К вечеру у Петра двоилось в глазах от пристального рассматривания картинок на экране ноутбука. Зато появилась твердая уверенность: Николай Андреевич Губанов действительно запечатлен на фотографии в форме полковника внутренней службы, а неизвестные подполковник и молодой офицер – в милицейской форме.

– У Галины точно кукуха слетела, – сказала Карина.

Она лежала на полу и «разгружала спину», поочередно вытягивая то ноги, то руки.

– Ты уже придумала ответ на свой любимый вопрос «Как же так вышло»? – рассмеялся Петр.

– Еще не придумала, но я в процессе. Вот смотри, что получается.

Петр устроился на диване поудобнее и приготовился слушать. Дождь все лил, шуршал по оконным стеклам, уже стемнело, и было так уютно, так радостно просто сидеть и слушать, как твоя любимая девушка пересказывает мысли, пришедшие ей в голову. Апатия прошла, как не бывало, работа снова казалась интересной и нужной. А через полчаса привезут заказанную пиццу «Четыре сыра» и салат с креветками, и вечер станет просто восхитительным.

– Есть три человека: твой старик Губанов и еще двое. Все из структур МВД. Спустя какое-то время после похорон Галина получает фотографии. Каким образом? Такие фотографии отдают членам семьи, а не сотрудникам и тем более не любовницам. Значит, можно предположить, что она их добывала по собственной инициативе. Нашла фотографа, попросила фотки. Или даже выкупила у него пленку. До этого момента мне по-человечески все понятно: похороны ее любимого мужчины, отца ее будущего ребенка, хочется оставить хотя бы такую память о нем. Вряд ли у них были прижизненные совместные фотографии.

– Почему «вряд ли»?

– Ну а как ты себе это представляешь, Петь? Кто будет их фотографировать? У них служебный роман, надо от всех прятаться. Просить кого-то щелкнуть, потом нести в ателье на проявку и печать. А селфи тогда не делали. То есть делали, конечно, но это было очень геморно: фотоаппарат, тренога, специальный таймер… В общем, если я говорю «вряд ли», то так и есть. Я про те времена знаю больше, – авторитетно заявила Карина.

Петр, честно говоря, сомневался, но спорить не стал. Ему куда интереснее было понять ход ее мысли, нежели уличать в некомпетентности. А поспорить вполне можно было, ведь Садков ушел из семьи и несколько месяцев, вплоть до гибели, жил с Галиной. Неужели в прокуратуре об этом никто не узнал? Получается, не так-то уж сильно он парился насчет приватности своей личной жизни. Хотя… Если вели себя аккуратно и осмотрительно, то могли и не узнать. Была реальная опасность, что жена Садкова поднимет скандал, обратится к руководству или в партийную организацию. Почему Евгений Петрович пошел на такой риск? Мог ведь в три секунды вылететь с должности за то, что бросил жену с двумя детьми, один из которых только-только родился. Из партии, как известно, и за меньшее исключали, а человека, исключенного из партии, вряд ли будут держать на должности следователя по особо важным делам. Значит, Садков каким-то образом подстраховался, заручился высокой и надежной поддержкой, чтобы чувствовать себя в безопасности в случае скандала. Либо, как вариант, твердо знал, что жена в парторганизацию не обратится. Да, пожалуй, так и было. Валентин, сын Садкова, говорил, что мать была очень гордой. На этом Евгений Петрович и сыграл. Вполне возможно, даже сознательно поддерживал в супруге иллюзию того, что скоро он перебесится и вернется в лоно семьи, чтобы она понимала: если попытается воздействовать на неверного мужа через служебно-партийные рычаги и устроит скандал, то он совершенно точно уже не вернется.

– Нет, все-таки пленку Галина не выкупала, – задумчиво продолжала Карина. – Если бы у нее была вся пленка, то фотографий было бы больше, всяких разных. А у нее в пачках только два варианта, один с Губановым и подполковником, другой со всеми троими. Прикинь, книжная полка доверху набита несколькими стопками одинаковых фотографий. В общем, я исхожу из того, что Галина раздобыла две эти фотки и много лет их хранила в память о своем романе с Садковым.

– Годится, – согласился Петр. – А дальше как было?

– А дальше что-то произошло. Что-то такое, что заставило ее отдать фотки на оцифровку, чтобы иметь возможность их распечатывать в любой момент и в любом потребном количестве. У Галины съезжает крыша, и она находит особое удовольствие в том, чтобы выкалывать лица на этих фотографиях. И не все подряд, какие попадутся, а лица именно этих троих человек. Как накатит на нее – так она хватает фотки и начинает ножницами… В общем, в ихние хари тыкать, как у Чехова в рассказе про Ваньку Жукова.

– У Чехова – «ейной мордой мне в харю тыкать».

– Не важно, ты же понял, о чем я. Не придирайся. Что, скажешь, такое поведение – не признак психического расстройства?

– Признак, – снова согласился он.

Тут уж точно не поспоришь. Да, Галина Викторовна Демченко в источники надежной информации не годится никак. А жаль.

К десяти вечера дождь прекратился. Карина распахнула окно, высунула голову наружу, сделала глубокий вдох.

– Супер! – радостно воскликнула она и метнулась к шкафу доставать спортивный костюм. – Пробегусь перед сном.

Внимательно посмотрела на Петра и добавила:

– Тебе бы тоже не помешало размяться. Целый день сидишь, как музейный экспонат. Мозговое кровообращение нужно стимулировать.

– Да ну… Ты беги, а я пока подумаю, поработаю. Только недолго, поздно уже.

– Детское время! – беззаботно откликнулась Карина, зашнуровывая кроссовки.

* * *

С очередным визитом к Николаю Андреевичу Петр решил повременить, подождать, какие еще сведения о Галине Перевозник-Демченко придут от Каменской. Чем больше он размышлял, тем больше ему казалось, что отставной полковник водит его за нос. Ну как так может быть, чтобы человек тебя много лет люто ненавидел, а ты с ним даже не знаком и имени его не знаешь? Не бывает такого! Врет старик Губанов, ну точно врет. Или, по крайней мере, умышленно скрывает. Но почему? И что именно он недоговаривает?

Письмо от Каменской пришло на следующий день. Галина Перевозник в 1984 году вышла замуж за Валерия Демченко, служившего в МУРе в должности начальника одного из отделов. На рубеже 1990-х начали развивать и укреплять подразделения по борьбе с наркотиками, и в 1993 году встал вопрос о назначении полковника Демченко на высокую должность в министерстве, в Управление по борьбе с распространением наркомании. Управление это создали в рамках Главного управления уголовного розыска, и состояло оно из двух центральных и семи межрегиональных отделов по борьбе с наркобизнесом. Назначение Демченко было согласовано, приказ подготовлен и лежал в Главном управлении кадров, ждал подписи. Но совершенно неожиданно на эту должность был назначен другой сотрудник. У Демченко случился срыв, он ушел в глубокий запой, допился до белой горячки, начал дома гоняться за женой и ее дочерью с табельным оружием. На крики, доносившиеся из квартиры, среагировали соседи, вызвали милицию. Обезвреживание буйнопомешанного прошло хаотично и безграмотно, в результате чего погибли два человека, одним из которых стал сержант патрульно-постовой службы, другим – сам Демченко.

«Это факты, – писала Каменская. – Они установлены и подтверждены документально. Но были и домыслы (слухи, разговоры, сплетни), которые подтвердить нечем. Однако я их изложу, чтобы Вы были в курсе. Говорят, что в конце 1980-х Демченко плотно сотрудничал с криминальными структурами. Проще говоря, крышевал бандитов, которые, в свою очередь, крышевали первых частных предпринимателей, появившихся с 1987 года. Имел пристрастие к азартным играм, зачастую много проигрывал в подпольных заведениях, влез в огромные долги. Назначение в Управление по борьбе с наркобизнесом дало бы ему возможность существенно поправить свое материальное положение, расплатиться с долгами, которые росли не по дням, а по часам, начать вести жизнь на широкую ногу. Если Вы помните, как раз примерно тогда открыли границы и разрешили всем гражданам получать загранпаспорта, так что можно было беспрепятственно выезжать за рубеж и ни в чем себе не отказывать. Демченко был уверен, что ничего не может сорваться, приказ о его назначении был готов, оставалось только дождаться нужных виз и главной подписи. Он рассчитывал иметь свою долю с наркотрафика, уже были достигнуты предварительные договоренности с представителями криминала, задействованного в этом бизнесе. И вдруг все рухнуло. Долги по-прежнему висят, проценты нарастают еженедельно, а свирепого вида невежливые люди постоянно дают понять, что договоренностям обратного хода нет.

Если эта информация хотя бы частично достоверна, то понятно, почему Демченко сорвался и ушел в запой. Когда будете разговаривать с Губановым, попробуйте аккуратно расспросить его о том назначении. Вполне возможно, он имел какое-то отношение к тому, что вместо Демченко на должность назначили другого человека. По крайней мере, это могло бы объяснить, почему Галина так ненавидит вашего полковника».

Пока Петр обдумывал полученные сведения, пришло еще одно письмо, тоже от Анастасии Павловны: «И пару слов вдогонку. Я сама кое-кого поспрашивала, и оказалось, что о Губанове как раз в тот период прошел нехороший слушок: якобы он взял взятку за то назначение в Управление по борьбе с наркобизнесом. Слух, сами понимаете, непроверенный, но о нем мне сообщили из нескольких разных источников. От кого именно он взял взятку, от Демченко или от другого сотрудника, которого в итоге назначили, неизвестно. И было ли это на самом деле, неизвестно тоже. Просто имейте в виду».

Ну, совсем хорошо! И как же теперь разговаривать с Николаем Андреевичем, чтобы, с одной стороны, не оказаться обманутым, а с другой – не обидеть достойного человека нелепыми подозрениями?

* * *

Несколько дней дождливой мрачной погоды сменились сухими ясными днями, и из дома Петр Кравченко выходил в прекрасном расположении духа. Ему казалось, он нашел правильный тон для разговора с Губановым, и теперь предвкушал интереснейшую беседу. Самое забавное, что Петр чувствовал себя скорее сыщиком, нежели журналистом. Что ж, любая новизна только на пользу, как говорила ему когда-то Анастасия Павловна. Уж ей-то смена рода деятельности точно пошла во благо, он своими глазами видел.

На скамейке возле подъезда сидела с сигаретой тетка с первого этажа, рядом стояли магазинные пакеты с продуктами. Тетка была немолодой и разговорчивой, Петр постоянно видел ее здесь, хотя имени не знал.

– Добрый день, – поздоровался он, всем своим видом показывая, что останавливаться и вести светскую беседу не собирается.

С этой женщиной нужно было держать ухо востро: чуть зазеваешься – и она вовлекала тебя в разговор. Слова лились без малейших пауз, в поток невозможно вклиниться, и даже извиниться и попрощаться порой бывало затруднительно.

– Добрый, добрый, – она резким выдохом выпустила дым. – У твоей девочки, между прочим, ухажер завелся. Ты бы повнимательнее был, дружок.

Петр остановился как вкопанный.

– Какой ухажер? Вы о чем?

– Уж не знаю какой, но выспрашивал о ней очень подробно. С кем живет, чем занимается, куда ходит.

– Да откуда он взялся-то? – недоуменно спросил Петр.

– Сказал, что на пробежке ее увидел, разговорился, а телефончик спросить постеснялся. Знает только, что зовут Кариной. А она что же, не рассказывала тебе?

Он пожал плечами:

– О всякой ерунде рассказывать… Мало ли кто подойдет и парой слов перебросится. Случайное знакомство, такие каждый день происходят.

– Ну, видишь, тут парой слов явно не обошлось, – соседка злорадно прищурилась. – Похоже, твоя девочка ему в самое сердце запала, раз он ее до дома проводил и теперь вопросы задает.

– Ладно, разберемся, – отмахнулся Петр.

Все мысли его были сосредоточены на предстоящем разговоре с Губановым, но чем дальше он отходил от дома, тем назойливее жужжала в голове нарастающая ревность. Почему Карина не рассказывала, что познакомилась с кем-то на пробежке? Даже не упомянула о новом знакомом! И вообще, в последнее время, кажется, она начала бегать даже в неурочное время… Нет, это все полная ерунда!

Пока добирался на метро, удалось успокоиться и выбросить из головы все, что мешало работе.

Николай Андреевич встретил его широкой улыбкой.

– Ну как, юная акула пера, разобрался с систематизацией информации? Готов продолжать?

«Соскучился, – подумал Петр. – Несколько дней не рассказывал о своей боевой молодости. Ну что, дед, свободные уши пришли, начинай свои сказки».

Устраиваясь на ставшем привычным месте за столом, он уловил незнакомый запах, резковатый и не очень приятный. Непроизвольно принюхался и тут же наткнулся на понимающий взгляд Светланы, которая как раз принесла вазочки с печеньем и вафлями.

– Это мазь от боли в суставах. Несколько дождливых дней – и вот результат.

– Да, – подтвердил Губанов, – старческие суставы не любят сырости. Доживешь до моих лет – узнаешь. Доложи о своих успехах, надежда журналистики.

– Никаких особых успехов нет, Николай Андреевич. Просто появилась некоторая стройность информации.

– А любовницу Садкова нашел?

– Нашел, встречался с ней.

«Осторожней, Петя, выбирай слова, не говори ничего лишнего, но старайся не врать по возможности, иначе запутаешься и проколешься», – напомнил себе Петр.

– Что она рассказала? Неужели подтвердила этот бред про то, что Садкова убил ее бывший хахаль?

– К сожалению, ничего важного мне узнать не удалось. Галина Викторовна… как бы помягче сказать… несколько не в себе. Живет в вымышленном мире, плохо осознает реальность, ее одолевают параноидальные идеи.

– Да ну? – живо заинтересовался Губанов. – Какие, например? Про инопланетян, которые прилетели на тарелке, проникли в мозг и высасывают ее мысли?

– Намного проще, – засмеялся Петр. – Она, например, придумала, что вы брали взятки.

Губанов поперхнулся чаем и чуть не выронил чашку.

– Что?!

– Ну я же говорю: она не в себе и живет в вымышленном мире. Надо же было такое придумать! Но у нее целая система взглядов на тему того, что кругом одни враги, все люди – воры, все чиновники – взяточники, все полицейские – бандиты. Поэтому безопаснее никому не доверять, сидеть дома, никуда не ходить, ни с кем не вступать в контакт. Одним словом, все запущено донельзя. Так что беседа получилась короткой и крайне недоброжелательной. Меня с позором и проклятиями выгнали минут через десять.

Николай Андреевич удрученно качал головой, что-то обдумывая.

– Надо же… Она ведь должна быть значительно моложе меня…

– Ей около семидесяти, – быстро подсказал Петр. – Если точно, то шестьдесят семь.

– Совсем молодая… И такое несчастье! Но позволь…

Он внезапно нахмурился и поглядел на Петра с подозрением.

– Ты же пришел к ней, чтобы расспросить о Садкове. Каким образом разговор вышел на меня? Я не был знаком ни с Садковым, ни с этой… как ты сказал, ее зовут?

– Галина Викторовна Перевозник, по мужу Демченко. А фамилия «Демченко» вам ничего не говорит?

Губанов задумчиво пожевал губами:

– Демченко, Демченко… Это не тот, с которым вышел скандал где-то в начале девяностых? Напился, впал в буйство, был застрелен при задержании. Что-то такое было, я припоминаю. Подобные происшествия – это ЧП, их всегда берут на контроль в кадровой службе.

– Именно тот, – подтвердил Петр. – Как раз за ним и была замужем Галина Викторовна. Полковника Демченко должны были назначить в министерство на высокую должность, но в последний момент назначение сорвалось. Он ужасно расстроился и ушел в длительный запой, который закончился трагедией. Галина отчего-то уверена, что вы лично были причастны к прохождению приказа и к тому, что назначили кого-то другого. Собственно, именно в этот момент я и сообразил, что она не в себе. Она же не работала в системе МВД, откуда она могла точно знать, кто какие визы должен был ставить и от кого зависело решение вопроса? Ясно как божий день, что весь этот бред – плод больного воображения. Знаете, Николай Андреевич, я даже не огорчился, когда она меня выгнала. Все равно на ее слова полагаться нельзя.

Лицо старика вдруг стало собранным, каким-то подтянутым, словно помолодевшим.

– Это было, кажется, назначение в Управление по борьбе с организованной преступностью, да?

– Нет, в Управление по борьбе с наркобизнесом.

– Точно! – Глаза Губанова торжествующе сверкнули. – Точно-точно! Теперь я вспомнил! Как раз за год до моего выхода в отставку. Значит, это был девяносто третий год, потому что в девяносто четвертом мне исполнилось шестьдесят и пришлось оставить службу.

– Все верно, девяносто третий год, – снова подтвердил Петр. – Значит, вы помните историю с назначением?

В дверь заглянула Светлана.

– Петр, вы сегодня надолго? Я могу на пару часов отлучиться?

Он заверил, что пробудет как минимум часа три-четыре и племянница Губанова может спокойно заниматься своими делами.

– Не забудь сыру купить, – крикнул ей вслед Губанов. – Того, моего любимого, никак название не запомню. И печенья возьми, которое без глютена.

Светлана, уже полностью одетая, снова возникла на пороге.

– Дядя Коля, я тебе сто раз говорила: нет никакой разницы, с глютеном или без глютена, это все туфта для доверчивых. Делают из одной и той же муки, только упаковывают в разные обертки и клеят разные этикетки.

– Что ты мне рассказываешь! Как это такое может быть, чтобы на этикетке было написано неправильно? Есть ГОСТы, есть Роспотребнадзор, инспекции всякие, никто не рискнет так обманывать, это же до ближайшей проверки только. А глютен вреден, я читал, и по телевизору сколько раз об этом говорили.

Петр с сочувствием посмотрел на Светлану, которая безнадежно махнула рукой, и подумал о том, что человеческий мозг устроен странно и неправильно. Человек в старости может прекрасно ориентироваться во всем, что связано с его прошлой профессией, помнить детали, даты, имена, последовательность событий и при этом быть бестолковым и совершенно беспомощным во всем, что сегодня составляет его повседневную жизнь.

Хлопнула входная дверь, Светлана ушла, а Губанов все молчал. Только подрагивали сложенные на коленях руки.

– Николай Андреевич, – негромко позвал Петр.

Старик встрепенулся, протянул руку, взял продолговатую вафельку с сырной начинкой, откусил и принялся медленно жевать.

– Да… Служба по борьбе с наркотиками была в то время хлебным местом, очень хлебным. Я тебе поясню кое-что. Наркота пошла в страну с начала восьмидесятых, из Афганистана. Она и раньше была, это понятно, но тут уже масштаб стал совсем другой. Вагонами, фурами, тоннами. Советская власть не хотела признавать, что у нее те же проблемы, что и на загнивающем Западе, поэтому о наркотиках широкой общественности знать не полагалось. Вроде как и нет такой беды у нас. Наверху-то, конечно, все знали. ЦК КПСС дважды в восьмидесятые годы принимал постановления о повышении эффективности борьбы с наркоманией, в первый раз – в восемьдесят втором, когда из Афганистана пошел поток, потом еще раз, уже при Горбачеве, году в восемьдесят шестом, что ли. А толку – ноль! То, что сделали для исполнения этих постановлений, – кошкины слезы. В Главном управлении уголовного розыска был отдел по борьбе с наркоманией, крохотный совсем. Так его увеличили, расширили. Аж до двенадцати человек! Прикинь, сколько там было сотрудников, если двенадцать – это расширение! Прямо толпа борцов с наркотиками! В восемьдесят девятом году на весь Советский Союз было всего четыреста сотрудников, занимавшихся этим участком. Если точно, то четыреста девять, я хорошо помню, потому что эта цифра была во всех документах, которые готовились, когда обосновывали создание специализированного управления. Жалкие четыреста человек на огромную страну, пятнадцать республик, двести пятьдесят миллионов населения!

– Как же так? – удивился Петр. – ЦК принимал постановления, а их не исполняли? Разве такое могло быть?

– В восьмидесятые могло быть все, особенно после смерти Брежнева. А когда пришел Горбачев, началась такая борьба кланов, про которую надо отдельную книгу писать. Но важно другое. Людей, занимавшихся борьбой с наркобизнесом, было мало, а наркотиков – все больше и больше с каждым годом. Отлаживаются новые каналы поставок, растет и крепнет сеть задействованных в этом бизнесе, вовлекаются новые оптовики, крупные и мелкие дилеры. Теперь смотри, какая арифметика выходит: из четырехсот сотрудников в «поле» трудятся не все, там начальников немерено, а начальники в основном по кабинетам рассиживались и бумажки составляли. Из остальных часть работала честно, другая же часть тоже работала, но несколько иначе, и имела с наркобизнеса очень большие деньги. Могли эти деляги охватить всю поляну? Не могли, маловато их на огромную страну. Поэтому, когда в девяностом году создали Управление по борьбе с распространением наркомании и довели штатную численность по всей стране до тысячи человек, людей, желающих занять новые вакансии и поучаствовать в дележке неохваченных территорий, оказалось очень даже немало. Это же какие деньжищи можно было поднять! Потом управление много раз переименовывали, переподчиняли, но суть оставалась: нереализованных возможностей разбогатеть хватало на много лет вперед. Теперь понимаешь, почему люди так стремились на должности в управлении?

– Они вроде и сейчас стремятся, – хмыкнул Петр.

– Сейчас не то. Все уже давно поделили, и никто не рассчитывает заработать на своем месте больше, чем предшественник. А тогда перед сотрудниками открывалась поистине неохватная ширь, только успевай грести. Столько невыявленных маршрутов, столько нетронутых и непуганых дельцов! Я не просто так тебе это рассказываю. Приказ на Демченко был готов, но поступила информация о том, что он сильно нуждался в деньгах, причем задолжал очень неприятным людям. Возникло обоснованное подозрение, что при таких обстоятельствах Демченко быстро срастется с криминалом и начнет работать на свой карман. Именно поэтому приказ в срочном порядке затормозили.

Выходит, то, что Каменская в письме назвала непроверенными слухами, могло быть и правдой. Или это все-таки сплетня, рожденная тридцать лет назад каким-нибудь недоброжелателем и дожившая до сегодняшнего дня…

– А не могло так получиться, что информацию вам подкинули специально, чтобы вы назначили не Демченко, а другого человека? – спросил Петр.

– Самый умный, да? – Губанов хрустнул очередной вафелькой. – А мы, конечно, не догадались и ничего не проверили. Не волнуйся, дураков нет. Правильно мы тогда сделали, что приказу не дали хода. Основания были. И насколько мне известно, никто за это назначение взяток не брал. По крайней мере, я точно не брал. А за других не поручусь.

– Откуда же появился слух, что именно вы и взяли?

Губанов рассмеялся коротко и хрипловато:

– Это из-за дачи. Да, на работе в главке мне пару раз тогда намекнули, мол, на мой оклад содержания даже с учетом звания и доплат за выслугу лет невозможно купить дачу в таком дорогом месте. Неужели это переросло в разговоры о взятке? Вот не знал! Хотя… Мог бы и сам догадаться, конечно. Но не до того было. Девяносто третий год был тяжелым, особенно осень, ну ты и сам, наверное, помнишь. Конфликт Ельцина с Верховным Советом, Белый дом, все такое.

Петр помнил. Сам-то в то время был еще карапузом, но читал об этом много. Не нужно давать Губанову уйти в сторону и поддаться соблазну прочитать лекцию по политологии.

– А вы в девяносто третьем году купили дорогую дачу?

Николай Андреевич внезапно рассердился:

– Три дачи я купил! Нет, пять! Одна другой дороже!

Он раздраженно швырнул недоеденную вафельку на блюдце и замкнулся в гневном молчании.

– Простите, если я сказал что-то не то и обидел вас, – виновато проговорил Петр. – Но вы же сами…

– Я сказал, что разговоры могли пойти из-за дачи, но не сказал, что я ее купил, – проворчал Губанов. – Речь о той даче в Успенском, которую мы снимали когда-то. У хозяина, спивавшегося художника, никого не было: ни жены, ни детей, ни родни, с которой он поддерживал бы отношения. Со всеми переругался, оборвал контакты. К началу девяностых он был уже совсем больным. По старой памяти я ему помогал чем мог. В девяносто первом разрешили приватизацию квартир, я помог с оформлением бумаг, художник квартиру приватизировал и сразу продал, а сам переселился на дачу. При продаже мы тоже помогали, проверяли покупателей, следили, чтобы не обманули. Я его отговаривал от этих шагов, объяснял, что на даче он зимой один не проживет, здоровье уже не то, чтобы с дровами возиться, воду греть, да и вообще… Но он не послушался, сделал по-своему. Мы с Юркой, сыном, регулярно ездили, проведывали его, возили продукты, дрова кололи. Надеялись, что денег от продажи квартиры хватит надолго, но просчитались. Художник наш быстро все спустил, любил большие компании, всех угощал. Приезжал в Москву и водил своих приятелей по ресторанам. Ничего уже не соображал, мозги все алкоголем пропитались, а дружки и рады нажраться на халяву. В девяносто третьем, примерно месяца за два до событий в Белом доме, оформил проживание в Доме ветеранов Худфонда. Это что-то вроде дома престарелых для заслуженных живописцев. Понял, что еще одну зиму он на даче не протянет. Оформил завещание, дачу мне отписал и переселился. В Доме ветеранов прожил меньше месяца и умер. Наверное, чуял, что конец близок, и побоялся умирать в одиночестве в пустом доме. Вот такая грустная история. Через несколько лет я эту дачу продал, чтобы решить жилищную проблему и свою, и Юркину. Из стоимости наших с ним квартир и дачи получилось два очень приличных жилья. Мне-то много не нужно, а вот у него семья, дети.

Звучало вроде бы убедительно. Но Петра не покидало ощущение, что Губанов в чем-то обманывает. Или чего-то недоговаривает. Или лукавит. Или скрывает. Одним словом, что-то здесь не в порядке. Тот факт, что дачу он не купил, а получил по наследству, совершенно не отменяет возможности взять взятку за назначение на сладкое место. И у Галины Викторовны Демченко могли быть все основания ненавидеть полковника Губанова, который либо взял деньги у ее мужа, пообещал посодействовать и не выполнил обещанного, либо продался другому кандидату, который заплатил больше.

Но Николай Андреевич сказал: «За других не поручусь». Вполне объяснимо: он не мог быть единственным, от кого зависело успешное прохождение приказа по инстанциям. И совсем не обязательно, что назначение проплатили кому-то одному. Могли заплатить нескольким людям, и не только в кадровой службе, но и в самом Управлении по борьбе с наркотиками. А что, если все трое офицеров на фотографии – как раз те самые, кого Галина Демченко обвиняет во взяточничестве? Губанов и еще двое.

«Куда меня заносит? Я занимаюсь убийством Садкова, а не взятками, которые брал Губанов, – попытался остановить себя Петр. – Да пусть он хоть миллионами брал, меня интересует следователь Садков, а не бывший кадровик».

Но ему хотелось довести начатое до конца. Вот сейчас он задаст еще один вопрос и закроет тему, иначе мысли о ней будут постоянно лезть в голову и отвлекать.

Петр достал из сумки фотографию, прихваченную из дома. Ту, на которой были все трое.

– Посмотрите, Николай Андреевич. Узнаете себя?

Губанов вытащил из кармана очечник, нацепил на нос очки, всмотрелся. Усмехнулся:

– А я ничего был в те годы. Что за снимок? Откуда он у тебя? Венки… Похороны, что ли?

– Да, похороны Садкова. Вы говорили, что не были знакомы с ним. А на похороны почему пришли?

– Так было нужно. Так откуда фотография-то? Где взял?

– Украл, – без всякого смущения признался Петр. – Позаимствовал без ведома хозяйки, Галины Демченко.

Губы старика тронула легкая улыбка.

– Шустрый, однако. И зачем ты ее спер?

Петр вопрос проигнорировал и задал встречный:

– Кто эти мужчины? Вот этот, – он указал концом ручки сначала на невысокого подполковника, затем на молодого офицера, – и этот. Ваши коллеги по работе в Управлении кадров?

– Какие кадры, ты что! Это Михаил, мой брат. А молодой – мой сын Юрка.

Приехали. Николай Андреевич не был знаком с Садковым. А его брат и сын, выходит, были? Иначе зачем семейству Губановых являться на похороны следователя в полном составе? Прокуратура и МВД – разные ведомства. Можно прийти на похороны коллеги, с которым ты незнаком, просто из уважения или солидарности, но являться на прощание с совершенно посторонним человеком, работавшим в другой структуре, с человеком, которого ты в глаза не видел и ни словом с ним не перемолвился, это, знаете ли…

И следующий вопрос: почему Галина Демченко ненавидит всех троих? Отношение к Николаю Андреевичу еще можно как-то объяснить, но брат и сын тут при чем? Они что, все втроем работали в Управлении кадров в девяносто третьем году? И все втроем замыслили и осуществили операцию по срыву назначения Валерия Демченко на должность в Управлении по борьбе с наркотиками?

Бред какой-то…

– Как сегодня на улице? – вдруг спросил Губанов, складывая очки в футляр.

– Хорошо, прохладно, но без ветра, – машинально ответил Петр, пытаясь мысленно разгрести кучу информации, которая внезапно навалилась и требовала осмысления.

– Пойдем-ка пройдемся. Хочу подышать свежим воздухом.

Губанов тяжело поднялся с кресла.

– Мазь еще пахнет?

Петр растерялся, сделал несколько коротких вдохов, но запаха не почувствовал. Впрочем, оно и понятно: он здесь сидит почти час, принюхался.

– Сейчас!

Он вскочил, вышел на кухню, распахнул окно, высунул голову, подышал горьковатой осенью. Потом вернулся в комнату. Нет, мазью уже не пахло.

– Вот и хорошо. Не хочу на улице выглядеть вонючим стариком. Мы с тобой минут двадцать походим, пока я не устану, а потом пойдем есть пиццу. Очень я ее люблю, а Светка мне не разрешает. Вы-то, молодые, небось каждый день едите? Или ты пиццу не любишь?

– Люблю, – улыбнулся Петр. – И ем каждый день. Готовить неохота, а тут все просто: заказал – привезли. Или сам покупаю по пути.

– Ну вот, для вас это обычное дело, а для меня – праздник. Давай собираться, пока Светка не вернулась.

Осень 1977 – осень 1979 года

Юрий Губанов

Два года – большой срок для молодого человека. Говорят, в старости время течет очень быстро и два года могут промелькнуть незаметно. Но в молодости все не так. Вот уже третий год пошел, как лейтенант Губанов вернулся в Москву после учебы в Омской высшей школе милиции, и то, что в сентябре 1977 года казалось совершенно другой жизнью, новой и непривычной, теперь воспринималось как обыкновенное и само собой разумеющееся.

А жизнь дома стала и впрямь совсем иной. За четыре года, проведенных им в Омске, много чего изменилось. Умерла бабушка, Татьяна Степановна. Дядя Миша получил перевод в Красноярск с приличным повышением. Нина (как только Юрка в 1973 году получил аттестат, она категорически запретила называть себя «тетей») вышла замуж и родила ребенка, дочку Светочку. Молодая семья теперь жила в бабушкиной квартире без всяких помех. Правда, непонятно, как оно будет, когда дядя Миша вернется, но об этом в семье Губановых как-то не думали. Вообще ведь не факт, что он вернется. Может, у него в Красноярске карьера пойдет так успешно, что ему и в Москву не захочется.

Когда Юра учился на третьем курсе, родители развелись. Он даже не особенно удивился. Во-первых, приезжая домой на каникулы, он своими глазами видел: между отцом и матерью отношения делаются все хуже и хуже. У мамы своя жизнь и беспрестанные перепады настроения, у папы – служебные заботы и тщательно скрываемая, но все равно заметная угрюмая злость. Ну а во‐вторых, если твоя жизнь ограничена казарменным положением и наполнена усердной учебой, тренировками и короткими увольнительными в город, когда нужно все продумать заранее, чтобы утолкать в эти часы как можно больше нужного, полезного и приятного, то развод родителей в далекой столице не воспринимался как катастрофа. Ну развелись – и развелись, на жизни слушателя Губанова это никак не отразилось в тот момент.

Вернувшись домой окончательно, Юра сразу ощутил необратимость перемен. Не было больше аппетитных запахов блинчиков или оладушек по утрам, не было почти ежедневных семейных застолий, да и вообще застолий не было, хотя прежде, когда бабуля была жива, на все праздники за столом собирались не только Губановы в полном составе, но и соседи приходили. Бабуля Татьяна Степановна была общительной, со всеми знакомилась и дружила, всех приглашала, всех привечала, и соседей, и друзей своих детей. Теперь дом опустел и притих. Мама нашла себе какого-то мужчину, про которого отец сказал, что «он, слава богу, приличный, и мама его слушается». Означало это, по-видимому, что мама стала меньше пить, а может, и совсем бросила.

– А ты сам что, не мог ее заставить? – спросил Юра у отца.

– Не мог. Я для нее не авторитет, сынок. Образования не хватает, читал мало, – грустно усмехнулся тот.

– Но ты же очень умный! Как же так?

– Вот так… Маме стало не о чем со мной разговаривать. Ей не интересно то, в чем я умный, а я не могу рассуждать о том, что интересно ей. Она считает, что я ничего не понимаю. Так бывает, сынок. Даже чаще, чем ты думаешь. Если мамин новый муж сможет сделать ее счастливой, то и хорошо.

Юра, разумеется, встречался с матерью и своими глазами видел, что Лариса и впрямь стала спокойнее. Даже выглядела получше. Было обидно, конечно, что отец, такой умный и такой хороший, не смог добиться того, что удалось «этому мужчине». Но долго расстраиваться не вышло: слишком много всего навалилось в первые месяцы живой оперативной работы. Новые люди, новые обязанности, новая среда обитания, новые порядки, выстраивание новых отношений. На обиды и переживания не оставалось ни времени, ни внутреннего ресурса.

Нина тоже отдалилась, у нее теперь муж и ребенок. Мужа она нашла, как и собиралась, именно в исполкоме, но не среди сотрудников, а из числа посетителей. Познакомилась с импозантным мужчиной лет сорока с небольшим, который оказался профоргом одного из московских театров и пришел в исполком хлопотать о жилье для молодого актера. Актера высмотрел где-то в Забайкалье главный режиссер театра, загорелся, оценил талант и перспективность, пригласил в Москву. Жильем, как обычно, не обеспечил, молодой будущий Гамлет поселился в общаге. Шли годы, актер женился, родился ребенок… Ну, в общем, картина известная.

В исполкомовском коридоре заприметил Ниночку: кровь с молоком, смоляные волосы, талия тонюсенькая, где надо – пышненько и аппетитно. Разговорились, познакомились. Профорг по имени Павел так интересно рассказывал о театре, об артистах, о режиссерах, приглашал на спектакли, предлагал контрамарки! Нина тут же увлеклась, а потом и влюбилась по уши. Это был тот человек, на которого можно было смотреть с обожанием и почитать за счастье служить ему. В точности как было у ее родителей.

Павел был разведен и в тот момент находился, как говорится, в свободном поиске. Свобода надолго не затянулась. Татьяна Степановна успела порадоваться за дочку, нашедшую наконец-то своего единственного, и покинула этот свет с легкой душой: Коленька с Ларой живут хорошо, сына вырастили; Мишенька получил приглашение на высокую должность; вот и Ниночка нашла свою любовь, скоро, бог даст, замуж выйдет.

Через месяц после похорон Татьяны Степановны Николай и Лариса подали на развод. И примерно тогда же Нина с Павлом подали заявление в ЗАГС, а съехались еще раньше, сразу после девятого дня. Ну в самом деле, зачем человеку мучиться в коммуналке, когда есть отличная двухкомнатная квартира, в которой никто, кроме влюбленной молодой женщины, не живет? Глупо же!

Первое время Юра захаживал к тетке, пытался тетешкать малышку-кузину, наладить контакт с Павлом. Павел был само дружелюбие, но Юра отчетливо видел, что мешает Нине, которая хочет, чтобы он побыстрее убрался.

Вот и вышло, что уезжал он на учебу из дружной семьи, а теперь они с отцом вели скромную и не особо упорядоченную жизнь двух холостяков. Еда всухомятку, майки, трусы и носки – комом в шкафу, половина стола, за которым прежде собирались шестеро Губановых, завалена инструментами, какими-то детальками, пластмассовыми и металлическими штуковинами.

О своем обещании, которое он дал Славику Лаврушенкову, Юра не забывал ни на один день. Как и о намерении стать самым лучшим сыщиком страны. И с первого же дня учебы в «вышке» составил план. Сначала выписал в тетрадку свои соображения о том, какими знаниями, умениями и навыками необходимо овладеть помимо тех, которые преподаются в курсе «Оперативно-разыскная деятельность». Потом продумал (насколько смог, конечно), где и как эти знания и умения получить и отработать. Парнем он был целеустремленным и к делу подошел со всей серьезностью и ответственностью. Записался в городскую библиотеку, познакомился с ребятами и девчонками из театральной студии Омского политехнического института…

Зимой 1976 года, как раз за пару месяцев до развода родителей, пришло очередное письмо от Славика, с которым Юра Губанов постоянно переписывался, а во время каникул обязательно встречался, пока друга не забрали в армию. Обычно Славкины письма отличались некоторой сумбурностью, но всегда были длинными, обстоятельными, наполненными всякими подробностями и о его повседневной жизни, и об армейской службе. До ухода в армию письма бывали еще длиннее, но и теперь, когда парень служил срочную, излишней лаконичностью совсем не грешили. Но это письмо было коротким: дядя Витя, Славкин отец, умер. Мать недоглядела, она же теперь одна. Виктор ушел из дома, в чем был, заблудился, упал в сугроб, замерз. Его искали всем поселком, когда тетя Зина вернулась домой со смены и обнаружила, что муж пропал. Но не успели. «Ты, наверное, теперь подумаешь, что раз папы больше нет, то обещание можно не выполнять? Я пойму, если ты так решишь. Только не обманывай меня», – писал Славик.

Юра буквально физически чувствовал боль, отчаяние и одиночество товарища. Эх, был бы Славка сейчас в Успенском, он, Юра, уговорил бы начальника курса отпустить на часок, помчался бы на переговорный пункт, заказал бы звонок. А вдруг повезло бы, и тетя Зина на смене? Она же телефонистка! Он бы поговорил с ней, постарался бы утешить, подбодрить, заверить, что они с сыном не останутся в одиночестве, и Юра обязательно будет рядом, когда вернется, и пусть она передаст Славке, что обещание не забыто и будет выполнено, чего бы это ни стоило… Но Славик в армии, и даже если удастся застать его маму на работе, Юрины слова дойдут до него еще очень не скоро. А нужно донести их как можно скорее! Потому что каждый лишний час ощущения брошенности и забытости уносит… Что уносит? Сформулировать словами было трудно, но Юра всем своим существом чувствовал непереносимую тяжесть и горечь того, что, по его представлениям, должен был ощущать в эти дни его друг Славик Лаврушенков.

Ладно, если звонить бессмысленно, то можно хотя бы дать телеграмму. Письмо будет идти фиг знает сколько дней, а телеграмма придет в часть уже сегодня вечером или, в крайнем случае, завтра к утру.

Начальник курса отнесся к просьбе с пониманием: слушатель Губанов – круглый отличник, гордость курса, активный участник нескольких научных кружков, хороший спортсмен, за все время обучения ни одного нарушения дисциплины. Дать такому поблажку и разрешить увольнение вне графика – святое дело. Да и причина более чем уважительная, если рассудить по-настоящему, по-мужски: отправить телеграмму, поддержать товарища в горестную минуту.

Текст Юра успел продумать по дороге. Стипендия – сорок рублей – будет только через три дня, в кармане осталось копеек семьдесят. Хорошо, что для милиционеров проезд в автобусе бесплатный. Одно слово в телеграмме стоит 3 копейки, нужно тщательно рассчитать, чтобы хватило на нужные слова, а ведь еще адрес… Обычно люди экономят на предлогах и там, где можно, на знаках препинания, это здорово выручает. Ведь в телетайпе точек и запятых нет, нужно писать «зпт» или «тчк», а это считается за самостоятельное слово. Обязательно нужно написать: «Я с тобой», но без предлога получится «Я тобой». Глупо и непонятно. Предлог придется оставить. Что еще непременно должно быть? Мысль-то ясная: я никогда не забуду свое обещание, сделаю все, что смогу, не брошу, не остановлюсь на полпути, не сомневайся во мне, теперь, когда твоего отца больше нет, разобраться во всем еще важнее. Но как выразить эту мысль раза в два короче, а то и в три? В таком виде телеграмма уже тянет больше чем на семьдесят копеек. Нужно сокращать. «Дурак я, – досадливо подумал Юра. – Надо было у слушаков хоть полтинник стрельнуть. Хотя откуда у них? Стипуху все давно растратили… Но попытаться стоило. Я даже не попытался. Растерялся, что ли… Разволновался, забегал, искал курсового, соображал насчет звонка, а про деньги не подумал. Надо будет с ребятами из театральной студии посоветоваться: может, они знают какие-то специальные упражнения, чтобы от волнения мысли не разбегались в разные стороны, а, наоборот, концентрировались. Будет мне урок».

В оставшиеся до выпуска полтора года Юрий Губанов удвоил усилия по достижению поставленных целей. Хотя, казалось бы, трудиться усерднее и больше уже невозможно, если не добавлять часов в сутках и дней в неделях. Но он сумел.

На выпуск приехал отец. Гордый успехами сына, довольный похвалами, которые, не скупясь, рассыпали в адрес Юрия преподаватели, курсовые офицеры и школьное начальство.

В Москву вернулись вместе. Юрий был направлен на учебу от столичного ГУВД и теперь получил назначение в Люблинский район. Окраина города. Больше 30 рабочих производств, в том числе АЗЛК, огромный завод. Молодой лейтенант милиции лишних иллюзий не питал: еще будучи в старших классах, он много разговаривал с отцом о том, что такое работа в уголовном розыске, и хорошо понимал, что те запутанные, загадочные и невероятные преступления, про которые пишут книги и снимают кино, случаются в реальной жизни довольно редко. Ну, может, на сто убийств придется одно такое вот «художественное». Но ведь убийства это всего два-три процента общего вала преступлений. А основная масса криминала, с которым придется иметь дело, – кражи, грабежи, разбои, хулиганка, бытовуха всякая. Среди краж и разбоев тоже, конечно, попадаются яркие экземпляры, но редко. Ежедневная работа сыщика полна рутины, постоянного общения с нетрезвыми мужчинами и женщинами и далеко не кинематографической беготни. Много грязи, много брани, постоянные разносы от руководства и постоянный недосып. Изощренные способы укрытия преступлений от учета, потому что нельзя допускать роста показателей преступности. Зато показатели раскрываемости, наоборот, ни в коем случае нельзя снижать, иначе получишь по шапке. То, что раскрыть трудно, лучше стараться не регистрировать, а уж если пришлось, то и рукоприкладством не брезговали, выбивая нужные показания. Главное – отчетность, картинка, а реальное положение дел мало кому интересно. К этому Губанов-младший был готов с самого начала, поэтому обошлось без разочарований.

И о том, что свободного времени будет совсем мало, Юра тоже знал заранее. Поэтому честно предупредил Славика:

– Я буду делать все, что нужно, но очень-очень медленно. Быстрого результата не жди.

Славка вернулся из армии осенью того же года, возмужавший, огрубевший. На слова Юры недоверчиво прищурился, презрительно сплюнул себе под ноги.

– Откосить собрался? Надеешься, что время пройдет – и я забуду?

Юра даже обиделся сперва.

– Думай как хочешь. Но я буду это делать не для тебя, а для себя. Я знал твоего отца, и я не верю, что он мог убить человека. Но меня учили, что верить или не верить – это пустой звук. Нужно разбираться и знать точно.

Славка вроде как смягчился, даже голос стал каким-то немного виноватым.

– Бате твоему спасибо от нас передай.

– За что? – удивился Юра.

– Он матери здорово помогал, пока я в армии был. С отцом, с похоронами там, со справками всякими.

– Я не знал… Он мне ничего не говорил! И ты не говорил, – он с упреком посмотрел на Славика. – Ты почему молчал, гад?

– Твой батя просил не говорить.

– Но почему?

Славик пожал плечами:

– Он сказал, что если бы ты был в Москве, то всегда был бы рядом, помогал бы мне… нам… А раз тебя нет, то он взял на себя. Ну, вроде как сын за отца, отец за сына. Говорил, что раз я твой самый лучший друг, а он твой отец, то…

– Ладно, что помогал – это я понимаю, но почему не говорить-то? – негодовал Юра. – Для чего делать из этого секреты?

– Так и спроси у него, – внезапно разозлился Слава. – Чего ты на меня-то наезжаешь?

Но поссориться им все-таки не удалось, слишком уж долго они дружили, слишком привязаны были друг к другу.

Отец же на прямо заданный вопрос дал такой же прямой ответ:

– Наша семья должна помогать семье Лаврушенковых. Ты или кто-то другой, но мы должны их поддерживать.

– Потому что Славка мой друг?

– И поэтому тоже.

– А еще почему?

– Потому что наша семья виновата.

И рассказал про дядю Мишу. Про то, что именно он посчитал Славкиного отца убийцей и рассказал об этом следователю. Даже помогал найти доказательства и свидетелей.

– Я сомневался, – сказал отец. – И дяде Мише говорил об этом, и Абрамяну. Но они оба были уверены, что Михаил попал в яблочко. И следствие это подтвердило.

– Значит, ты больше не сомневаешься? – спросил Юра.

– Сомневаюсь до сих пор. Но у меня нет аргументов ни против следствия, ни против суда. Если оголить всю историю до костяка, то получается, что Славкиного отца посадил твой родной дядя. Это нехорошо. Согласен? Никто не должен был знать, что дядя Миша к этому причастен, иначе ни ты, ни любой другой член нашей семьи не смог бы спокойно появляться в Успенском. И дружбу со Славиком ты потерял бы. Он стал бы ненавидеть тебя. А ты, свою очередь, стал бы ненавидеть своего дядю, моего родного брата.

Слова отца оглушили. Они не укладывались в голове, создавая хаос мыслей и чувств. Выходит, это дядя Миша сделал так, что Славкиного отца обвинили в убийстве и запихнули в спецпсихушку? А отец знал об этом, но никому не сказал, ни сыну, ни бабушке Татьяне. Дядя Миша уверен, что Виктор Лаврушенков виновен. А отец сомневается. В памяти, как по заказу, начали всплывать ситуации, непонятные подростку Юре Губанову. Вот дядя Миша с гордостью рассказывает о том, что у него что-то получилось на службе, а папа вместо того, чтобы порадоваться и поздравить, что-то цедит сквозь зубы, а во взгляде язвительность… Вот восьмиклассник Юра с отцом возвращаются из Успенского, дядя Миша у них дома, мама и Нина тоже, бабуля кормит всех ужином, и дядя Миша смотрит на отца так откровенно насмешливо, почти презрительно, и бросает непонятное: «Опять с этими Лаврушенковыми? Ну-ну»… Вот Юра перед самым отъездом в Омск на вступительные экзамены сидит над учебником истории, время позднее, мамы нет дома, она на каком-то поэтическом вечере, и отец с дядей Мишей разговаривают в комнате. Голоса доносятся вполне отчетливо, но Юра не вслушивается, зубрит даты и имена, однако в какой-то момент улавливает: «Вязкий ты, Колька, нет в тебе гибкости, уперся в одну идею и носишься с ней столько лет. Небось надоел уже всем хуже горькой редьки со своим повышением интеллектуального уровня. И Юрке жить не даешь. Хочешь всем доказать, что был прав? Хочешь вырастить из него самого лучшего сыщика?» – «Да уж получше некоторых», – отвечает отец, и в голосе его слышится злость. Даже почти ненависть.

Получается, в семье много лет тлел конфликт между братьями. И никто не заметил.

– И когда ты собирался мне сказать об этом? – процедил Юра сквозь зубы.

Николай Андреевич вздохнул, потянулся за сигаретой.

– Я решил, что если Славик все-таки проболтается и ты спросишь, то сразу и скажу. А если Славик сдержит слово и промолчит, то скажу, когда ты начнешь выполнять свое обещание. Разумеется, если ты вообще начнешь его выполнять. Но пока я что-то не вижу, чтобы ты проявлял хоть какой-то интерес к делу Славкиного отца.

В его голосе звучал неприкрытый упрек. И даже разочарование.

* * *

До архивного дела по обвинению Виктора Лаврушенкова в убийстве Владилена Астахова удалось добраться только через несколько месяцев. Знаменитый следователь Аркадий Иванович Полынцев уже работал в Следственном управлении Генеральной прокуратуры СССР. С момента осуждения Лаврушенкова прошло больше десяти лет, и просьба молодого лейтенанта милиции разрешить ознакомиться с образцовым делом, которое когда-то вел опытнейший следователь, не вызвала ничего, кроме одобрения. Конечно, отец очень помог Юрию, организовал предварительные звонки всем чиновникам, через руки которых должен был пройти запрос.

В архиве Московского областного суда Юра постарался использовать все навыки обольщения пожилых дам. Во-первых, улыбаться благодарно и благоговейно. Во-вторых, как можно чаще употреблять слова «бесценный опыт», «огромные знания», «учиться у лучших» и все вокруг этой темы. В-третьих, сетовать на то, что в Школе милиции дают в основном теорию и не могут научить тому, чему учит живая практика, поэтому если уж предоставляется возможность изучить настоящее уголовное дело, переданное в суд настоящим мастером, то нужно не упустить шанс и извлечь все уроки. Но ведь у оперативников так мало свободного времени! Ну что можно успеть за жалкие два-три часа? Только пролистать по диагонали. Разве это правильно? В таком уголовном деле бесценно каждое слово, каждая формулировка. Их следует выписывать и заучивать наизусть, чтобы правильное применение процессуальных норм намертво въедалось в мозг.

Одним словом, голову архивариусу Елизавете Георгиевне лейтенант Губанов заморочил полностью. Немолодая женщина, резкая и даже отчасти грубоватая со всеми посетителями архива, совершенно растаяла, аккуратно сложила принесенный запрос в папочку, проявила полное понимание нелегкой жизни опера «с земли» и сказала, что Юрий может приходить в любое время, когда у него выдастся свободная минутка. Пусть читает сколько угодно и выписывает все, что нужно.

Читал молодой Губанов медленно, внимательно. Обдумывал каждый документ. Если попадался протокол допроса свидетеля из Успенского – останавливался и старался вспомнить этого человека: кто таков, где жил, как выглядел, что о нем известно. Не мог вспомнить сам – спрашивал у Славки, который всю жизнь прожил в поселке.

Вырваться в архив удавалось хорошо если пару раз в месяц, и на тщательное изучение дела ушло немало времени. Когда Юрий перевернул последнюю страницу, общая тетрадь средней толщины, за 14 копеек, оказалась почти полностью исписана.

Теперь следовало поговорить с отцом.

* * *

– Как нет записки? – изумился Николай Андреевич. – Этого не может быть! Ты внимательно смотрел?

– Внимательно. Не веришь – сам посмотри.

Юра протянул отцу тетрадь.

– Я скопировал опись. Полностью. И проверил несколько раз. Должна быть как минимум фототаблица с фотографией записки. А где она? Ни одна страница не пропущена в описи, и в самом деле фотографии нет, я же свою опись тоже составлял для точности.

– Это очень странно, – пробормотал Губанов-старший, листая тетрадь.

– В протоколах допроса Лаврушенкова о записке не задано ни одного вопроса. И в обвинительном заключении о записке не сказано ни слова. И в приговоре она не упомянута. А в протоколе осмотра места обнаружения трупа записка есть. Вот как так может быть?

Отец внимательно посмотрел на Юрия, пожевал губами:

– Мне кажется, ты уже знаешь ответ.

– Пап… Ответ здесь может быть только один, но в него трудно поверить. Неужели такое бывает?

– Как видишь, бывает. Если улику трудно объяснить или она мешает основной версии, то можно сделать вид, что ее не было вообще.

Он усмехнулся, бегло просмотрел несколько страниц.

– Что, сынок, в Школе милиции этому не учили? Я ведь потому и засомневался в виновности Виктора. Из-за этой записки. Ну, брошюры всякие, секты, идеи о моральной чистоте, свечи, расставленные затейливым рисунком, – это все ладно, это я мог понять. У людей еще и не такие причуды бывают, а уж у людей с тяжелыми травмами черепа – тем более. Виктор действительно был странноватым, ты сам видел. Но записка на французском? И механизатор с начальным образованием из подмосковного совхоза? Никак не вязалось, ну просто никак!

Он обеими ладонями прихлопнул раскрытую тетрадь.

– Я не смог уложить это в голове. И никто не смог. Поэтому проще было сделать вид, что никакой записки не было. Виктор признался – и гора с плеч.

– А как же протокол осмотра?

– Проглядели. Человеческий фактор, сынок. Обыкновенная ошибка. С каждым может случиться. Протокол ведь пишется прямо на месте, практически на коленке, то есть от руки и очень быстро. Другие документы есть возможность отпечатать на машинке, но протокол осмотра места происшествия – всегда от руки, а разбирать чужой почерк мало охотников найдется. Когда чистили дело, поленились вчитаться и все выверить – и вот результат. Да кто его потом читает-то, протокол этот? Уж точно не прокурор и не судья, они читают обвинительное заключение и, может, заключения экспертов, но и то не всегда. Единственный, кто может упереться в протокол осмотра, это защитник. А у Виктора, насколько я помню, был адвокат по назначению, а не приглашенный, ему надрываться вообще смысла не было.

Юрий задумчиво глядел в окно. Поздняя осень. Скоро Новый год. Уже второй Новый год после окончания «вышки». Как быстро прошло время после выпуска! И что он успел за год и четыре месяца? Всего-навсего дело прочитал. Правда, прочитал внимательно, фактически переписал. И все это без отрыва от основной работы. Все равно мало. Мало!

С другой стороны, куда торопиться? Если бы Славкин отец отбывал срок на зоне, тогда – да, нужно было бы спешить, чтобы человек ни одного лишнего дня не отсидел, если невиновен. Если невиновен… А если виновен? Если отец ошибается, а прав как раз Михаил? Отец-то опирается только на чутье, а его брат – на факты, это чего-нибудь да стоит. Но все равно дядя Витя умер, и ему безразлично, через сколько лет смогут доказать его невиновность, через год или через пять. Важно в принципе это сделать. Нет, не так: нужно сделать все возможное, чтобы проверить и удостовериться. И сделать убедительно. Если поспешить, то может получиться так, как вышло с запиской и протоколом осмотра, и вся убедительность при ближайшем рассмотрении рассыплется в прах.

– Пап, давай вот как сделаем, – сказал он, встряхнувшись. – Ты мне еще раз расскажешь очень подробно про последнюю встречу с Астаховым и вообще про весь тот вечер начиная с момента, когда ты вышел из дома.

– Так я сто раз тебе рассказывал. Забыл, что ли?

– Нет, это было не то. Ты рассказывал много раз, я все помню, но я слушал тебя как… – Юрий смущенно улыбнулся. – Ну, как будто ты мне просто рассказываешь интересную историю. А сейчас я буду слушать тебя…

Он хотел сказать: «Как опер» или «Как профессионал», но осекся. Да кто он такой, чтобы считать себя профессионалом? Полутора лет не исполнилось, как он бегает по «земле». Более или менее приличным профи считаются те, кто проработал в розыске не меньше пяти лет, а настоящими сыщиками становятся только после десяти лет работы.

– Буду слушать и записывать, чтобы ничего не упустить, – договорил он. – А потом надо бы поговорить с Абрамяном. Как ты думаешь, он согласится?

– Сашка-то? А чего ему не соглашаться? Мы с ним сто лет знакомы, и ты его с детства знаешь.

– Не хочу, чтобы он подумал, будто я пытаюсь найти прорехи в его работе. Некрасиво получится. Кто я такой, чтобы требовать от него отчета? Я еще не родился, а он уже в розыске работал.

– Это ты верно говоришь, – согласился Николай Андреевич. – Вот и задействуй навыки ведения оперативного опроса. Потренируйся на Сашке, это полезно. Продумай заранее, какие вопросы задавать и каким тоном, чтобы выглядело не обидно, а пользу принесло. Учиться, сынок, имеет смысл только на себе самом, а не на учебниках и чужих ошибках.

* * *

Александр Геворкович Абрамян в уголовном розыске уже не служил, теперь он возглавлял ОБХСС в одном из городов Московской области. На просьбу старого приятеля Губанова встретиться с его сыном откликнулся охотно. Встреча, однако, состоялась не скоро, и до разговора дело дошло только весной следующего, 1979 года. И Абрамян постоянно занят, и у Юрия дел невпроворот.

– Что, понадобились советы бывалого сыскаря? – довольным голосом засмеялся он в телефонную трубку. – Присылай своего пацана, я ему быстро мозги на место поставлю.

Встречу назначил на своей «земле», в ресторане.

– Мешать никто не будет, а накормят вкусно, ты ж понимаешь, они все у меня на цыпочках бегают.

С Абрамяном Юра в последний раз виделся, когда учился в девятом классе, и поразился тому, как раздобрел и постарел человек, которого отец когда-то называл дамским угодником. Да Юра и сам прекрасно помнил, каким красавцем был дядя Саша, чье отчество не удавалось выговорить с первого раза. Впрочем, он по-прежнему оставался привлекательным для женщин. Во всяком случае, работающие в ресторане дамы смотрели на него влюбленно и восторженно.

– Вот сюда, пожалуйста, здесь вам будет удобно, вас никто не побеспокоит, – ворковала администратор, крупная яркая блондинка. – Сейчас пришлю Мариночку, но сразу скажу: сегодня привезли свежего карпа, очень рекомендую.

Официантка Мариночка так откровенно кокетничала с Абрамяном, что Юре даже стало немного неловко.

– Ну, задавай свои вопросы, – благодушно разрешил Александр Геворкович. – Что там у тебя не заладилось?

Юрий собрался с духом. Не испортить бы все с первой же фразы. Фразу эту он готовил и обдумывал несколько дней.

– Вы много лет проработали в розыске, отец рассказывал, что у вас были очень хорошие показатели раскрываемости. Я хотел спросить… то есть я был бы благодарен, если бы вы научили меня, как различать перспективные версии и тухлые. Ну, чтобы не тратить понапрасну время на их отработку.

– Хороший вопрос, – кивнул Абрамян. – Я правильно понимаю, что ты на практике столкнулся с таким хитрым делом? Давай, излагай суть, вместе покумекаем.

Ну вот, человек с готовностью откликается на завуалированную просьбу о помощи, а Юра собирается его обмануть… На душе стало мерзко.

– Не на практике. Я прочитал в архиве дело Лаврушенкова. Того, который убил певца Астахова. Помните?

– Помню, конечно. Такое разве забудешь? Солист Большого театра… Нам всем тогда чуть головы не поотрывали за задержку с раскрытием. А чего ты в дело полез?

– Так интересно же! Все-таки отец был свидетелем, его к следователю вызывали, и я сам Астахова много раз видел. А Лаврушенков, убийца, был отцом моего лучшего друга. Вот любопытство и одолело, – с улыбкой пояснил Юра.

Ему стоило немалого труда назвать Славкиного отца убийцей. Но иначе было нельзя. Абрамян должен быть уверен, что молодой оперативник Юра Губанов ни секунды не сомневается в результатах раскрытия преступления.

– А-а, ну понятно. Ладно, спрашивай, только учти: много лет прошло, я деталей не вспомню. Сам должен понимать, сколько преступлений за эти годы через мои руки прошло, в голове все в кучу свалено.

Юра осторожно, словно на ощупь, приступил к делу.

– Знаете, меня заинтересовала одна мелочь. Там была какая-то записка. В протоколе осмотра места происшествия она есть, переписана на французском, но без перевода. А больше нигде нет: ни в протоколах допросов, ни в обвиниловке, ни в приговоре. И я понял, что она не имеет никакого отношения к делу, поэтому про нее никто больше не спрашивал. Александр Геворкович, а как вы догадались, что линию записки не нужно больше отрабатывать? Вы сразу отбросили эту версию, потому что ваш опыт подсказывал: не в цвет. Вот мне бы так научиться с ходу отсекать лишнее, чтобы сконцентрироваться на главном! Наверное, есть какие-то признаки, по которым вы определяете, в каком направлении есть перспектива, а на какое лучше не тратить силы. Поделитесь?

Кокетливая Мариночка принесла закуски и небольшой графинчик водки, сразу разлила в две хрустальные стопки. Абрамян проводил молодую женщину плотоядным взглядом, устремив глаза на ее пышные ягодицы, ухватил стопку, выпил залпом, хрустнул малосольным огурчиком, зажевал веточкой петрушки. Приподнял брови, глядя на Юру, который к своей стопке не притронулся.

– А ты чего?

– Извините, не буду. Плохо переношу алкоголь, голова сразу мутнеет. Если бы мы просто так собрались, выпил бы с удовольствием, но сейчас мне…

– Понял, понял, – махнул рукой Абрамян, – не объясняй. Сейчас мы с тобой о профессиональном говорим, вроде как практическое занятие проводим. Голова должна быть ясной.

Юра лгал. Он прекрасно переносил спиртное, мог выпить очень много и не захмелеть, но интуиция подсказывала: в данном случае лучше выглядеть слабым и недалеким.

Александр Геворкович не сумел назвать ни одной фамилии, но существо дела помнил, как оказалось, неплохо. Он рассказал и про девушку из кордебалета, и про ее жениха – переводчика с французского, и про ее друзей с «высокими» связями, и про долгие, но совершенно бесплодные разговоры с богемным окружением Владилена Астахова.

– Уйму времени потратили, целый месяц возились, и все впустую. Версию с балериной и ее ухажерами пришлось бросить, потому что нас заткнули, там выходы на такие сферы светили, что лучше не соваться, – Абрамян выразительно посмотрел на лейтенанта.

– Вам запретили работать в этом направлении?

– Ну что ты, впрямую никто ничего не запрещал, но дали понять, что это крайне нежелательно. Дело забрали у Дергунова, первого следователя, передали Полынцеву. Мы, честно говоря, тогда немного растерялись, других-то версий у нас не было. А тут твой дядька подсуетился, очень вовремя получилось. Благодаря ему и раскрыли.

Абрамян вдруг осекся и отвел глаза.

– Тебе отец говорил? Или ты не в курсе?

– Говорил.

– Ну слава богу, – с видимым облегчением выдохнул Александр Геворкович. – А то я ляпнул не подумавши, а потом вспомнил, что Коля с самого начала просил меня не распространяться насчет Михаила. Не хотел, чтобы в семье знали, особенно ты и Татьяна Степановна. Вот я и молчал. Давно он тебе сказал?

– Давно. Я тогда только-только из Омска вернулся.

– Ну дает Колька! Вот кто умеет держать язык за зубами и не болтать! Ему бы не в кадрах штаны протирать, а в разведке служить. Столько лет таился! Зря он в свое время из розыска ушел, такому, как он, самое место среди нас.

Абрамян восхищенно присвистнул и опрокинул очередную стопку.

– Как там Мишка-то? – спросил он с неподдельным интересом. – Твой отец вроде говорил, что он в Красноярске?

– Да. Собирается через год-полтора возвращаться.