бухтеев, Петр Карпов, Михайла Филимонов просили обретающегося при оном Сыскном приказе сержанта Ивана Шульгина, чтоб выпустить их для чищения помету, по которым словам оной сержант ис того острогу оных колодников велел выпустить. Токмо де он, Афонасьев, ему, Шульгину, про тех колодников, что их не надлежит выпускать, объявлял. И потому оной Шульгин ему, Афонасью, сказал: „Разве де ты большой?“ И за тот невыпуск хотел ево бить палкою. И он, Афонасьев, убоясь того, тюремные двери отпер и означенных колодников по приказу реченного сержанта Шульгина выпустил, токмо о том обер-офицеру не объявлял простотою своею». После работы четверо приговоренных к смертной казни отпросились у того же караульного сержанта сходить в ближайший к Сыскному приказу кабак — возле Москворецких ворот, «что словет Солянка». Но обратно уже не вернулись ни смертники, ни четверо охранявших их солдат[582].

О выпуске из острога арестантов, согласно инструкции, следовало сперва доложить караульному офицеру, потом записать их имена в специальную книгу и отпускать их не иначе как в нашейных цепях и с двумя солдатами-конвоирами. Караульные солдаты и офицеры должны были строго следить, «чтоб те колодники по рядам, и по кабакам, и по дворам никуды не ходили, кроме того места, куда оне посланы»[583]. Но в реальности многие формальные процедуры опускались и колодников выводили из острога и без записи, и без ведома караульного офицера, по одной лишь договоренности с капралом или канцелярским служащим, и без нашейной цепи или вовсе без всякой заковки, под охраной одного солдата, а иногда и вовсе без всякого караула, под честное слово. Таких примеров очень много, приведем только несколько случаев.

Двадцать девятого мая 1747 года содержащийся в Сыскном приказе беглый рекрут Никита Мельников обратился к караульному капралу Федору Золотому, чтобы тот сходил в присутствие и попросил канцеляриста Ивана Фомина, в чьем повытье находилось его следственное дело, вызвать подследственного к себе. По распоряжению повытчика колодника вывели из острога и доставили в присутствие якобы для какой-то следственной процедуры. Там арестант уже лично попросил канцеляриста «отпустить ево для взятья хлеба до лавки». Фомин велел капралу «объявленного Мельникова для взятья ему хлеба отпустить на самое малое время». Капрал же «простотою своею» отправил преступника за территорию приказа без нашейной цепи, в одних ножных кандалах, без записи в журнал и без доклада офицеру, под конвоем лишь одного солдата Григория Мокрицына, которому приказал «с тем колодником сходить поскорее, а до которого места иттить, не сказал». Они направились «за Яузские ворота в Семеновскую слободу, что в Таганке… незнаемо на чей постоялой двор», где колодник просил у разных людей «на хлеб», а один сердобольный подал «на хлеб денег с гривну и поил их вином»[584]. Очевидно, такого рода вояжи чиновники и караульные офицеры Сыскного приказа организовывали колодникам отнюдь не бесплатно.

Иногда за мзду караульные офицеры отпускали арестантов в город даже без какой-либо определенной цели. Так, в 1737 году дежурный прапорщик Яков Зловидов отправил из Сыскного приказа «прогуляться» дворового человека Михаила Ординовского. Примечательно, что тот был вообще никак не закован и охранялся лишь одним караульным солдатом. Прапорщик потом утверждал, что он отпустил Ординовского «в дом помещика своего для взятья хлеба». Однако конвоировавший преступника караульный солдат Терентий Степанов так и не понял ни цели, ни конечного пункта прогулки: «…сего августа 18 числа, то есть в четверток, в обедни… по приказу… прапорщика Якова Васильева сына Зловидова послан для караулу колодника… которой отпущен был по приказу оного прапорщика… а для чего и куды имянно отпустил, о том он, Зловидов ему, Степанову, имянно не сказал».

Куда же отправилась эта парочка — незакованный арестант и караульный солдат? Терентий Степанов рассказал, что они сперва «пошли за Яузские вороты в Таганку для гуляния, и были в той Таганке часа с два, и потом с той Таганки пошли… за теми ж Яузскими вороты в приход церкви Всемилостивого Спаса, что словет в Гончарах, к нему, Степанову, на квартиру… и с ним, Ординовским… в той квартире ево обедали. И, пообедав… пошли в город на Красную площадь, и по полудни часу в другом оной Ординовский с ним, Степановым, пришли в Кремль на Потешной двор, а зачем ходили, того он, Степанов, не знает». Как видно, арестант и его конвоир за время этой прогулки успели подружиться. Но в конце концов Ординовский огорчил своего нового друга — скрылся от него в толпе[585].

Даже колодники, отпускаемые бесплатно для выполнения каких-то заданий (за водой или квасом, для выноса параши, за едой и пр.), не упускали возможность задержаться на свободе подольше, развеяться от мрачного тюремного быта, прогуляться по московским улицам или же зайти в кабак. Так, 22 марта 1740 года заключенные Семен Леонтьев и Василий Полетаев были отпущены с ушатом на Москву-реку за водой. Они были закованы в ножные кандалы, а при выпуске из казармы на них надели двушейную цепь и командировали для их сопровождения караульного солдата Федора Андреева сына Морозова. Чтобы добраться до места назначения, арестантам нужно было проделать всего несколько десятков шагов — немного пройти по Москворецкой улице, миновать Москворецкие ворота и спуститься к Москве-реке, что должно было потребовать никак не более четверти часа. Но колодники и охранявший их солдат не вернулись ни через полчаса, ни через час, ни даже через день. Лишь четыре дня спустя конвоир явился в Сыскной приказ один, без колодников, и рассказал о их похождениях:

«И те колодники, взяв ушат, с ним, Морозовым, пошли, и как они будут (так в рукописи. — Е.А.) близ Москворецких ворот, оные колодники показанной ушат в лавке поставили, которой тот ушат приказали смотреть той лавки лавочнику… а сами они… пошли за Москву-реку на Балчуг. И на том Балчуге, пришед на кабак… купили на три алтына вина, и выпили они, колодники, с ним, Морозовым, вместе. И выпив то вино, с означенного кабака сошед, и из них, колодников… Василий Полетаев стал ево, Морозова, просить, чтоб он за ними сходил к дяде ево, Полетаеву, в Новую Ладогу, что имеется в Новонемецкой слободе на Большом рынке, на фартину, которой де имеетца на той фартине целовальником… И по тем словам он, Морозов, с ними идти и обещался. И те де колодники на том Балчуге, наняв извощика, с ним… во оную Ладугу и поехали, в которую приехав, пришли на кабак. И на том кабаке оной Полетаев пришел к стойке и имеющемуся у продажи вина целовальнику, которого тот Полетаев называл дядею, просил вина. И тот де целовальник оному Полетаеву давал безденежно, и пили все вместе… И оные колодники… с того кабака сошед, наняли извощика, а куды, подлинно за пьянством сказать не упомнит, и сели с ним в сани, и поехали было с той фартины, и оные колодники с тех саней ево, Морозова, пьянова столкнули. И он де, Морозов, свалившись с тех саней, ночевал на улице, а оные колодники куды уехали, и ныне где сыскать, не знает»[586].

По договоренности с караульными некоторые подследственные имели возможность не только сходить в кабак, но также побывать у родственников и даже помыться в бане. Так, 3 июля 1749 года караульный капрал Михайла Тарасов отпустил Ивана Шевердяева, дворового человека Федосьи Петровой дочери Хрущевой, в «баню паритца» под караулом солдата Мины Ермолина, причем арестант был «без желез», то есть не закован в ручные или ножные кандалы. На допросе капрал объяснил свой поступок тем, что и ранее неоднократно отпускал Шевердяева в баню незакованного и под присмотром одного солдата, и заключенный всякий раз благополучно возвращался. Но на этот раз капрал поплатился за пренебрежение должностными инструкциями. Конвоир Ермолин рассказал, что колодник, выйдя из острога, попросил сводить его в дом его госпожи за Варварские ворота «для взятья рубахи». Они отправились к Ивановскому монастырю в дом полковницы Хрущевой, куда арестант зашел и через некоторое время вышел с чистым бельем вместе с еще двумя дворовыми, намеревавшимися пойти с ним вместе попариться. Вся компания прошествовала в баню на Яузе, где дворовые разделись и «на том банном дворе все обще парились». Ожидавший своего подопечного караульный в задумчивости прогуливался возле бани, а может быть, разговаривал с встреченным приятелем. Тем временем дворовые, «не сказався ему, Ермолину, оделись и побежали на вышеобъявленной помещицы своей двор, и он де Ермолин ис той бани побежал за ними… до того помещицы их двора, только догнать не мог, а на том дворе другие дворовые люди объявили ему, что оной Шевердяев после того, как пошел в баню, в дом помещицы их не бывал». Однако солдат утверждал, что «в то ж время показанного утеклеца Шевердяева видел сквозь решетчатые огородки в огороде^{62}, только де в тот огород другие оной госпожи Хрущевой люди, которых тогда на том дворе было многолюдно, для поимки того колодника, тако ж и для докладу о той утечке к госпоже своей ево… не допустили»[587].

Отметим, что если отпущенные из Сыскного приказа арестанты совершали побег, ответственность почти всегда несли не дежурные офицеры или чиновники, по приказу которых те были отпущены, а охранявшие их караульные солдаты, допустившие побег.

Жены некоторых колодников старались снять угол вблизи от острога Сыскного приказа — в Зарядье или на Москворецкой улице, — чтобы ежедневно видеться с мужьями, передавать им чистую одежду и еду. 14 января 1748 года капрал Дмитрий Лобанов поймал возле острога жену одного из колодников. Капрал рапортовал, что «как он… ходил для осмотра караулов, и в то время он… у Большого острога у трубки усмотрел вышеписанную женку Катерину Владимирову и при ней пузырь с вином, которой подавала, завязав в платке… мужу своему Михайле Филимонову в трубку».

На допросе задержанная рассказала свою грустную историю, достойную пера романиста: «Катериною ее зовут Володимерова дочь. От роду ей осмнатцать лет. Отец де ее Володимер Иванов сын, прозвище не имеет, иноземец курляндской земли города Литавы (возможно, Митавы. — Е.А.) купец. И тому лет з десять она, Катерина, вывезена в Санкт-Петербург того ж города Литавы иноземкою Анною Ивановой дочерью, которая имелась при дворе блаженныя и вечно достояныя памяти государыни императрицы Анны Иоанновны камер-юнфором^{63}. И жила она, Катерина, во дворце при оной иноземке года з два во услужении… И тому ныне осьмой год оная иноземка Иванова выдала ее, Катерину, замуж лейб-гвардии Семеновского полка за солдата Михайла Васильева сына Филимонова». Через год после свадьбы гвардеец за какое-то преступление «с вырезанием ноздрей послан был в ссылку в Сибирь». Вскоре он из ссылки сбежал и вернулся к жене. Супруги сперва тайно жили в Санкт-Петербурге, а потом в Москве. Ее муж регулярно «в ночные часы ходил незнаемо куды», а однажды и вовсе не вернулся. Поутру Катерина нашла его «содержащегося в полиции с поличною коробкой». Для расследования дела о краже Филимонова прислали в Сыскной приказ, но следствие затянулось более чем на два года. Между тем супруга подследственного сняла жилье возле острога — «близ Москворецких ворот в приходе церкви Всемилостивого Спаса, что словет Мокрого, той церкви у дьяка Михайла Тимофеева… в углу» за копейку в неделю. Зарабатывая на жизнь прядением «льняных петинок на продажу», она каждый день приносила мужу вещи и еду. Как обычно, 14 января женщина пришла к «трубке» Большого острога и подала супругу серый кафтан, а тот подал ей бычий пузырь и 24 копейки, «повелев» на эти деньги купить выпивки. Катерина отправилась на Каменный мост, где купила четверть ведра вина и перелила его в кувшин. Дома, «взяв воронку, чтоб того вина никто не видал, вышла в нужник и то вино из кувшина перелила в показанной пузырь». Обернув пузырь платком, женщина принесла его к острогу и хотела передать мужу через «трубку». «И в то время, усмотря ее караульный капрал… с тем вином поймав ее, Катерину, привел к стоящему на карауле у Сыскного приказа офицеру», — закончила свой невеселый рассказ жена сидельца.

Муж задержанной в тот же день был допрошен и показал: «Катерина Володимерова ему, Филимонову, законная жена. А сего де генваря 14 дня оная ево жена приходила к нему, Филимонову, для подания ему кафтана серого… которая в то время была весьма пьяна… И потом караульные солдаты ему, Филимонову, сказали, что оная ево жена поймана с вином, несущим в пузыре, а к кому то вино оная ево жена несла, не ведает».

Затем супругам организовали очную ставку, на которой Катерина взяла всю вину на себя: «…была она, Катерина, весьма пьяна, и в том де пьянстве она, Катерина, купила себе на Каменном мосту в ведерной, сложась с другими покупщиками, полчетверти вина… И то вино… несла она в квартиру свою… И как будет против острогу для подания мужу своему означенного кафтана, была пьяная, а означенной пузырь с вином в то время был у нее под пазухой. И как де она вышеписанной кафтан стала тому своему мужу подавать в трубку, в то время караульной капрал… взяв ее, Катерину, со оным вином в пузыре, привел к караульному».

В Сыскном приказе этому признанию не поверили, обоснованно заподозрив женщину в том, что она передавала в острог вино для своего супруга не первый раз. Катерина была выпорота плетьми, «чтоб она впредь колодникам вина отнюдь не носила», и в начале февраля 1748 года отпущена с распиской в том, чтобы «ей, Катерине, к Сыскному приказу вина не приносить». «На расписку» ее взял сторож приказа Василий Лукьянов[588].

Из другого дела мы знаем, что Михаилу Филимонову время от времени удавалось отпрашиваться из острога, чтобы проводить счастливые минуты в семейном кругу. Так было, например, 11 марта 1749 года, когда бывший гвардеец вместе с другими колодниками был под караулом выпущен из острога на уборку территории возле Сыскного приказа. В то время как остальные работали, он с позволения караульного сержанта под охраной одного солдата отправился к жене. На допросе Филимонов так рассказал об этом: «…по полуночи в 10-м часу… при выпуске из Большого острога колодников… для чищения за Большом острогом помету просил он, Михайла, караульного сержанта Михайла Шульгина отпустить ево для свидания з женою ево Катериною Володимеровою дочерью, которая живет близ Сыскного приказа в полатке… понеже болен малолетний сын их имеется, и оной сержант Шульгин… за ним послал особого одного солдата… И он, Филимонов, с тем солдатом пришел к означенной жене своей. А после того к нему, Филимонову, в тот дом пришли и показанной Шульгин, и староста Тимофей Афонасьев. И в том доме он, Филимонов, купя вина на кабаке за десять копеек, выпили. И, выпив, оной сержант и староста от него пошли, а ево, Михайлу с солдатом, оставили в том доме. И после того он, Михайла, со оным салдатом пришел ко означенным колодником… для чищения помету»[589].

Тогда же солдаты повели к супруге другого колодника, выпущенного для работы. Это был приговоренный к смертной казни Михайла Бухтеев, ожидавший рассмотрения своего дела в Сенате. Его жена также жила «близ острогу». Как и в предыдущем случае, караульный сержант и тюремный староста отправились в гости к жене арестанта, где они все вместе пили вино, пока остальные колодники «чистили помет»[590]. Складывается впечатление, что практика выпускать колодников для свидания с их женами была традиционной для Сыскного приказа. У Михаила Филимонова и Екатерины Владимировой за годы, когда муж сидел в остроге, даже появился сын.

Кроме выполнения всяких хозяйственных нужд, сидельцы имели и другую легальную возможность проводить время на свободе, вне стен Сыскного приказа.

«Для прошения милостыни на связках отпускать…»

Утром 15 июня 1738 года ворота Большого острога Сыскного приказа растворились и оттуда, гремя цепями, вышли два колодника — Иван Короткий и Степан Васильев. Они были закованы в ножные кандалы и привязаны друг к другу с помощью двушейной цепи. Охраняли их два караульных — 49-летний десятский Гаврила Сафонов и пятидесятилетний солдат Коломенского полка Иван Дружинин. Предварительно эти караульные получили из канцелярии Сыскного приказа билет с указанием места, в котором им следовало стоять с колодниками для сбора теми подаяния. Очевидно, это делалось для того, чтобы равномерно распределять просящих милостыню арестантов по многолюдным местам центра Москвы. Названной четверке было приказано находиться у Никольских ворот Китайгородской стены (в районе современной Лубянки).

О том, что происходило после того, как компания покинула территорию Сыскного приказа на Васильевском спуске, рассказал на допросе караульный солдат: «И как он, Дружинин, с тем десятским и колодниками из острогу пошли, то по просьбе тех колодников зашли на фартину, которая называется „Фантан“, и купили те колодники вина на четыре алтына, и выпив то вино, пошли к показанным воротам для прошения милостыни, где им по билету стоять показано, и стояли по полудни до первого часу. И оные колодники их, Дружинина и десятского, просили, чтоб им отдохнуть на час, и по той их просьбе они близ ворот, взошед на болверок (болверк. — Е.А.), легли отдыхать, и как он, Дружинин и десятской, уснули, и в то время оные колодники от них ушли»[591].

Практика выводить колодников на улицы для прошения милостыни очень древняя. Она была связана с тем, что многие заключенные не имели никакого пропитания. На казенном обеспечении в Сыскном приказе находились лишь те колодники, которые состояли под следствием по важным государственным делам. Обвиняемые по «челобитчиковым» делам (инициированным заявлениями частных лиц) должны были содержаться за счет просителей. Все остальные категории арестантов, в том числе «взятые» Каином профессиональные воры, должны были кормиться исключительно за счет мирского подаяния.

Первая попытка запретить вывод колодников для сбора милостыни была сделана Петром I. 20 сентября 1722 года он указал: арестантов, содержащихся в Москве по «государевым делам», отсылать на казенные работы и платить им по четыре деньги на день. Но спустя месяц император вынужден был отказаться от запрета — 17 октября был издан новый указ: «…ежели тех колодников на казенные работы требовать не будут, и из тех колодников, которые держатся в государевых делах, а не в челобитчиковых, отпускать для прошения милостыни из каждого места по одной, а где таких колодников много, то по 2 и по 3 связки и больше, смотря по пропорции колодников. А которую милостыню они соберут, то оную делить на тех колодников, которые в государевых делах держатся, кроме челобитчиковых дел. И чтоб те колодники с работ, также и когда отпущены будут для прошения милостыни, уйти не могли, сделать длинные цепи с примера того, как на каторжных учинены»[592]. Таким образом, фактически произошла легализация этой практики: Петр не просто разрешил выводить арестантов для прошения милостыни, но и указал, каким образом нужно было это делать. После этого, если судить по законодательству, власти на какое-то время вообще забыли о проблеме.

Вид бродивших по улицам на двушейных цепях колодников был привычным для повседневной жизни города. Отдельные следственные дела Сыскного приказа позволяют в деталях реконструировать, каким образом происходил ежедневный вывод сидельцев на улицы Москвы для сбора подаяния.

Утром 13 апреля 1740 года из острога Сыскного приказа были отпущены для прошения милостыни колодники Григорий Юдин и Алексей Егоров под охраной двух караульных — драгуна Петра Полякова и десятского Алексея Семенова. Как обычно, преступники были закованы в ножные кандалы, а кроме этого на них была надета двушейная цепь. Караульным был выдан билет с предписанием стоять с их подопечными на мосту у Никольских ворот Китайгородской стены. Проходя через Красную площадь, арестанты уговорили конвоиров по дороге зайти в кабак, на свои деньги купили вина, которое вместе с ними и распили. Потом они, наконец, добрели до Никольского моста, где некоторое время просили милостыню. Немного погодя колодники упросили караульных сводить их для свидания к родственникам, которое, конечно, также не обошлось без выпивки. Когда компания вернулась на Никольский мост, все четверо были пьяны. Поэтому долго простоять, прося подаяние, они не смогли, забрались на Китайгородскую стену, где и уснули. Когда же караульные проснулись, то обнаружили, что один из их подопечных каким-то образом умудрился снять с себя цепь и убежать[593].

Таких колодников, ежедневно выводившихся на связках в город, было очень много. Они не только стояли в людных местах и нараспев просили милостыню, но также бродили по торговым рядам, по Красной площади, заходили в кабаки — и это не воспринималось московскими обывателями как нечто из ряда вон выходящее. Так, целовальник кабака «Покровская Астерия» в Новонемецкой слободе Яков Яковлев 5 мая 1740 года в Сыскном приказе рассказал, что «в вышеписанную Покровскую Астерию… как преж сего, так и ныне из разных приказов и со штабных дворов колодники для прошения милостыни приходят и ис тех колодников другие, покупая на деньги вино и пива, пьют»[594].

Если судить по делам Сыскного приказа, чуть ли не каждый такой вывод сидельцев для прошения милостыни сопровождался походом в кабак и совместным распитием спиртных напитков охранниками и колодниками за счет последних. Поэтому не приходится удивляться тому, что заключенные всегда просили милостыню в сильно нетрезвом виде, что, видимо, вызывало некоторое раздражение у московских обывателей.

Вечером 9 ноября 1738 года копиист Сыскного приказа Герасим Петров после напряженного рабочего дня прогуливался по Красной площади. Зайдя в Казанский собор, он встретил коллегу, канцеляриста Василия Панова, и приятели направились в Кремль через Спасские ворота. Но их прогулка была омрачена происшествием, о котором копиист рассказал в своем доношении: «…и близ Спасских ворот попались мне содержащиеся колодники Егор Петров да Федор Щукин с караульными солдатами пьяни, у которых колодников усмотрел я, что на нашейной цепи замки не сомкнуты». Копиист, обнаружив непорядок, сорвал несомкнутый замок с цепи одного из колодников и отдал для осмотра другу-канцеляристу. Но пьяные караульные солдаты «тот замок насильством из рук вырвали, и вырвав, примкнули к той цепи, и при том бранили как меня, именованного, так и оного канцеляриста Панова матерно, и говорили, что вам до того дела нет». Обиженный Петров пошел в Сыскной приказ и доложил караульному офицеру, подпрапорщику Осипу Смирному, что колодники с караульными солдатами расхаживают по Красной площади пьяные и с незамкнутыми цепными замками. Но реакция офицера была совсем иной, нежели рассчитывал ретивый копиист: тот его «незнаемо за что бил палкой». В Сыскном приказе было проведено расследование этого происшествия. Караульные солдаты на допросах не смогли объяснить, почему замки на двушейной цепи были не замкнуты, а подпрапорщик Смирной оправдывался, что канцеляриста Панова и копииста Петрова «за шумство и за пьянство бил… по спине палкою, и ударил только два раза». Судьи Сыскного приказа вынесли решение: караульным «за слабое за… колодники смотрение, у которых на нашейных цепях были замки худые, и за допущение тех колодников до пьянства, от которого кроме утечки ожидать было нечего, и за бранное поношение… подьячих, которых они бранили матерно… при собрании в строй солдат учинить наказание — бить батоги»; колодников же за то, что «они, будучи на связке для прошения милостыни, явились пьяни», следовало выпороть плетьми[595].

Видимо, для сбора подаяния выпускали не всех колодников. В документах Сыскного приказа есть упоминания о неких списках, куда вносились имена «ненужнейших» колодников, подлежащих отпуску из острога для прошения милостыни[596]. Но не исключено, что за определенную плату этим правом могли пользоваться и наиболее опасные преступники.

На законодательном уровне к этой проблеме власти возвращаются лишь в конце 30-х годов XVIII века. 23 декабря 1736 года был опубликован указ Московской сенатской конторы: «Понеже Правительствующаго Сената в конторе известно учинилось, что содержащиеся в Москве колодники из разных приказов отпускаются на связке для прошения милостыни без одежды в одних ветхих рубахах, а другие пытаны, прикрывая одни спины кровавыми рубашками, а у иных от ветхости рубах и раны битые знать, того ради по указу Ея Императорскаго Величества Правительствующаго Сената контора приказали: в коллегии, канцелярии, приказы и конторы послать указы, велеть… колодников для прошения милостыни на связках отпускать с добрыми караульщиками, связки по 2 и по 3, в одежде, а в одних рубахах, а особливо пытанных, с кровавыми рубашками отнюдь не пускать». Но можно с уверенностью утверждать, что арестантов продолжали выводить на московские улицы в разодранных рубахах с окровавленными после пыток спинами. Именно это и стало главной причиной издания указа от 29 января 1749 года, призванного полностью упразднить эту практику в Москве: «…ныне Правительствующим Сенатом усмотрено, что многие колодники пытанные в разодранных платьях, что едва тела лоскутьями прикрыты, стоя скованные на Красной площади и по другим знатным улицам, необычно с криком поючи, милостыни просят, тако ж ходят по рядам и по всей Москве по улицам. Того ради по указу Ея Императорскаго Величества приказали: во все обретающиеся в Москве коллегии, канцелярии, приказы и конторы послать с крепким подтверждением указы, велеть имеющихся в тех местах колодников… которые, за караулом сидя, прокормить себя не могут, таких мужеска пола для казенных работ отсылать в Московскую губернскую и полицмейстерскую канцелярии или откуда сколько требовано будет, а баб и девок для работ же на мануфактурные прядильные дворы, где давать заработных денег, как мужеска, так и женска пола, по 2 копейки на день человеку, а которые колодники держатся в исковых исках, тех кормить истцам, и на связки не отпускать»[597].

Но вопреки этому запрещению колодников продолжали по традиции регулярно выводить на связках для сбора мирского подаяния. 3 июня 1752 года последовал подтвердительный указ (не вошедший в Полное собрание законов Российской империи): «Правительствующего Сената конторе не безызвестно, что в Москве и в судебных местах отпускаемы бывают из содержащихся колодников по улицам на связке после пыток и ходят без рубах обнажены, причем точию спины кровавыми рубахами прикрыты, что признавается не безызвестно. Того ради по указу Ея Императорского Величества Правительствующего Сената приказали: в Военную контору, в Сыскной приказ, в Московскую губернскую канцелярию послать указ, чтобы впредь таковые пытанные и наказанные кнутом колодники обнаженные на связке отнюдь отпускаемы не были, а велеть довольствовать их по силе указов кормовыми деньгами тех, кои содержатся по интересным делам, выдачей из казны, а по челобитчиковым делам — от тех челобитчиков»[598].

Несмотря на это, арестанты продолжали бродить по улицам Москвы, демонстрируя свои полученные на пытках раны, и просить милостыню подчас «непристойным» образом. 27 мая 1756 года проживавшим в Москве оброчным крестьянином дворцового села Тайнинского Николаем Анисимовым в Вотчинную контору было подано челобитье, в котором он жаловался: «…жительство он имеет в полицейской седьмой команде своим двором. И прошедшего мая 19 дня ко оному ево двору пришед три человека, ис которых один салдат, и при том салдате колодник, у которого на ногах железы… которые по приходе к жительству ево объявили… что де оговаривают ево воры… и при том говорили, что ежели даст [милостыню], то впредь до него дела не будет, а ежели не даст, то двор ево, Анисимова, весь огнем подымется». В это время в гостях у Анисимова сидел копиист Московской полицмейстерской канцелярии Алексей Иванов, который помог приятелю составить и подать челобитье[599]. Оно дошло до Сената и послужило поводом к новому указу от 18 октября 1756 года: «…небезызвестно, что… колодники ходят по кабакам, и по улицам, и по торговым местам с ящиками на связках и просят милостыни, и при том пьянствуют и чинят ссоры… И ныне… часто усматривается, что многие колодники ходят пьяные с ящиками в разодранных и кровавых рубашках, объявляя, якобы из Сыскного приказа пытанные и определенные в ссылку, и просят милостыню с великим невежеством и необычным криком»[600].

Только после 1761 года в Полном собрании законов Российской империи исчезают указы, подтверждающие этот запрет[601]. Властям потребовалось не менее двенадцати лет, чтобы полностью изжить в Москве древнюю практику.

«Колодники утечку учинили»

Ночью 20 августа 1743 года на улице шел проливной дождь. В здании присутствия Сыскного приказа содержались под особым караулом несколько колодников, в том числе обвиняемый в совершении крупной кражи Герасим Емельянов. Закованный в ножные кандалы, он сидел под часами в секретарской палате. С вечера его караулил солдат Прохор Ширяев, а в полночь его сменил Савелий Иванов. Около часа ночи преступник, «притворяя себя якобы болен и, застонав, пошел в нужник, якобы для испражнения». Минуту спустя часовой услыхал подозрительный грохот и, «взяв имеющуюся при часах ево свечу, побежал в тот нужник», где с ужасом обнаружил, что колодник прыгнул в выгребную яму и через нее выбрался на улицу. Стоявший на улице возле застенка, напротив нужника, часовой Леонтий Семенов на допросе поведал, что «по полуночи во втором часу… стоял в будке, понеже был великий дождь», когда ему «сверху закричал часовой, который стоит в секретарской палате, что де у него из-под часов бежал колодник». Семенов «выбежал… из той будки с имеющимся у него ружьем и у того нужника против окна для поимки того колодника стал». В этот момент к нему «с огнем» прибежал капрал Емельян Исаев с прочими солдатами, «токмо того колодника в том нужнике не нашли».

Тем временем беглец, закованный в кандалы, до нитки промокший и сильно вымаранный «человеческим калом», пробирался по ночным улицам к Арбатским воротам. Там, в приходе церкви Николая Чудотворца, что на Щепах, жил его приятель отставной солдат Федор Иванов сын Новиков. Последний на допросе так описал встречу с преступником: «Сего августа против двадесятого числа в ночи перед заутреней оной Герасим пришел к ево двору и перелез через забор, и он, Федор, к тому Герасиму вышел на двор и усмотрел, что оной Герасим скован в ножных железах. И оной Герасим сказал ему, Федору, что де он бежал из Сыскного приказа, и просил ево, чтоб он дал ему, чем те железа розбить, и он, Федор, дал тому Герасиму топор, а сам пошел в сени и стал обуватца, и оной Герасим в то время у себя железа разбил и от него з двора пошел, а сказал, что де он пойдет в Мещанскую слободу в дом посацкого Ивана Федорова».

Емельянов отправился к посадскому человеку Ивану Федорову сыну Бабосову, проживавшему «за Сухаревской башней в четвертой Мещанской улице в приходе церкви Живоначальной Троицы, что в Троицкой», в надежде найти у него надежное убежище, но не застал приятеля дома, а его жена Аграфена Гаврилова беглеца на двор не пустила. На допросе в Сыскном приказе она рассказала: «…и сего ж августа девятого на десять дня означенной муж ее пошел в лес для искания грибов, и по прошествии того дня в ночи вышеозначенной Герасим Емельянов пришел к ней, Аграфене, в небытность мужа ее и постучался под окном и просился, чтоб она ево пустила на двор. И она, Аграфена, открыв окно, усмотрела, что он… весь замаран в кале человеческом, и признала она… что он из Сыскного приказу бежал, и для того убоясь, ево, Герасима, к себе на двор не пустила»[602].

Случай, когда колоднику удавалось бежать ночью из-под караула, довольно редкий. Чаще это случалось, когда их с разными целями (для прошения милостыни, за водой, для заковки, в баню и т. д.) выпускали из острога под присмотром солдат. Например, приговоренные к вечной ссылке и ожидавшие отправки в Сибирь Иван Петриков и Максим Букин 21 июля 1747 года устроили побег, воспользовавшись тем, что их под конвоем солдат Василия Курлова и Федосия Медведева повели на связке «на Болото в кузницы для заковки в кандалы». Закованные преступники стали просить караульных, чтобы «они с ними… съездили за Переяславскую-Ямскую слободу в рощу, которая близ Сокольников, понеже у них… имеетца зарыто в той роще в земле денег рублевых монет семьдесят рублев», обещая поделиться деньгами, и в конце концов уговорили. На Каменном мосту они наняли «двух извозчиков на дву роспусках^{64}» и отправились в заветную рощу. О том, как события развивались дальше, на допросе поведал Василий Курлов: «Отпустя тех извощиков, пешие пришли в вышеписанную рощу, и оной Пестриков указал близ колоды место, где будто имеютца показанные деньги… И он, Василий, вынув из ножен шпагу свою, в том месте тою шпагою тыкал в землю, но денег ничего не обыскал. И как он, Василий, с тою шпагою наклонился к земле, вышеписанные Петриков у него… стал из рук вырывать шпагу, и ту шпагу у него… вырвал, и… левую руку изрубил в трех местах да прорубил голову в трех местах. Тако ж и у товарища ево Федосья Медведева… шпагу отняли ж. И, отняв… бросались на них… и хотели их заколоть до смерти… И отбежав от них, в той роще эфесами у нашейной цепи замки сбили, тако ж оной Букин на ногах кандалы эфесом переломил пополам. И от них, Василия и Медведева… они ушли незнаемо куды»[603].

Степан Ровной, который по обвинению в разбое и убийстве летом 1747 года был приговорен к смертной казни и ожидал рассмотрения своего дела в Сенате, 12 декабря 1749 года «по полуночи в 11 часу» был послан под охраной двух солдат, Максима Леснякова и Ивана Родионова, на Болото в Кузнечный ряд для заковки. Вечером того же дня в Сыскной приказ вернулся караульный Лесняков — пьяный, без шпаги и шляпы — и «объявил, что оной колодник остался с товарищем моим». Ближе к ночи явился и Родионов в том же виде и рассказал, что подконвойный, «напоя ево… пьянова, бежал, а каким случаем, того за пьянством не упомнит». Солдатам дали проспаться и наутро обстоятельно расспросили. Лесняков откровенно рассказал: «…он, Максим, с тем ево товарищем по упрощению того посланного с ними колодника для питья вина, не доходя того Кузнечного ряду, зашли, во-первых, на кружало, которое имеется в Китай-городе у Москворецких ворот на Мытном дворе, и на том кружале выпили они вина на пять копеек, а с того кружала как пошли, и пришли на Конную площадку, то до заковки оного колодника зашли еще на другую фартину, в которой выпили на пять же копеек. И, вышед с той фартины, привели оного колодника в кузницу, которая имеется на Болоте, и имеющиеся на нем ветхие кандалы с него разбили, а другие, взятые ими на перемену… отдали для починки в кузницу… И, отдав те двои кандалы к показанному кузнецу, доколе он их починит, по прозбе означенного ж колодника Степана Ровного, наняв извозчика, для свидания ему незнаемо с каким человеком поехали за Арбацкие вороты. И, приехав за те вороты на фартину, на той фартине он же, колодник, купил им вина еще на пять копеек, которые они обще с ним же и выпили. И, выпив, как стали ево понуждать, чтоб он шел с ними к вышепомянутой заковке, то оной Ровной еще стал их упрашивать, чтоб еще им выпить по стакану пива. А он, Максим, в то время уже стал быть весьма пьян и… для испорожнения ис той фартины отлучился на сторону. А как уже он, по испражнении, пришел в ту ж фартину, то как означенного товарыща ево, так и объявленного колодника в той фартине уже не получил».

Второй караульный Иван Родионов подтвердил показания своего товарища и добавил: после того как Максим Лесняков в кабаке за Арбатскими воротами «для телесной своей нужды от них отлучился, он был в то время весьма пьян же, и, подождав ево близ получаса, точию не дождался. [Он,] взяв того колодника, уже один повел для заковки на Болото в ту ж кузницу… означенной колодник в той же фартине купил ему еще вина, а на сколько, того не упомнит, которое от него взяв, и выпил, и стал быть весьма пьян. И тот колодник каким случаем от него ушел, того за беспамятством сказать не упомнит».

К счастью для солдат, сбежавшего арестанта в этот же день привели из Московской полицмейстерской канцелярии. На допросе он признался: обнаружив, что один караульный отлучился из кабака, а второй после очередной чарки вина находился в бессознательном состоянии, он нанял извозчика, которому раскрылся, что «он намерен бежать». Извозчик согласился за два рубля вывезти беглеца за пределы Москвы. Сев в сани вместе с пьяным солдатом, они «поехали разными переулки и пробирались к Земляному городу в Зубов». В одном из безлюдных переулков колодник «сидящего с ним солдата из саней спихнул, которой и упал, а имеющийся на нем государев плащ остался в санях». Заслуга поимки беглеца принадлежала неизвестному офицеру, тем зимним вечером проезжавшему по московским улицам и заметившему, что в проскочивших мимо санях сидит человек в нашейной цепи. С криками «Караул!» он погнался за санями. На помощь подоспели другие московские обыватели, и преступника удалось поймать[604].

Шестнадцатого апреля 1752 года совершили побег двое из четырех колодников, посланных в кузницу для перековки, и вновь по вине караула. Главным виновником оказался сержант Навагинского пехотного полка князь Федор Иванов сын Мещерский, который в тот день возглавлял конвой из пяти солдат и ефрейтора. На допросе князь признался, что после того, как кузнец на Болоте снял с арестантов кандалы и приступил к их починке, все они, караульные вместе с заключенными, отправились в ближайшую харчевню, где за счет последних не спеша сытно пообедали. После их возвращения в кузницу мастер приступил к заковке первой пары колодников. Между тем из Сыскного приказа, где стали беспокоиться по поводу задержки с их возвращением, в кузницу был прислан ефрейтор с приказанием поскорее вести заключенных обратно. Но вместо этого князь Мещерский с присоединившимся к нему ефрейтором повели пару ожидавших перековки заключенных в кабак под Каменный мост, где за их счет «выпили по стакану пива». Потом ефрейтор «в том кабаке стал бритца, понеже пришел фельдшер». Тем временем у колодников закончились мелкие деньги, и Мещерский с солдатом повел их менять последний рублевик, причем солдат остался стоять с ними на улице, а сержант сам бегал по лавкам и искал, у кого бы разменять рублевую монету. Арестанты попросили охранявшего их солдата поторопить князя, «чтоб шел поскорее». Когда же Мещерский и простодушный солдат вернулись, «оных колодников не явилось»[605].

Одиннадцатого марта 1749 года из острога Сыскного приказа бежали четыре преступника, приговоренных к смертной казни и ожидающих рассмотрения их дел в Правительствующем сенате. Первым о побеге стал думать Яков Неклюдов — тот самый, с которым в 1747-м совершил «утечку» из сибирской ссылки Матвей Цыган. Именно Неклюдов выступил инициатором побега и подговорил к нему других «смертельных» колодников. Один из них, Федор Степанов, который спустя полтора месяца после побега явился в Сыскной приказ с повинной, на допросе 24 мая подробно описал подготовку побега. Утром 5 марта, за несколько дней до побега, сразу после выпуска заключенных из казарм Неклюдов подозвал его, отвел в укромный уголок острога и затеял разговор:

— Хочешь ли ты со мною бежать за рубеж?

— Я бы бежал бы, да дороги не знаю, — растерявшись, ответил Федор.

— Я за рубежом был, и за рубеж дорогу знаю, и за рубежом жить вольно. Да со мною хотят бежать содержащиеся в Большом остроге колодники Петр Карпов да Михайла Бухтеев, — стал его уговаривать Яков.

Немного подумав, Степанов согласился:

— И я с вами товарищ.

После этого заговорщики, «сошедшись в том Большом остроге, советовали[сь], как бежать из Сыскного приказа». Было решено бежать, добившись под каким-то предлогом вывода из острога. Арестанты прекрасно знали, что обычно колодников выводили из острога на двушейной цепи, причем каждую пару, как правило, охраняли два солдата. Предстояло подговорить четырех караульных.

Видимо, они тщательно выбирали подходящих кандидатов. 25-летний Тимофей Никифоров сын Шитов, совсем недавно взятый в рекруты из вятской деревни, видимо, был недоволен жизнью. Он стоял на карауле в покаянной палате, когда его подозвали Михайла Бухтеев и Петр Карпов. За казармами, в углу Большого острога, состоялся разговор:

— Мы с товарищи с Федором Степановым, Яковом Неклюдовым и Михайлой Бухтеевым намерены бежать за рубеж. А ты де намерение к тому побегу имеешь ли? — спросил Карпов солдата.

— Я бежать с вами намерен, только каким случаем?

— Мы отпросимся к заковке кандал в кузницу, а ты, Тимофей, будь за нами караульным. Только к тому нужно приговорить таких же солдат.

После этого Тимофей Шитов склонил к побегу своего приятеля, 23-летнего солдата Якима Михайлова сына Зацепляева. И уже вдвоем они стали уговаривать 21-летнего Василия Сергеева и восемнадцатилетнего Григория Дементьева сына Желнина с помощью таких аргументов: «Хочешь ли бежать за рубеж? …Там жить, сказывают, привольно… А колодники де сказывают, что они и город знают». В конце концов и эти служивые пообещали, что «они с ними за рубеж побегут».

В назначенный день заговорщики подкупили караульного сержанта Ивана Шальгина, чтобы тот выпустил их вместе с другими колодниками «для чищения помету» возле Сыскного приказа. Охраняли преступников несколько солдат. Сделав работу, колодники отпросились сходить под конвоем в самый ближний кабак, «что словет Солянка», находившийся у Москворецких ворот, всего в нескольких шагах от острога. Охранять их вызвались именно склонившиеся к побегу караульные. Выпив в кабаке вина, беглецы с солдатами отправились за Москву-реку на Болото, а там наняли двух извозчиков и поехали подальше от города[606].

Ссылка

Большинство изловленных Ванькой Каином московских «мошенников» были осуждены на телесное наказание и сибирскую ссылку.

Отправка колодников Сыскного приказа в ссылку происходила от одного до восьми раз в год. Например, в 1736–1738 годах ссыльных отправляли трижды, в 1739-м и 1742-м — по четыре раза, в 1743-м — всего дважды, в 1745-м — шесть раз[607]. В теплое время года колодников пересылали водяным путем (по Москве-реке и Оке) на специально закупавшемся струге, а с окончанием навигации — на подводах. Так, многие московские «мошенники», пойманные по «указыванию» Каина в конце декабря 1741-го — январе 1742 года, были в числе 132 преступников, отправленных в феврале 1742-го на подводах в сопровождении пятидесяти солдат московского гарнизона, возглавляемых прапорщиком Василием Фиком. 28 февраля 1745 года из Москвы выехала партия из 235 колодников под охраной шести офицеров и 129 рядовых солдат. Для них было выделено 65 подвод, а офицеру выданы подорожная и прогонные деньги для смены лошадей на ямских станциях[608].

Перед отправкой колодников обязательно водили в кузницы для более крепкой заковки в ручные и ножные кандалы, а также сковывания попарно двушейной цепью. Так парами они и следовали до места назначения[609].

Для плохо одетых колодников иногда покупалась одежда за счет казны. Так, в 1730 году для ожидающих отправки в ссылку заключенных было приобретено восемь шуб, три подкапка^{65}, пять шапок и восемь пар рукавиц, в следующем — 49 шуб, 40 шапок, 14 рубах, 15 порток, девять подкапков. В феврале 1742 года для приговоренных к сибирской ссылке преступников было закуплено 16 бараньих шуб и четыре кафтана[610]. Но вряд ли Сыскной приказ обеспечивал всех нуждавшихся в теплой одежде колодников, осужденных на ссылку. Так, капитан Степан Михайлов сын Мастинин, командированный для препровождения партии ссыльных водным путем до Казани, 29 сентября 1740 года, накануне отправления, просил начальство его проинструктировать на случай непредвиденных обстоятельств: «…а ныне уже настает путь зимний, и ежели, паче чаяния, нынешним водяным путем до указного места судно с наступающим зимним путем остановитца, то как оных колодников до показанного места вести — на подводах или пеших? Буде же вести на подводах, то о даче мне с конвоем и под оных колодников в городах подвод и прогонов в инструкции не изображено, и в города к воеводам послушных указов не имеетца». Капитан высказывал опасение: «А ежели оных колодников вести пеших, то оные провожанием умедлятца, к тому ж из оных колодников много число и помрут, понеже оные безодежные, на которых не токмо шуб, но и кафтанов и обуви не имеетца, и скованы в ручные и ножные кандалы по два человека, ис которых многое число имеетца и больных»[611].

Тридцать первого января 1745 года в Сыскной приказ обратилась Афимья Дмитриева, жена ожидавшего отправки в Сибирь бывшего канцеляриста Московской типографии Ильи Фролова, осужденного за недостачу денежной казны: «И за оной начет муж мой… прислан… для ссылки в Сибирь на житье обще со мною… а для оного дорожного пути как муж мой, так и я, именованная, никакой на себе одежи не имеем. А обретаем у себя свойственников, которые на нас могут и купить для оного дорожного пути одежи». Афимья просила отпустить ее «для просьбы у означенных наших свойственников, покамест оная отправа учинена будет»[612].

Жены ссыльных каторжных с детьми могли последовать за главами семей. Для этого им нужно было обратиться в Сыскной приказ. Именно так сделала Матрена Семенова дочь, жена «мошенника» Тихона Боброва по прозвищу Белый, пойманного по указке Каина в воровском притоне 28 декабря 1741 года, на допросе признавшегося в многочисленных кражах и 9 февраля 1742-го приговоренного к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей и вечной ссылке в Оренбург. Спустя неделю после приговора Матрена подала доношение: «…означенной де муж ее по определению Сыскного приказу за вину ево определен в ссылку в Оренбурх. А по указу де велено ссыльных посылать з женами и з детьми. А она с малолетней своей дочерью Матреной, которой от роду четвертой год, ехать желает со оным мужем ее». В Сыскном приказе определили: «Означенного Тихона Боброва жену Матрену Семенову и з дочерью их малолетней Матреной послать в Оренбурх при оном муже ее Тихоне Боброве и для ссылке отослать к отпуску ссылочных колодников при ведении»[613].

Двадцать девятого сентября 1740 года в Сыскной приказ обратилась Анна Иванова, жена Василия Кузьмина: «Муж мой… посылаетца в ссылку в Оренбург с прочими ссылочными на стругу, с которым мужем моим желаю и я… з дочерью нашею Устиньею Васильевою ехать. А командированной господин обер-офицер без ведома Сыскного приказа на оной струг как меня, так и дочери нашей не принимает. И дабы повелено было для принятия меня, тако ж и дочери нашей на означенной струг определить от Сыскного приказу». В тот же день была получена аналогичная просьба от Татьяны Афанасьевой, жены оброчного крестьянина дворцового села Тайнинского Федора Квасникова: «Муж мой… содержался во оном Сыскном приказе по делу в покраже на Троицком подворье церкви вором Иваном Гундуровым церковной утвари, в покупке из оной церковной утвари разных вещей, которому мужу моему… велено учинить наказание — бить кнутом и, вырезав ноздри, послать в ссылку, которому мужу моему сего сентября 23 дня оное наказание учинено… А я, именованная, со оным мужем своим, и з двумя детьми, с сыном и с дочерью, желаю ехать, а для проезду кормовых денег… не имею. И дабы… повелено было… со оным мужем моим отправить меня и з детьми нашими с ним, мужем моим, на струге, а для проезду кормовые деньги повелено б было и мне, нижеименованной, и детям нашим производить». Тогда же подали доношение дочери умершего купца Екатерининской слободы Петра Новикова «девки» Авдотья, Мавра и Анна: «Мать наша родная Анна Семенова посылается в ссылку в Оренбург, а мы, именованные, в Москве сродников никого не имеем и желаем быть при оной матери нашей. И дабы указом… повелено было нам быть при оной матери нашей, и о том к посылаемому офицеру об нас, чтоб нам быть при матери нашей, сообщить»[614].