— Товарищ майор, я вам хотела сказать… Тогда, когда мы с вами…

— Не нужно ничего говорить, — неожиданно перебил Щелкунов. — Ты права, ни к чему нам все эти сложности.

Несколько секунд Зинаида стояла в кабинете, словно ожидая продолжения речи майора, а потом проговорила:

— Но я ведь не то хотела сказать.

Резко развернувшись, она вышла за дверь.

Оставшись в одиночестве, Виталий Викторович вытащил из ящика стола пачку папирос. Вытащив папиросу, он несколько секунд разминал пальцами слежавшийся табак, а потом с силой сжал в ладони папиросную гильзу. «Как-то все не так оно получается… А вот нервишки следовало бы поберечь». Майор аккуратно собрал в ладонь табак, просыпавшийся на стол, и выбросил его в корзину для бумаг.

* * *

Интересную информацию принес после своих посещений жителей Ягодной слободы Валентин Рожнов. Он имел весьма пространный разговор с одним из самых главных свидетелей по делу Федора Богданова Егором Никитичем Феклушиным. Тот многое рассказал о своем соседе: как у него помирала жена, как он один поднимал в годы войны детей, как за день перед убийством детей у него померла собака.

— За день? — переспросил Рожнов.

— Ну да, — ответил Феклушин. — Утром двадцать первого декабря Найда померла, он ее и закопал. Горевал очень, прямо как по человеку.

— А с чего она померла? — поинтересовался так, на всякий случай, Валентин Рожнов.

— Верно, с голоду, — пожал плечами Егор Никитич. — А с чего бы еще? Вроде бы не старая еще была. Им, стало быть, самим жрать нечего, а тут еще собака…

— А где закопал-то он ее? — задал новый вопрос Рожнов.

— На пустыре за Малой Крыловкой. Сам-то я не видел. А вот Васька Голощекин видел. Он и рассказал мне, где Федор Найду свою схоронил, — пояснил Феклушин. — Горевал очень.

Решив до конца отработать информацию, связанную со смертью собаки, Валентин, узнав, где проживает Василий Голощекин, отправился к нему. И не потому, что привычка доводить начатое дело до конца является хорошей манерой, а для оперативных работников еще и очень полезной. А потому, что информация, на первый взгляд не имеющая ничего общего с ведением следственных действий, может стать весьма полезной при появлении новых версий по делу.

Василий Голощекин, ничуть не удивившись просьбе Рожнова (даже как будто бы ждал такого вопроса), указал ему место, где закопал свою собаку Федор Богданов. Рожнов принял это место себе на заметку и обо всем доложил майору Щелкунову.

Виталий Викторович, внимательно отнесшийся к ситуации с богдановской собакой, заметил:

— Надо бы собачку откопать.

— Если нужно, так откопаем, — ответил Рожнов вполне бодро, после чего спросил: — А зачем, товарищ майор?

— Честно ответить?

— Хотелось бы.

— Сам пока не знаю. Ну, мало ли… Но что-то здесь неладное, — услышал в ответ Рожнов, и эти слова его, кажется, вполне удовлетворили. Так бывает, когда люди вполне понимают друг друга.

Собачку откопали. Оказалось, что голова ее раскроена примерно так же, как были разбиты головы детей. Более того, медики, осматривавшие убитую собаку, пришли к заключению, что удары по голове собаки и головам детей нанесены одним и тем же металлическим орудием. Этих фактов вполне хватало, чтобы допросить Федора Богданова уже с перспективой раскрытия ужасного преступления.

* * *

Федора Богданова доставили к майору Щелкунову в пятницу девятого января в половине двенадцатого дня.

— Зачем меня сюда привезли? И так мне не сладко, а вы меня все в милицию таскаете, как будто бы я преступник какой-то, — как показалось Виталию Викторовичу, вполне искренне удивился Богданов. — Я же вам вроде все рассказал, что знал…

— Получается, что не все вы рассказали, — проговорил Щелкунов. — У нас возникли кое-какие вопросы.

— Какие еще такие вопросы? — возмущенно спросил Богданов.

— Например, вы нам совсем ничего не рассказали про свою связь с гражданкой Марфой Савраскиной и о своем намерении жениться на ней.

— А зачем это вам? — опять вроде бы искренне удивился Богданов. — Какое отношение мое намерение жениться может иметь к нападению на мой дом и убийству моих детей? Да и не спрашивал меня про это никто. Вы бы лучше убийц искали! Вот помру, и что я своей покойнице жене на том свете скажу? Не уберег детишек! Да еще и убийц не отыскали!

— Ну вот, а теперь я спрашиваю, — в упор посмотрел на Богданова Виталий Викторович.

— И что вы хотите знать? — выдержав взгляд майора, спросил Богданов. — Ну, встречался я с ней. И что с того? Так это началось после смерти жены.

— И замуж вы ее звали… — в тон допрашиваемому произнес Виталий Викторович.

— С чего вы взяли?! Не звал я ее замуж, — взъерепенился Богданов. — Зачем мне это нужно? Полно сейчас девок. Все их женихи в полях полегли.

— А она говорит, что звали, — удовлетворенный столь необычной реакцией собеседника, промолвил Щелкунов, внимательно наблюдая за Богдановым.

— Ну, она так говорит, а я — эдак. И что с того? — глянул исподлобья Федор на Виталия Викторовича.

— А то, что ваши показания разнятся, — пояснил майор Щелкунов. — А это значит одно: кто-то из вас двоих лжет. А нам надо знать правду. И я намерен полагать, что врете — вы…

— Это почему? — Взгляд Федора Богданова сделался жестким и злым, и это еще более убедило Виталия Викторовича, что он ведет правильную линию допроса. — Зачем мне это нужно?

— Ну, вот смотрите, — вполне доброжелательно продолжал Щелкунов. — Бандитов, что напали на ваш дом, никто из соседей не видел. Все знали, что поживиться у вас нечем, — в чем тогда вообще смысл нападения? Бандиты ошиблись? Они такие остолопы, не ведают, куда и зачем идут? Это нападение на вас и ваш дом — явная выдумка. Полнейшая несуразица. Как нелепица и то, что вашу старшую дочь добивали ножом, ведь она ко времени нанесения ножевых ранений была уже несколько часов мертва, и труп даже успел частично окоченеть. Кстати, — майор перевел разговор в иное русло, — ваша собака Найда, отчего она сдохла?

— Может, от голодухи, кто ж ее знает? — неохотно ответил Богданов. — Нам самим жрать было нечего, а тут еще и собаку кормить надо… А может, от возраста, — добавил он. — Старая она была уже.

— И тут вы говорите неправду, — поймал его на новом факте лжи Виталий Викторович. — Вы ее убили, размозжив голову. А потом точно такими же ударами убили своих детей… Да и не старая была у вас собака, чтобы умирать.

Щелкунов не сводил пытливого взора с Богданова. Что творилось у того в душе, если таковая имелась, было неведомо. Заглядывать в душу чужого человека — пустое занятие. А вот на его лице можно было прочесть многое: растерянность, страх, ненависть, боль. Казалось, что оставалось совсем немного, чтобы дожать убийцу, и тогда он сознается в преступлениях. Но Федор Богданов продолжал сопротивляться, как показалось Щелкунову, из последних сил.

— А меня кто ж тогда, по-вашему, порезал? Я же едва кровью не истек, сознание терял… Едва со двора выполз, — возмутился подозреваемый.

— Так вы сами себя и порезали, — охотно ответил начальник отдела. — Тем самым ножом, которым до этого вы свою мертвую уже старшенькую дочку несколько раз ткнули, будто это бандиты сотворили, якобы ее добивая. То есть один из них вроде бы орудовал чем-то тяжелым, чем бил по голове, а другой будто бы резал жертву ножом. А потом вы свои отпечатки пальцев с рукояти ножа тряпочкой-то стерли. Ну, так вы, по крайней мере, полагали. Однако один отпечаток все же остался. В верхней части рукоятки, что примыкает к лезвию. — Виталий Викторович замолчал, чтобы усилить эффект своих слов, после чего добил детоубийцу следующими фразами: — У вас ведь сейчас сняли отпечатки пальцев?

Богданов со злым выражением лица отвернулся.

— Ну вот… — удовлетворенно сказал майор. — Сейчас наши специалисты как раз занимаются сличением ваших отпечатков с найденным отпечатком пальца на ноже. И я уверен: этот отпечаток принадлежит вам. Так что пока мне не принесли отчет по экспертизе отпечатков, советую вам признаться в преступлении. Суд это учтет… Хотя надо ли это вам.

Следственный прием про отпечаток пальца на ноже возымел действие. Федор Богданов думал с минуту, после чего сник и уныло произнес:

— Ну, я это убил, я… Не хотел я их убивать. Само как-то все получилось, словно это и не я был вовсе. Марфа ведь отказалась выходить за меня замуж из-за детей. Так и сказала: «Если бы не такой багаж — твои дети, — пошла бы за тебя». А так, мол, выходить за тебя равно что зубы на полку класть. Ну и затмение какое-то на меня нашло. Когда в себя пришел, гляжу, а из дочерей уже ни одной живой нету, всех я… порешил. Ну и стал потом следы заметать.

Сказав все это, Богданов замолчал, уронил голову на грудь и беззвучно заплакал.

— А собаку-то зачем убили?

— Марфа сказала, что не любит собак, боится их. Вот я ее и того… порешил! — утирая слезы, ответил Богданов. — В тот день я позвал Найду, и она так охотно засеменила за мной, не зная, что ее ждет. Остановились мы в лесочке, Найда на меня смотрит доверчиво, угощения ждет. У меня в ладони молоток, а вот ударить ее рука не поднимается. Найда даже как будто поняла меня… отвернулась. И в этот момент я ее прямо по самому темечку ударил. Сразу померла, только задними ногами два раза дрыгнула.

— Увести арестованного, — приказал Щелкунов. — Поместите в отдельную камеру. Опасаюсь, что до суда может не дожить, уголовники придушат.

Глава 8. Лопнувшее алиби Нины Печорской

Перед тем как навестить подругу Нины Веру Круглову, Валдис Гриндель решил провести почерковедческую экспертизу предсмертной записки Печорского. Если окажется, что записка — фальшивка, это явится еще одним доказательством причастности Нины к убийству мужа. Ведь она заявила, что записка якобы написана рукою мужа. Равно как и признала его подпись под текстом. Выходит — врала.

«А подержу-ка я ее и дальше в камере, — решил для себя Валдис Давидович. — Одиночество располагает к долгим вдумчивым размышлениям, в том числе здравым, и когда обнаружится, что записка и подпись под ней не принадлежат руке Печорского, ей ничего не останется, как признаться в содеянном преступлении и назвать имя сообщника. Если она, конечно, не полная дура.

— Впрочем, такового впечатления она не производит, — сам себе сказал старший следователь.

Сказать, что Валдис Гриндель обрадовался экспертному заключению относительно предсмертной записки Печорского и подписи под ней, — это ничего не сказать. Более точно будет описать его состояние следующими словами: он возликовал! Удовлетворенно потирая руки, Валдис Давидович дочитал почерковедческое заключение до конца, после чего отложил его и посмотрел вдаль. Его взор был ясен и чист. Теперь-то этой дамочке Печорской никак не отвертеться, и он непременно вырвет у нее признание в совершенном деянии. Даже неважна степень ее участия в убийстве коммерсанта Модеста Печорского: исполнитель она или просто соучастница, а может, не участвующая в насильственном удушении, но как-то опосредованно связанная с ним. Все равно ей кранты!

Нина Александровна стала неприятна Валдису Давидовичу с первого же взгляда, причина такого отношения была ясна: Печорская была прехорошенькой молодой женщиной, нравящейся мужчинам. Гриндель, следует признать, частенько заглядывался на хорошеньких и молоденьких женщин. А вот взаимностью они ему не отвечали — они на него не только не заглядывались, но практически никогда даже не смотрели в его сторону. Ну, разве что во время допросов. Вот здесь он царствовал по-настоящему!

Такое пренебрежение со стороны женского пола болезненно ранило Валдиса Давидовича, оскорбляло его мужское достоинство и порождало неприязнь ко всем симпатичным женщинам без исключения. Как же так, что его, такого умного, видного (как он полагал) и перспективного мужчину, обходят своим вниманием красивые девушки и миловидные женщины? И что такого было в покойном старике Печорском, что эта самая Нина вышла-таки за него замуж? Чего же такого нет в нем, Валдисе Гринделе, с его-то должностью, местом службы и статусом советника юстиции?

Кроме того, старшему следователю хотелось еще раз показать себя деятельным работником прокуратуры, которому по плечу самое запутанное дело. А там как знать, может, и в должности повысят… Взять хотя бы нынешнее непростое дело, которое он сумел распутать в самые кратчайшие сроки. Доказать виновность Нины Печорской было где-то и приятно — Гриндель в ее лице как бы наносил пощечину всем миловидным женщинам, не пожелавшим взглянуть на него — и полезно, поскольку раскрытие непростого преступления в несколько дней вполне могло приблизить его к желаемой цели: сделаться одним из заместителей прокурора республики.

Что такого важного было в заключении почерковедов? А то, что предсмертная записка была написана отнюдь не рукой Модеста Вениаминовича Печорского, а кем-то другим. Равно как и подпись была подделана.

Взяв лист с результатами почерковедческой экспертизы, Гриндель уже в который раз не без удовольствия перечитал:

«Почерк на документах гр-на Модеста Вениаминовича Печорского имеет некоторую схожесть с оставленной предсмертной запиской, что обнаруживается при визуальной оценке, — отмечалось в заключении. — Это указывает на то, что тот, кто писал предсмертную записку и расписался за потерпевшего Печорского, был знаком с его почерком и имел возможность неоднократно практиковаться в его подделке. Установлено: почерк написания предсмертной записки крупнее почерка потерпевшего Печорского. Крупнее и подпись в записке. Динамические особенности движений руки, написавшего предсмертную записку, и руки Модеста Печорского в исследуемых письмах, написанных им, — различны, в чем не имеется никаких сомнений. Разнятся и иные частные особенности нанесения текста на бумагу. Нажим на бумагу пером ручки в предсмертной записке значительно сильнее, чем в документах. Исходя из этих и прочих несоответствий в двух сверяемых почерках, которыми написаны письма потерпевшего Печорского и предсмертная записка, однозначно можно констатировать следующее: записка написана мужчиной, но не рукой Печорского. Подпись под запиской также исполнена не рукой потерпевшего.

Эксперт-почерковед, мл. лейтенант Сазанов Р. С.».

* * *

Важнейшим следственным действием в деле убийства предпринимателя Модеста Печорского Валдис Гриндель считал допрос подруги Нины — Веры Кругловой. Он не стал вызывать свидетельницу повесткой в прокуратуру, чтобы Круглова не опасалась разговора и не была бы зажата, что не предполагало бы искренней беседы. Поэтому, выгадав время, когда Круглова уже пришла с работы домой, старший следователь сам заявился к свидетельнице, посчитав, что допрос будет более продуктивным, а может, и задушевным, если допрашиваемая будет находиться на своей территории. И Гриндель не прогадал. Представившись Вере Кругловой, он очень серьезным тоном, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, заявил следующее:

— Я к вам, Вера Николаевна, по неотложному делу. Причина, с которой я к вам пришел, является очень важной и серьезной. И нам с вами необходимо установить истину, от которой, возможно, зависит судьба, а может быть, даже жизнь человека…

Валдис Давидович считал — и в этом он был по большей части прав, — что следователь должен быть в известной степени актером. То есть, оставаясь все время эмоционально стабильным, в нужные моменты надевать на себя личину доброго, злого, прямодушного, искреннего, проницательного и любого иного человека, если это будет полезно для дела, в частности, для продуктивного ведения допроса. И у Гринделя неплохо получалось лицедействовать…

Вера, похоже, прониклась сказанным и уставилась на следователя, как прилежная ученица на строгого учителя.

— У меня к вам практически один-единственный вопрос, — начал Валдис Гриндель. — Нет, пожалуй, два, если вы, конечно, не возражаете, — поправился он. — Первый: заходила ли к вам тридцать первого декабря прошлого года ваша подруга Нина Печорская?

— Заходила, — прозвучал конкретный ответ.

— Во сколько она к вам пришла? — поинтересовался Валдис Давидович.

— Где-то в районе часа дня, — последовал незамедлительный ответ.

— А когда она ушла от вас? — спросил старший следователь, хотя вопрос этот был уже третьим по счету. Впрочем, где два вопроса, то там вполне может быть и четыре…

Круглова на мгновение задумалась.

— Мы пообедали, поздравили друг друга с наступающим Новым годом, поболтали о том о сем… И она ушла, — так ответила Вера Круглова и добавила: — Куда-то спешила.

— Во сколько это было? — быстро спросил Гриндель девушку.

— Часа в три, должно быть, — ответила хозяйка.

— Ясно…

Валдис Давидович улыбнулся и признательно посмотрел на свою собеседницу. Вот что значит верно построенный допрос: алиби у Нины Печорской на момент убийства уже не имеется. Было — и вдруг лопнуло мелкими брызгами, как мыльный пузырь. Впрочем, Валдис Гриндель так и предполагал. Если Нина Печорская лжет во всем остальном, с какой стати она будет говорить правду про свой визит к Вере Кругловой? Печорская вполне могла вернуться от подруги домой. И в районе семи часов вечера, когда произошло убийство супруга, вполне могла находиться в своей квартире — Гриндель был совершенно уверен в этом. Допустим, про предсмертную записку, когда она утверждала, что она написана рукой мужа, Печорская могла и ошибиться. Допустим, капитану Еремину на допросе в отделении милиции она назвалась чужим именем из-за примитивной бабьей вредности. Но в том, что она с часу дня и почти до одиннадцати вечера просидела у своей подруги Веры Кругловой, Нина вне всякого сомнения, врала. Вывод напрашивался сам собой: ежели она соврала и отнюдь не по одному пункту, нет веры ее словам и по всем остальным…

Глава 9. Любопытная записка

Экскурс в прошлое Модеста Печорского, в общем, ничего особого не принес. Родился будущий коммерсант и предприниматель в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Родители — обыкновенные городские мещане, имевшие в городе доходный дом, который приносил прибыль, достаточную для безбедного проживания и обеспечения единственного сына Модеста всем необходимым.

Обучался Модест Печорский во Второй классической гимназии на Протоке и едва не окончил ее с серебряной медалью — срезался при сдаче экзаменов по латинскому и греческому языкам. Почему-то языки давались Модесту с большим трудом, а проще сказать — вовсе не давались. В университет, как многие выпускники гимназии, он поступать не стал и определился на службу конторщиком в Торговый дом «Наследники Д. И. Вараксина», торговавший водкой, вином, наливками, поставляемыми ко двору великого князя Николая Николаевича, а также иностранными крепкими напитками. Со временем дослужился до должности директора конторы Торгового дома — а это для его возраста было очень и очень неплохо — и едва не сделался компаньоном этих самых наследников купца первой гильдии и потомственного почетного гражданина Дмитрия Ивановича Вараксина. По крайней мере, имел с наследниками соответствующий разговор, и те обещали подумать и дать ответ в самое ближайшее время. Однако сделаться компаньоном купеческого Торгового дома не получилось, поскольку пришедшие революция, а следом за ней Гражданская война расстроили все намеченные планы. Многие горожане в то время не жили, а выживали, и Модест Печорский был в числе таковых. А вот когда в город пришел НЭП, в Печорском сказалась коммерческая жилка, существовавшая в нем, похоже, всегда, ведь именно она повлияла на выбор Модеста — не поступать в университет и продолжать учебу, а устроиться на службу в купеческий Торговый дом.

При новой экономической политике, принятой Страной Советов, Модест Печорский развернулся: стал арендатором двух городских фабрик, кондитерской и швейной, и заполучил несколько продуктовых лавок на центральных улицах города, что в те времена (да и последующие) разрешала — хотя и не особо приветствовала — советская власть. Проживал он после смерти родителей на улице Кирова в одном из бывших купеческих особняков, в отдельной квартире, состоящей из двух жилых комнат, кухни и закутка для прислуги, которая вела его домашнее хозяйство, поскольку жены у него не имелось. Прислугою у него была приезжая из деревни девушка по имени Глафира, с которою, похоже, Модест Вениаминович проживал, как муж с женой. Ну а что? Есть готовит, стирает, прибирается, в постель ложится. Что еще мужчине нужно?

Вообще, судя по отрывочным сведениям, добытым для майора Щелкунова, отношения с женщинами у Печорского складывались трудно. Виною всему была первая и, как это нередко случается, неудачная любовь Модеста к девушке по имени Татьяна. Дело было еще в годы учебы Печорского в гимназии. Они уже несколько раз целовались, и вот-вот должна была состояться первая близость, как вдруг Татьяна стала холодна к Модесту. Он не понимал, в чем дело, метался, страдал, пытался вызвать возлюбленную на откровенность, но та от разговоров всячески уклонялась и избегала с ним встреч. Наконец, через полтора месяца Татьяна уехала с новоиспеченным женихом в город Тирасполь, где у того имелся собственный сахарный заводик. После этого отношения Печорского с женщинами не ладились, скорее всего, оттого, что он не желал более влюбляться и не очень доверял слабому полу, который на поверку оказывался не столь уж и слабым.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году государство не возжелало далее продлевать Печорскому срок аренды швейной и кондитерской фабрик, посчитав, что само справится с содержанием подобных предприятий и, естественно, с получением прибыли. Это было время заката НЭПа, и сданные в аренду частным предпринимателям фабрики и заводы возвращались обратно в лоно государства. Коммерсанты вполголоса роптали, но тягаться с окрепшим государством не имели ни сил, ни желания. Кроме того, наиболее прозорливые из предпринимателей предвидели такой конец их коммерческой карьеры и старались по возможности побольше накопить разных материальных средств в виде денег и ювелирных изделий, чтобы потом, когда у них отнимут отданные в аренду предприятия, им было на что доживать отведенные Всевышним годы.

Печорский был из среды прозорливых и небезосновательно считал, что новая экономическая политика — явление временное и существовать будет недолго. Так оно и случилось. Тем не менее продуктовые лавки остались у него в собственности и так просуществовали вплоть до начала войны и даже немного дольше — до сентября тысяча девятьсот сорок первого года. В войну опять пришлось выживать, и многое из накопленного в годы НЭПа было потрачено на питание и поддержание хотя бы подобия комфорта.

После выхода в свет Особого решения Совета народных комиссаров от тысяча девятьсот сорок четвертого года касательно создания сети коммерческих магазинов и ресторанов Модест Вениаминович одним из первых открыл в сорок шестом году сразу два коммерческих продуктовых магазина и ресторанчик при одной из трех функционирующих в городе гостиниц. В том же сорок шестом году он поселился в доме повышенной комфортности на Грузинской улице, первоначально выстроенном исключительно для работников Наркомата связи. Надо полагать, что Печорский заселился в такой дом благодаря протекции и деньгам, поскольку в последний год весьма преуспевал и имел от своих торговых предприятий немалый доход.

Опять-таки в сорок шестом году, Модест Вениаминович женился и привел в свою квартиру двадцатитрехлетнюю супругу по имени Нина. Самому Печорскому в сорок шестом стукнуло уже пятьдесят семь. Очевидно, молодая женщина выбрала его не только из-за имеющейся к нему симпатии, но и за приличный достаток, каковым готов он был поделиться со своей избранницей. Жили супруги поначалу мирно и даже счастливо, однако в конце сорок седьмого года у них что-то разладилось, начались ссоры и даже скандалы. А потом за несколько часов до нового, тысяча девятьсот сорок восьмого года Печорского убили путем удушения бельевой веревкой. Кто, за что и почему — полное неведение! И если он, майор Щелкунов, не выяснит это, то больше не выяснит никто…

* * *

Виталий Викторович шел домой из городского управления милиции в крайне задумчивом состоянии. Его до сих пор занимало это убийство коммерсанта Печорского на Грузинской улице. Впрочем, «до сих пор» — не совсем точное определение. Правильнее выразиться иначе: дело это занимало его все больше и больше. Первопричина его интереса во многом была связана с Ниной Печорской, что не выходила у него из головы с того самого момента, как он увидел ее. В том, что она невиновна в смерти мужа, Виталий Щелкунов был абсолютно уверен! И убежденность его была сродни граниту. Или столь же крепкой, как древняя кладка стен Грузинской церкви, которую как только не ломали в дни всеобщего хаоса, а вот разрушить храм так и не сумели. Пришлось властям пойти на кардинальные меры — взрывать… Так бывает: видишь человека впервые, а кажется, что ты знаком с ним по меньшей мере лет двадцать, все знаешь о нем и, естественно, готов безоговорочно ему верить. И чаще всего эта вера оправдывает себя — этот человек оказывается именно таким, каким ты его себе и рисовал в своем воображении. Непонятно только, откуда берется столь глубокое знание человеческой природы после первого с ним знакомства, когда и слов-то почти еще не сказано…

Так что шел майор Щелкунов, как говорится, топал «на автомате», ничего не замечая вокруг. И когда кто-то шедший навстречу толкнул его плечом и, не извинившись, проследовал дальше, Щелкунов не сразу отреагировал, а оглянувшись, успел только заметить, что это была женщина.

Дома он заварил себе крепкий чай, пошарил на кухне по закромам, но ничего не отыскал, кроме четвертинки ржаного хлеба и пары ссохшихся луковиц. Потом вспомнил: сегодня уже под вечер, когда они собирались пить в его кабинете чай с пряниками, что принесла в бумажном кулечке младший лейтенант Кац, он сунул в карман своей шинельки пряник, потому как его вызвал к себе начальник городского уголовного розыска майор Фризин. Так что попить чаю с Зинаидой и оперуполномоченным Рожновым он не успел, а когда вернулся в кабинет, его помощников там уже не оказалось.

Виталий Викторович прошел в коридор, сунул руку в карман и вытащил вместе с рассыпающимся пряником бумажный лист, сложенный до размеров спичечного коробка. Щелкунов точно помнил, что в его кармане кроме пряника ничего не было. Недоумевая, он развернул листок и прочел:

«Если тебе еще интересно, кто замочил[2] карася[3] на Грузинской, позюкай[4] с фармазоном[5] Калиной. Он живет у своей шмары[6] в Кривом Овраге».

Вот это поворот…

Виталий Викторович отложил записку и посмотрел на пряник. Откусил от него малость и сделал большой глоток чаю. Если записка, ловко подкинутая ему той самой женщиной, что якобы случайно столкнулась с ним, касается дела Печорского — а о чем еще в ней может толковаться, как не об убийстве пожилого коммерсанта, — тогда следует непременно найти этого фармазона Калину и поговорить с ним. Авось, вскроется что-то новенькое, с помощью чего он сможет доказать невиновность Нины Печорской. Конечно, доказывать придется исключительно в свободное от службы время.

Глава 10. А любовник-то все-таки был

На следующий допрос Нина Печорская пришла отнюдь не разбитой и растерянной, какой предполагал увидеть ее Гриндель, но, напротив — готовой к решительному отпору. Это следователь почувствовал сразу, как только ее увидел, и был несколько сбит с толку. Он-то рассчитывал на то, что Печорская, поразмыслив в одиночестве и взвесив все «за» и «против», начнет давать признательные показания, естественно, стараясь выгородить себя и свести к минимуму свое участие в убийстве мужа, сваливая все напасти на незадачливого любовника, которого она, конечно же, по истечении времени все-таки назовет…

«Вот ведь сучка упертая», — в сердцах подумал Валдис Давидович, но все же произнес заранее приготовленные фразы:

— Вынужден предупредить вас, что запираться бесполезно. Мы имеем несомненные доказательства вашей причастности к убийству вашего супруга Печорского Модеста Вениаминовича. Молчание будет расцениваться как усугубляющее действие вашей вины. Настоятельно советую вам чистосердечно рассказать нам все, что произошло в канун Нового года, и тем самым смягчить себе наказание.

— А я и не собиралась молчать, — уверенно и твердо ответила Печорская. — Скажу вам, как есть, — я ни в чем не виновата.

— А я говорю вам, что мы знаем все, — сузил глаза Валдис Давидович, почему-то нервничая, что за ним наблюдалось крайне редко, да и то лишь на заре следовательской деятельности. Уверенность нагловатой дамочки определенно сбила его с толку. — Вот и о ваших ссорах с мужем мы тоже наслышаны, о чем нам поведали ваши ближайшие соседи…

— Да, мы с Модестом Вениаминовичем в последнее время не очень ладили, это правда, — прервала старшего следователя Нина. — Не знаю, что с ним такое случилось, но он стал скуп, придирчив и несносен в общении. Все, что я ни говорила, он принимал в штыки, и я старалась просто не заговаривать с ним, чтобы избежать очередных нападок на себя и конфликтов. Он же и так был не особо разговорчив, а тут либо молчал целыми днями, либо ворчал и привязывался ко мне с придирками по всякому поводу и без такового. Понять, почему он сделался таким несносным, я никак не могла.

— Конечно, сейчас вам ничто не мешает очернить покойника и обвинить в разладе в ваших отношениях его. Ведь он не может ни возразить, ни вообще что-либо ответить, — язвительно произнес Гриндель и тотчас пожалел о своем тоне. Следователь не должен поддаваться эмоциям и уж тем более выказывать их допрашиваемому, исключая моменты, когда ради того, чтобы добиться на допросе нужного результата, вынужден изображать добряка, зануду или человека недалекого и прямолинейного. Впредь придется следить за собой и не давать вырываться эмоциям наружу.

— Я не очерняю покойного, мне это ни к чему, — спокойно парировала выпад старшего следователя Нина. — Я говорю то, что присутствовало в наших отношениях с мужем. И вы не сможете доказать обратного…

— Еще как смогу, — заверил подозреваемую Гриндель. — Пока ваш муж осыпал вас подарками и не жалел ничего для вас — он вам был нужен. Но когда ваши непомерные требования стали все более возрастать, то ваша алчность стала задевать его. Он вынужден был отказывать вам в дорогих и незаслуженных подарках и тотчас сделался вам ненавистным. И вы убили его! — едва не воскликнул Валдис Давидович и снова пожалел о сказанном. Пафос тоже при допросах был излишен.

— Я никого не убивала, — несколько устало произнесла Нина Печорская, что отметил для себя Гриндель и приободрился. Опрашиваемый, который устал от допроса, скорее совершит какую-нибудь ошибку, нежели человек, решительно готовый сопротивляться.

— Не убивали… — повторил за Ниной Валдис Давидович. — Да все ваши показания откровенная ложь.

— Что — ложь? — вскинула голову Печорская.

— Да все! То, что предсмертная записка написана рукою вашего мужа, как вы утверждали, — это ложь. У меня на руках акт почерковедческой экспертизы, где дано заключение, что записка написана не его рукой, то есть предсмертная записка — подделка! Ваш муж ее не писал. Писал кто-то другой. Вам понятно, о чем я говорю? То, что вы тридцать первого декабря вернулись домой около одиннадцати вечера, — еще одна ваша ложь… — Старший следователь постарался на этот раз остаться беспристрастным. — Вы вернулись домой намного раньше и на момент убийства вашего мужа присутствовали в своей квартире. На чем базируется этот мой вывод? — опередил Валдис Давидович готовое сорваться с уст Нины Печорской возражение. — На еще одной вашей лжи. Опять-таки доказанной. Той, что вы с часу дня до почти одиннадцати вечера были у вашей закадычной подруги Веры Кругловой. И вы действительно у нее были! — с интересом глянул на допрашиваемую Валдис Давидович. — Правда, не до десяти или половины одиннадцатого, а всего лишь до трех часов дня. После чего, куда-то торопясь, поспешно удалились. Это показания Кругловой, вашей подруги, — пододвинул ближе к Нине протокол допроса Гриндель. — Можете посмотреть… Что скажете на это?

Отвернувшись в сторону, Нина Печорская угрюмо молчала.

— Вы солгали и, утверждая, что пробыли у своей подруги до позднего вечера, пытались тем самым втянуть и ее в ваши противозаконные делишки. И если бы она показала, что вы были у нее до половины одиннадцатого вечера, она бы стала соучастницей тяжкого преступления и отправилась бы вслед за вами в тюрьму, практически ни в чем не повинная. Вот какая вы… подруга. Сами же вы во время удушения вашего супруга находились в квартире и если и не принимали участия в его убийстве, то видели, как оно осуществляется. Говоря сейчас неправду, вместо того чтобы честно и искренне рассказать о том, что случилось в вашей квартире в районе семи вечера тридцать первого декабря прошлого года, вы, тем самым, становитесь соучастницей убийства. Однако я полагаю, — тут старший следователь уперся строгим взором в лицо Нины, — вы не просто соучастница. Вы организатор жестокого преступления и непосредственный его участник.

— Меня не было дома в то время, о котором вы сейчас говорите, — вымолвила Печорская.

— Вот как? — делано удивился Валдис Давидович. — А где же вы тогда были? Только не говорите, что ваша подруга Круглова ошиблась и вы действительно пробыли у нее почти до одиннадцати вечера.

Установилось тягостное молчание. Было хорошо заметно, что Печорской хочется высказаться, в какой-то момент она даже открыла рот, чтобы что-то произнести, но отвернулась, прикрыв лицо ладонью.

— Ну же, говорите… не молчите! В ваших интересах рассказать мне всю правду. Я хочу вам помочь. Или вы пытаетесь придумать какую-то ложь во спасение? — остро посмотрел на допрашиваемую старший следователь.

— Это будет не ложь, — совсем тихо произнесла Нина Печорская, все еще не решаясь рассказать правду.

— Тогда расскажите правду, — резонно предложил Валдис Давидович и продолжил уже в своей обычной манере вести допрос: — Признайтесь, наконец, что после посещения подруги Веры Кругловой вы вернулись домой. Вы торопились, поскольку к назначенному часу к вам должен был прийти ваш любовник. Он и заявился. Вы приступили к… — Гриндель немного помолчал, подбирая слова, — так сказать, к утехам… И тут вдруг случились какие-то непредвиденные обстоятельства. Смею даже предположить, какие именно… Неожиданно с работы возвращается ваш муж. Он видит жену в объятиях постороннего мужчины и… А что еще ему остается делать! Кидается на вашего любовника с кулаками. Тот, сопротивляясь — тоже как бы вынужденная мера, — душит его случайно попавшейся под руку бельевой веревкой. Молодость побеждает старость, и вот уже ваш муж — мертв! Ваш любовник, может, даже и не хотел убивать его, но так получилось… — Старший следователь вздохнул, как бы переживая ситуацию, понимая ее и где-то даже сочувствуя Нине. — Вы, естественно, в ужасе от произошедшего и решаете скрыть преступление, обставив дело так, будто ваш муж сам решил покончить с жизнью. Почему? Это вас особенно не заботит. Да и мало ли какие обстоятельства могут толкнуть его на такой роковой шаг… Так вот, — Валдис Давидович почти ласково посмотрел на Нину, — для имитации самоубийства вы с вашим… возлюбленным привязываете один конец той же бельевой веревки к ручке двери. Перекидываете другой конец веревки через дверь, делаете петлю, просовываете в нее голову Печорского и вешаете его на двери, будто это он сам взял и удавился. Для пущей убедительности в том, что произошло самоубийство, вы находите письма и документы мужа и пишете якобы его почерком предсмертную записку. Скорее всего, записку написал ваш любовник, поскольку женский почерк имеет свои специфические особенности, а записка, по заключению экспертов-почерковедов, написана именно рукой мужчины. Надо полагать, почерк в записке получился похожим на почерк вашего мужа не сразу, и вашему любовнику пришлось какое-то время потрудиться, чтобы написать ее именно почерком, схожим с почерком Печорского. Потом вы выпроваживаете любовника, после чего, выждав время до одиннадцати, когда вы, по вашей легенде, только что вернулись от подруги, выскакиваете на лестничную площадку, кричите благим матом и зовете соседей на помощь. — Гриндель замолчал, торжествующе посмотрел на Печорскую, после чего добавил уже несколько усталым тоном: — Что вы на это скажете, Нина Александровна? Ведь именно так все и было! А возможно, — нахмурил брови Валдис Давидович, — вы специально пригласили к себе любовника, чтобы вдвоем прикончить ненавистного вам супруга. И инициатором уголовных деяний являетесь именно вы! Осмотр и вскрытие тела Печорского показывают, что он был сначала задушен, после чего повешен на двери. Да что я вам это говорю, — всплеснул руками Гриндель. — Вы же это сами все прекрасно знаете. Зачем же отрицать очевидное? Это бессмысленно и глупо. Поэтому вам лучше сейчас дать признательные показания.

Старший следователь цепким взглядом посмотрел на Нину, надеясь отыскать на лице женщины признаки страха и растерянности. Однако увидел признаки чего-то иного — удивления и внутренней борьбы. «Ну что ж, если она борется с собой — давать или не давать признательные показания, — подумал Валдис Давидович, — надо ей в этом помочь».

— Как видите, я допускаю, что ваше участие в душегубстве мужа минимальное и было, скорее всего, полной для вас неожиданностью, нежели преднамеренным убийством. Предполагаю, что душили совсем не вы, — тоном понимающего, умудренного жизненным опытом педагога, желающего собеседнику исключительно добра, произнес Гриндель. — Я допускаю даже, что вы и не думали об убийстве мужа, принимая у себя любовника. И если бы не случился неожиданный приход его к вам домой, в то время, когда вы… были со своим любовником… в состоянии близости, никакого убийства не произошло бы. Но, — с печальным видом покачал головой Валдис Давидович, — Печорский заявился нежданно, причем в самый неподходящий для вас момент, — Валдис Гриндель искоса взглянул на Нину, пытаясь поймать выражение растерянности на ее лице (чего, увы, не случилось), — и произошло то, что произошло. Тогда это — просто рядовая драка, причем стихийно возникшая. Приведшая, к сожалению, к печальному исходу. Это совсем другая статья Уголовного кодекса, согласно которой вам грозит довольно незначительное наказание по сравнению с тем, которое могло бы грозить за предумышленное убийство. И если бы вы уговорили вашего любовника взять всю вину на себя, то…

Старший следователь неожиданно замолчал, как бы спохватившись, что и так сказал лишнее и теперь сожалеет об этом. После чего посмотрел на Нину и убедился, что обвиняемая поняла все, как нужно.

Расчет Гринделя был прост: Нина Печорская хватается за соломинку, впрочем, не соломинку, а за канат, который Валдис Давидович любезно подал ей, и сознается, что в момент непреднамеренного убийства мужа ее любовником она просто находилась рядом. Таким образом, она признается в наличии любовника и, тем самым, в соучастии в убийстве мужа, которое ей непременно предъявит суд. И пойдет Печорская вместе со своим любовником топтать зону на долгие годы. А все же жаль, что в мае прошлого года отменили смертную казнь. Впрочем, двадцать пять лет исправительно-трудовых лагерей тоже неплохое наказание…

Нина Александровна колебалась. Но не в том, стоит ли последовать ненавязчивому совету старшего следователя прокуратуры, ведь никакого преступления она не совершала. Она сомневалась в том, говорить ли ей об Анатолии, любимом человеке, на которого тоже может пасть подозрение в убийстве, причем в первую очередь. Да и перед следователем ее признание в наличии любовника не выставит ее в лучшем свете, более того, может только существенно навредить. Однако в какой-то момент Нина подумала, что следователь вроде бы как искренне расположен к ней, раз подсказывает, на его взгляд, наиболее приемлемый выход из создавшегося положения, и решила сознаться… Не в совершении уголовного преступления или соучастии в нем, а в том, что у нее, и правда, имеется любимый человек…

— Я, конечно, не должна об этом говорить… — нерешительно начала Нина.

— Это нужно не мне, а в первую очередь вам самой, — деликатно поправил подозреваемую Валдис Давидович и замер в предвкушении долгожданного признания.

— Ну, раз так, — отважилась Нина, — то я расскажу вам все…

— Слушаю вас очень внимательно, — едва обуздывая нетерпение, произнес Гриндель и потер ладонью о ладонь в предвкушении триумфа.

— Но делаю я это единственно с целью доказать свою невиновность в… несчастье, постигшем моего мужа… — все еще не решаясь рассказать об Анатолии, проговорила Печорская.

Старший следователь натурально позеленел — ну, или свет от малахитовой настольной лампы таким образом лег на его лицо, когда он вскочил со своего места — и разочарованно воскликнул:

— Как? Опять?!

— Да. В смерти мужа я невиновна, — стоически произнесла Нина. И добавила сдержанным тоном: — Но то, что у меня есть… любовник, — не сразу сделала она признание, — это правда. И я готова рассказать вам… о всех своих злоключениях, через которые мне пришлось пройти в последние годы…

— Ну, слушаю вас, — без энтузиазма промолвил Валдис Давидович и приготовился слушать.

— Я была эвакуирована из Ленинграда, когда мне не было еще восемнадцати лет, и я только что окончила школу, — начала Печорская свою историю. — Отец мой воевал, мама умерла в самом начале войны, и я жила с бабушкой. Поселили нас в бараке в районе Суконной слободы недалеко от городского кожевенно-обувного комбината «Поляр». Туда я и устроилась работать в шерстомоечный цех — затаривала промытую и обезжиренную шерсть в мешки. Работали по двенадцать часов без выходных, а когда приходила с работы домой — просто заваливалась спать, иногда забыв поужинать. В сорок четвертом году умерла бабушка, и я осталась одна. После Победы на комбинате стали отдыхать в выходные и праздничные дни, и в один из таких дней, уже в сорок шестом году, в конце октября, я познакомилась с Печорским. Случилось это так: я, выходя из кинотеатра на улице Баумана, поскользнулась — были первые заморозки после осенних дождей — и, падая, едва не налетела на мужчину в возрасте, но еще отнюдь не старого. Он поддержал меня под локоть и не позволил упасть, что и послужило поводом для нашего знакомства. Звали мужчину Модестом Вениаминовичем Печорским. Очень старомодное имя, я долго не могла к нему привыкнуть… Мы немного с ним поговорили, а потом он предложил мне вместе с ним пообедать. В его предложении я не нашла ничего предосудительного — к тому же время было обеденное, мне сильно хотелось есть — и согласилась. Печорский был очень предупредителен и галантен, отвез меня в ресторанчик при гостинице, и там нам предоставили лучшие места. Как оказалось позже, владельцем ресторана был он сам. Также ему принадлежали два продуктовых магазина, так что в средствах он стеснен не был. Помню, мы заказали множество разных вкусностей, которые я даже забыла, как выглядят и какой у них вкус, а о некоторых и вовсе никогда не слышала. Например, филе с трюфелями и паровую стерлядь. А тюрбо отварное я вообще ела впервые в жизни. На десерт мы пили настоящий кофе из прожаренных зерен и кушали венское печенье…

Гриндель пока что терпеливо слушал Печорскую и не перебивал. Однако столь пространное повествование обвиняемой в убийстве женщины начинало ему понемногу надоедать. Он ведь рассчитывал получить от Печорской признательные показания, а не слушать про обстоятельства ее знакомства с будущим мужем. Его не интересовали судьбы посторонних людей, к тому же все сказанное не имело никакого отношения к делу.

— Потом мы стали с ним встречаться, — неторопливо продолжала свое повествование Нина Александровна. — Мы ходили в театры, обедали и ужинали в ресторане, говорили на различные темы — он мне казался интересным собеседником и знал, несомненно, больше меня — и как-то в одно прекрасное утро я проснулась в одной с ним постели. Все случилось как-то само собой, к тому же я очень хорошо к нему относилась. В этот же день он предложил мне выйти за него замуж и переехать к нему жить. И я согласилась…

— Но вы же не любили его, — все же не удержался от замечания Валдис Давидович, думая явно о чем-то своем.

— Тогда я полагала, что мой избранник — это именно он. А возраст… Он для меня ни тогда, ни сейчас не имел никакого значения. Теперь я думаю, тогда мне просто казалось, что Модест Вениаминович именно тот человек, с кем я хотела бы жить вместе… — Нина помолчала и продолжила: — Почти год мы прожили безмятежно, если не сказать счастливо. Модест гордился мной, покупал мне разные наряды, часто делал дорогие подарки, о чем я его никогда не просила. Мы ходили в гости к его друзьям и знакомым, чаще, чем мне бы хотелось, и он, как мне кажется, этим самым выставлял меня напоказ. Смотрите, мол, какая у меня молодая и хорошенькая жена. А потом вдруг все разом изменилось. Муж неожиданно охладел ко мне, перестал восхищаться мной, сделался скуп и груб, после чего мое существование рядом с ним из безоблачного превратилось в сущий ад. Мы стали часто ссориться, даже ругаться…

— А не сами ли вы дали ему повод для такого отношения к себе? — пряча усмешку, поинтересовался Гриндель. — Все-таки вы молодая, красивая, вам хотелось большего внимания, обожания.

— С моей стороны не было ничего такого, — с наигранной искренностью (так показалось старшему следователю) произнесла Нина. — Напротив, я всячески пыталась вернуть его расположение ко мне, но все мои попытки оказывались тщетными. Единственной отрадой для меня стали встречи с Анатолием…

— Так, так, — промолвил Валдис Давидович, полагая, что столь пространный рассказ Нины подходит, наконец, к завершению.

— …Я познакомилась с ним в сорок втором. Он был студентом первого курса Авиационного института моторостроительного факультета. В институт принимали тогда без экзаменов, лишь бы имелся аттестат о среднем образовании, и сразу отправляли на какие-либо работы: сельскохозяйственные, строительные, разгрузочные. Анатолий был направлен сначала на Дальнее Устье для разгрузки барж с лесом, а потом его определили разнорабочим на стройку — на территории кожевенно-обувного комбината возводился двухэтажный корпус шерстомойки. Там мы с ним случайно и познакомились. Когда я выходила из комбината через проходную, то застряла в турникете. Что-то с ним случилось, и он перестал вращаться. И я оказалась в таком положении, что невозможно было выйти из него и нельзя было вернуться. А Толя как раз прошел через турникет впереди меня. Он оглянулся и увидел, как я пытаюсь выбраться, но у меня ничего не получается. Анатолий вернулся, взял меня за талию, поднял и перенес через поломанный турникет. Вот так мы познакомились… — Лицо Нины осветила счастливая улыбка, а Валдис Гриндель нахмурился: уж такого в откровениях молодой женщины он не ожидал. — Анатолий пытался ухаживать за мной, получалось это у него неуклюже — ведь ему тогда было только семнадцать лет, и я, похоже, была для него первой девушкой, с которой он хотел… построить отношения. Мне, девятнадцатилетней, он вообще казался еще совсем мальчиком, и особого внимания тогда я на него не обратила, хотя и не отгоняла от себя прочь. Через год он ушел на войну добровольцем. После окончания войны вернулся целым и невредимым — за прошедшие три года войны он получил лишь одно легкое ранение в ногу — и настоящим мужчиной. Встретились мы с ним в сорок шестом, когда я была уже замужем и не работала на комбинате, поскольку после замужества Печорский потребовал, чтобы я ушла с комбината, что я и сделала, став домохозяйкой. И на год наши пути с Анатолием разошлись…

«Ну, конечно, зачем работать, когда муж коммерсант и ворочает немалыми деньгами», — язвительно подумал Валдис Давидович и усмехнулся, чего Нина, увлеченная своим рассказом, не заметила. Не обратила она внимания и на то, что угодила под влияние следователя, говорившего с нею доброжелательно, и рассказала о том, о чем следовало бы умолчать.

— В конце ноября сорок седьмого года мы снова случайно повстречались и оба восприняли эту встречу, как ниспосланную самой судьбой, — продолжала свой рассказ Нина Печорская. — Я была глубоко несчастна из-за испортившихся отношений с мужем, разладившихся непонятно отчего. Анатолий же, как оказалось, так и не смог забыть меня. И так получилось, что мы стали встречаться… — Печорская неожиданно замолчала и в крайнем смущении опустила голову. Оно и понятно: замужней женщине, какие бы ни были у нее отношения с мужем, не положено иметь отношений с другими мужчинами.

— Вот и славно, что вы раскрыли своего любовника, — произнес Гриндель и с легкой улыбкой всезнающего гуру посмотрел на Нину Александровну. — Теперь давайте перейдем к вашим показаниям относительно событий предновогоднего вечера тридцать первого декабря сорок седьмого года, то есть непосредственно к убийству, а точнее, к удушению бельевой веревкой гражданина Печорского Модеста Вениаминовича…

Нина посмотрела на старшего следователя с изумлением.

— Вы меня не поняли, — произнесла она наконец. — В то время, когда убивали моего мужа, я была с Анатолием…

— Вы надеетесь таким признанием спасти себя от суда? — изрек старший следователь. — Намекаете, что у вас имеется алиби? Что ж, — Валдис Давидович внутренне усмехнулся, что никак не отразилось на его лице, — проверим и это ваше показание. Где проживает ваш любовник? Кстати, как его полные фамилия, имя, отчество?

— Односторонка Гривки, дом четыре, — назвала Нина адрес, где проживал Анатолий. — А полное его имя Анатолий Игнатьевич Силин.

— Прекрасно. — Валдис Давидович тут же выписал повестку на его имя и передал своему помощнику Астахову: — Чтобы завтра в девять утра этот Силин сидел у меня в кабинете.

— Вручу! Никуда он не денется, — пообещал помощник.

После этого старший следователь дал расписаться Печорской в протоколе допроса, и ее увели. Состоявшимся допросом Валдис Гриндель был доволен. Ведь Нина Печорская созналась в наличии любовника и назвала его имя. Вне всякого сомнения, что это она вместе с ним удушила собственного мужа бельевой веревкой. Для суда вполне хватало доказательств, чтобы вынести Печорской обвинительный приговор. Портила настроение только одна деталь, но существенная, что он так и не сумел добиться от девицы признательных показаний. А значит, что это еще не окончательная победа. Для настоящего триумфа еще предстоит поработать. И теперь с обнаружением любовника следует добиваться не одного, а двух признаний!

Глава 11. Кража яблок и двух пирожков с картошкой

Ни вечером (в день второго допроса Нины Печорской), ни рано поутру на следующий день Анатолий Игнатьевич Силин в доме по улице Односторонка Гривки, что расположена в Кировском районе города, обнаружен не был.

— Так его, кажись, с Нового года не видать, и куда подевался — нам неведомо, — неизменно отвечали соседи с улицы, которых опрашивали служащие республиканской прокуратуры. — Верно, опять куда-нибудь отъехал. Слышь, у него работа такая суетная: время от времени куда-то отъезжать.

— А где он работает-то? — попытались выяснить у соседей помощники старшего следователя.

— А черт его знает, чем он там занимается! Он нам не докладывает, — таков был исчерпывающий ответ соседей.

О том, что Анатолия Силина дома обнаружить не удалось и, в связи с этим, не получилось вручить ему повестку в прокуратуру и препроводить в кабинет Гринделя, сам Валдис Давидович узнал около десяти часов дня.

— Сбежал! — воскликнул в сердцах старший следователь. — Проворонили, мать его. Ищи теперь его, свищи!

Сомнений не оставалось: побег Анатолия Силина служил еще одним неоспоримым доказательством причастности к убийству предпринимателя Печорского его жены Нины Печорской, как, собственно, и ее любовника.

Дело об удушении коммерсанта Печорского в собственной квартире по улице Грузинской становилось предельно ясным…

— Надо узнать про этого Силина все, что возможно! — отдал приказание Валдис Давидович своему помощнику Астахову, раздумывая над тем, вызывать ли на новый допрос Нину Печорскую или покуда повременить. — И найти его как можно скорее!

* * *

— Информация об Анатолии Игнатьевиче Силине не столь обширна, сколь хотелось бы, — начал свой доклад Астахов Гринделю. — Собирали буквально по крупицам. Сам он из местных. Двадцать два года. Родителей у него не имеется: отца убили на фронте в самом начале войны — он служил офицером-пограничником, — а мать скончалась ровно через год. В это время Силин только поступил в Авиационный институт. На фронт Силин ушел добровольцем прямо со студенческой скамьи. Воевал сначала на Сталинградском фронте, а после его ликвидации в январе сорок третьего года — уже на Воронежском и Первом Украинском фронтах. Войну закончил в Праге в звании лейтенанта и находился там до середины июня сорок пятого, когда пришел приказ о демобилизации. Имеет следующие награды: медали «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За взятие Праги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и орден Красной Звезды. Вернувшись домой, восстанавливаться Силин в институте не пожелал и устроился на Государственный завод пишущих машин.

— На «Пишмаш»? — переспросил Гриндель.

— Он самый, — подтвердил Астахов. — Работал сначала слесарем в инструментальном цеху, потом был замечен руководством и, поскольку имел полное среднее образование, был переведен на итээровскую должность и стал разъезжать в командировки, выбивая для цехов завода новое оборудование и технику. Комсомолец. Не женат. Характеристики с места работы исключительно положительные. В настоящее время находится в Ленинграде, куда был направлен второго января текущего года для получения и транспортировки в наш город по договору цехового оборудования для производства рычажных конструкций пишущих машин, — закончил Астахов рапорт.

— И когда он должен вернуться? — нахмурившись, поинтересовался Гриндель.

— Завтра, Валдис Давидович, — последовал немедленный ответ.

— Это хорошо, — невесело отреагировал на сообщение Астахова старший следователь. — Узнать, каким поездом он прибывает. Мы его встретим как подобает. С почестями!

Едва Анатолий Силин ступил на перрон, как его прямо на вокзале подхватили под «белы рученьки» четыре человека в штатском и препроводили в изолятор временного содержания. Обвинения ему пока предъявлено не было. «Пусть посидит пока, потомится от неизвестности, а где-нибудь вечерком следующего дня можно будет и допросить», — решил Гриндель. Расчет его строился на том, чтобы свести Нину и Анатолия вместе, то есть устроить им очную ставку и добиться признательных показаний от обоих. Но для начала стоит все же допросить этого Силина…

На следующий день после приезда Анатолия Игнатьевича в город и его последующего заточения в ИВС, уже после обеда, за ним пришли. Вывели его из изолятора, после чего отвезли в некоем подобии автобуса с решетчатыми перегородками внутри, огораживающими пространство для заключенных и охраны, к зданию прокуратуры республики. Затем Силина под конвоем препроводили в один из кабинетов. Там его встретил человек лет сорока с небольшим. Был он среднего роста, коротко стриженный, с глубокими залысинами и острым взглядом темных глаз какого-то неопределенного цвета. Человек внимательно посмотрел на него и равнодушно представился:

— Старший следователь прокуратуры Гриндель Валдис Давидович. Присаживайтесь.

Анатолий присел на стул, стоявший перед столом следователя.

— Вы, наверное, хотите спросить меня, за что вас арестовали? — мягко поинтересовался у Силина Валдис Давидович. — Не трудитесь, я сам вам все сейчас расскажу. Вы арестованы за соучастие в убийстве гражданина Печорского Модеста Вениаминовича, мужа вашей любовницы. Гражданка Печорская, также принимавшая участие в убийстве своего мужа, нами уже арестована и допрошена. Отрицать предъявленное вам обвинение, — внимательно посмотрел на Силина Гриндель, — бесполезно и глупо…

— Печорского убили? — удивился Анатолий. — Когда?

Удивление было вполне правдоподобным. Кого-нибудь другого на месте Гринделя смутила бы искренность вопросов Силина, но только не Валдиса Давидовича. Он был слеплен из иного теста, нежели подавляющее большинство людей. Такими фокусами его не проймешь и на мякине не проведешь. Старший следователь насмешливо глянул на Анатолия и ответил без малейшего намека на сомнение:

— Да, Модеста Вениаминовича убили. И сделали это вы со своей любовницей. Случилось это, и вы прекрасно об этом осведомлены из первых уст, так сказать, — усмехнулся старший следователь, — тридцать первого декабря в районе семи часов вечера, когда Нина Печорская принимала вас у себя.

Заметив некоторое замешательство в глазах Силина, Валдис Давидович продолжил с нажимом (следовало ковать железо, пока горячо!):

— А вы думали, что мы не сможем определить, где убийство, а где самоповешение? Полагали, что нас можно одурачить, обведя вокруг пальца? Так вы просчитались, Анатолий Игнатьевич. Ваше преступление доказано!

— Доказано? — вскинулся Анатолий. — Где доказано? Чем доказано? И как доказано? Ни я, ни Нина никого не убивали. Тридцать первого декабря прошлого года в районе семи вечера мы находились у меня дома.

«И этот туда же», — усмехнувшись, подумал Валдис Давидович, уже сомневаясь, стоит ли проводить между ним и Печорской очную ставку, и не сыграет ли эта очная ставка с ним злую шутку. Парень оказался не прост. С ним еще предстоит поработать. Хочешь поединка? Тогда изволь! Самое время, чтобы привести Силину доказательства причастности его любовницы к убийству своего мужа.

— Чем доказано, спрашиваете вы, — собираясь с мыслями, начал Гриндель, время от времени поглядывая на Анатолия Силина и приготовляясь нанести неотразимый удар. Вернее, несколько сильных ударов, после которых соперник обычно выкидывал белое полотенце и начинал с дрожью в голосе и заискивающим тоном давать признательные показания. Знакомо! Проходил не однажды. — Начну с того, что ваша любовница вся изолгалась. Все ее показания — сплошная ложь! Доказательства, — спросите вы, — повторился Валдис Давидович. — Ну, так я вам отвечу… Нина Александровна признала предсмертную записку своего мужа подлинной, в то время как, по заключению экспертов-почерковедов, эта записка — несомненно явная фальшивка. Равно как и подпись якобы Печорского под ней. Это первое доказательство ее неоспоримой вины… Нина Александровна попыталась сбежать, то есть скрыться от следствия и покинула свою квартиру ночью того же дня, когда был обнаружен труп Печорского. Это второе… Наряду милиции, что ее задержал, она отказалась представиться, а оперуполномоченному, который ее допрашивал, когда ее доставили в отделение милиции, она в очередной раз солгала, назвавшись именем и фамилией своей подруги. Это третье… И это еще не все, — повысил голос Валдис Давидович, видя, что Анатолий Силин попытается что-то возразить. Следовало нанести нокаутирующий удар. — Нина Александровна постаралась создать себе алиби опять-таки ложью, утверждая, что тридцать первого декабря минувшего года где-то примерно с часу дня и до половины одиннадцатого вечера она находилась у своей подруги. Той самой, чьим именем она назвалась при допросе в отделении милиции, — добавил Гриндель ироническим тоном. — Как оказалось, у подруги этой она пробыла всего-то до трех часов дня, а потом вернулась в свою квартиру, поскольку к ней в это время должны были подойти вы. Так что в семь часов вечера, когда был убит предприниматель Печорский, она и вы находились на месте преступления. Нина Александровна, конечно, пыталась создать себе новое алиби, сказав, что находилась у вас дома, когда происходило убийство ее мужа, но какая ей вера после всей той лжи, что она наговорила? — посмотрел Валдис Давидович прямо в светлые очи допрашиваемого.

— Но мы и правда находились у меня дома, — спокойно возразил Силин.

— Я вижу, у вас железное самообладание. Ваши слова кто-то может подтвердить? — быстро спросил следователь.

— Нет. Я живу один, — после недолгой паузы последовал ответ.

— А что, разве у вас соседей никаких нет? — пытаясь казаться беспристрастным, поинтересовался Валдис Давидович.

— Кажется, нас никто не видел, — промолвил Анатолий Силин, пытаясь, вероятно, вспомнить: а вдруг кто-то из соседей видел их вместе. Но, увы… — Признаться, когда Нина… когда Нина Александровна приходила ко мне, она старалась избегать всяческих встреч с кем бы то ни было по известным теперь уже вам причинам. Она была замужем… И не встречаться с кем бы то ни было у нее получалось. Сомневаюсь, видел ли вообще ее кто-нибудь из моих соседей хотя бы раз…

— Значит, алиби ни у нее, ни у вас не имеется, — заключил Гриндель и посмотрел на допрашиваемого. — Что и требовалось доказать, — удовлетворенно добавил он.

Какое-то время Гриндель просто разглядывал Анатолия. Фронтовик, дошел до Праги, окончил военное училище, получил офицерское звание, был ранен, в настоящее время имеет хорошую работу. Вроде бы абсолютно положительный человек. Что же побудило его пойти на преступление, причем весьма тяжкое, такое как убийство? Как тут ни гадай, а получается одно: это она, Нина Печорская, подбила хорошего парня на убийство мужа, что прекрасно понятно даже самому несведущему. Среди женщин нередко встречаются коварные существа. А от таких, как Печорская, и вовсе нужно держаться подальше.

— Теперь меня более всего занимает вот такой вопрос, — возобновил допрос старший следователь. — Это вы написали посмертную записку от лица мужа вашей любовницы? Эксперты сказали, что почерк, которым написана записка, мужской… — Валдис Давидович пристально посмотрел на Силина.

Еще вчера в доме Анатолия Силина на улице Односторонка Гривки был произведен обыск. Ничего достойного внимания сотрудниками обнаружить не удалось, о чем и сообщил Гринделю его помощник Астахов. Известие не очень сильно расстроило Валдиса Давидовича. Глупо было бы ожидать, что Анатолий Игнатьевич раскидает у себя дома письма и документы, написанные рукой Печорского и похищенные из его квартиры, и копировальную бумагу, с помощью которой Силин, надо полагать, тренировался в подделывании почерка покойного ныне Модеста Печорского.

Зато в присутствии понятых было изъято несколько образцов почерка самого Анатолия Силина, чтобы сравнить его почерк с тем, которым была написана пресловутая предсмертная записка. Может, найдутся новые доказательства — скажем, одинаковые темпы написания слов, нажимы и топографические особенности и иные соотношения элементов письма, — что эту записку написал именно Силин.

Негромко постучавшись, в комнату вошел помощник Гринделя Астахов. В руках он держал два листочка.

— Разрешите войди?

— Что у тебя там? — раздраженно спросил Гриндель.

— Результаты экспертизы сравнительного анализа почерков Силина и Печорского.

— Давай сюда.

Астахов подошел к столу и передал старшему следователю два листочка.

— Можешь идти.

Гриндель немедленно углубился в чтение, последние строчки экспертного заключения порадовали особенно: «…имеются некоторые основания полагать, что предсмертная записка написана рукой А. Т. Силина». Улыбнувшись, старший следователь положил заключение на угол стола поверх двух пронумерованных папок, крепко связанных белыми тесемками. Стараясь не выдать своего торжества, изрек:

— Вчера я заказал нашим экспертам сравнить почерк, которым была написана якобы предсмертная записка Печорского, с вашим почерком, образцы которого были изъяты при обыске вашего дома, разумеется, при понятых и участковым уполномоченным. И буквально несколько минут назад мой помощник доложил мне, что эксперты, сравнивающие особенности почерка записки и вашего почерка, пришли к однозначному выводу: «предсмертная записка написана рукою Анатолия Игнатьевича Силина». То есть — вашею, — посмотрел прямо в глаза допрашиваемому старший следователь, ничуть не обеспокоившись тем, что из экспертного заключения он отмел весьма немаловажные слова: «имеются некоторые основания полагать».

— Это полный бред! — возмутился Анатолий Игнатьевич, и в глазах его блеснул опасный огонек.

На всякий случай Гриндель откинулся на спинку стула, увеличив расстояние между собою и допрашиваемым. Он не боялся нападения со стороны Силина, но предпочитал быть настороже. К тому же у него имелся опыт общения с опасными преступниками.

Еще в начале карьеры следователя прокуратуры на Валдиса Давидовича кинулся подследственный Геша Камский, подозреваемый в нападении на чету Шаймардановых с целью ограбления. Поскольку глава семейства работал в Центральном исполнительном комитете, дело было истребовано из органов милиции и попало в ведение прокуратуры. Допросить Гешу Камского было поручено Валдису Гринделю. Как только Камский вошел в допросную, так тотчас кинулся на следователя. Но поскольку руки Геши были крепко связаны, то он намеревался ударить следователя головой. Если бы Валдис Давидович не отпрянул назад, то удар головой пришелся бы точно ему в переносицу. Последствия для здоровья могли быть самые серьезные.

Весной прошлого года, во время допроса одного из членов «банды разведчика», а именно Константина Степановича Жихарева, известного в банде под кличкой Костян, на Гринделя было совершено настоящее нападение. Жихарев был самый молодой из бандитов, совсем мальчишка, поэтому Валдис Давидович допрашивал его без охраны. Поначалу Жихарев вел себя смирно, казался подавленным признанием главаря шайки Жорки Долгого, о чем с удовольствием сообщил ему следователь прокуратуры Гриндель. Но после того как Валдис Давидович предложил Костяну поведать всю правду про преступную деятельность банды («Уж коли главарь ваш дал признательные показания, то вам, Константин, совсем нет никакого резона запираться», — примерно такими словами попытался вразумить преступника Гриндель), тот словно взорвался. Показав следователю неприличный жест, Костян плюнул ему в лицо, после чего с кулаками бросился через стол на Гринделя. От неожиданности Валдис Давидович пропустил сильный удар в лицо. Синяк под глазом не сходил без малого две недели, меняя цвет от ярко-синего до желтого. Самое неприятное в этой истории было то, что ему постоянно приходилось объяснять, где он получил такой качественный синяк. Конечно, Гриндель немедленно позвал дежурившего за дверью конвойного, и тот, ворвавшись в допросную, тотчас утихомирил молодого преступника.

— Выбирайте выражения, гражданин Силин, — начальническим тоном заметил Валдис Давидович. — Вы находитесь в республиканской прокуратуре и не по собственной воле. Вы — подследственный.

— И что с того? — с той же опасной искоркой в глазах возразил Анатолий. — Это дает вам право разную хреновину высказывать? А потом эту хреновину выдавать за правду и подкреплять советскими законами? Ваше право арестовывать ни в чем не повинных людей? Это у вас называется проведением следственных действий? А вы сами не боитесь серьезных последствий из-за своего произвола?

Сказанные Силиным слова были произнесены твердо, безо всякого колебания.

Валдис Давидович едва сдержался, чтобы не разразиться праведным гневом и не поставить зарвавшегося молодого человека на место. Так вести себя с республиканским прокурором мог или конченый идиот, или… тот, кто имеет за собой крепкие тылы.

Валдис Давидович нахмурился: «Слишком много воли в последние годы дали фронтовикам. Ничего не боятся! Нужно дать ему понять, что разговор в прокуратуре — это не танковая атака, в силовых ведомствах так себя не ведут!»

А может, этот Силин и в самом деле контуженый — среди фронтовиков таких немало, — вот и не отдает себе отчет, что говорит.

Прошла долгая минута, прежде чем Валдис Давидович сумел овладеть собой. Следовало вести себя хладнокровнее, не придавать сказанному значения, именно так поступают грамотные и опытные следователи.

— И как мне расценивать ваши слова? Вызовом республиканской прокуратуре?

— А вы свои слова с республиканской прокуратурой не путайте, — столь же уверенно произнес Анатолий Силин. — Или вы думаете, я дрогну под вашим строгим взглядом, прощения просить буду? Я фрицев не боялся, а уж таких, как вы, тем более не стану.

— Я говорю только то, на что имею веские основания, — строгим тоном произнес Валдис Давидович. — В том числе имеются серьезные основания для подозрения вас в убийстве гражданина Печорского.

— Да какой, скажите на милость, у меня был интерес его убивать? — с язвительной интонацией обратился Силин к старшему следователю.

— Вы имеете в виду, какой у вас имелся мотив? — подсказал допрашиваемому Гриндель.

— Да, так вроде это называется, — хмыкнул Силин.

— Пожалуйста, я вам охотно растолкую. Мотив у вас имелся, и весьма весомый, — тоном, не допускающим сомнения, произнес Гриндель. — Вы давно влюблены в молодую женщину, красивую, желанную, — последнее слово Валдис Давидович произнес не без труда. Вспомнив из своей жизни нечто личное, что до сих пор саднило душу. — Эту женщину зовут Нина Печорская. Поначалу она вас попросту не замечала, ведь вы были моложе ее, а девушки обычно не воспринимают серьезно парней, которые моложе их. Вы любили ее на расстоянии, не смея признаться в своих чувствах. Потом грянула война, впереди вас ожидала долгая разлука. И когда вы снова встретились после войны, она — ваша любовь — принадлежала уже другому мужчине, на много лет старше ее. Когда вы стали с ней встречаться, Печорский, вероятно, узнал об этом, несмотря на все меры конспирации, предпринимаемые ею и вами. И его отношение к супруге коренным образом изменилось. Он сделался раздражительным, скупым, без оснований придирался к жене. Однако у него не хватало духа, чтобы вычеркнуть Нину Александровну, которую он продолжал любить, из своей жизни. Он даже не намекал ей на развод. Вскоре вы осознали, что Модест Печорский сделался единственной вашей преградой к обладанию желанной женщиной. И еще имеется одно важное обстоятельство, — со значением промолвил Гриндель, — Печорский являлся отнюдь не мелким коммерсантом. Он имел два продуктовых магазина и приносивший немалую прибыль ресторан при гостинице и получал от своих заведений приличный доход. При устранении Печорского все эти предприятия могли стать собственностью Нины Александровны. А значит, и вашей тоже, ведь вы наверняка были намерены жениться на ней. Вот вам и мотив, — подытожил Гриндель и с интересом посмотрел на Силина. — Эту единственную преграду — Модеста Печорского, — стоящую между вами и Ниной Александровной, вы решили устранить тридцать первого декабря прошлого года. С этой целью Нина Печорская пригласила вас к себе домой, где вечером все и произошло. Вы сначала задушили несчастного Печорского бельевой веревкой, накинувшись на него сзади, а затем на этой же веревке и повесили его на двери, имитируя самоубийство. Для пущей убедительности добровольного ухода из жизни Печорского, — строго свел брови к переносице старший следователь, — вы написали предсмертную записку, имитируя почерк жертвы, после чего покинули квартиру. А Нина Александровна, дождавшись обговоренного вами с ней времени, подняла крик на весь подъезд. Якобы она очень перепугалась, когда, вернувшись домой, обнаружила в квартире труп мужа, уже начавший коченеть. — Валдис Давидович немного помолчал. — С этим эпизодом убийства мне все ясно. Меня волнует другой вопрос… Кто был инициатором состоявшегося убийства, произошедшего тридцать первого декабря примерно в семь часов вечера, — вы или все-таки ваша любовница? Я все более склоняюсь к тому, что это была она…

— Вы большой сказочник… товарищ прокурор. Забыл вашу фамилию. Помню, что какая-то корявая и трудно произносимая. Как же мне надоело слушать ваш бред, вы не могли бы меня занять чем-нибудь другим, а то в камере как-то скучновато, — как-то неуважительно сказал Силин и скривился.

Гриндель задержал на Силине пронзительный взгляд. «Дерзкий… Похоже, что он в самом деле ничего не боится. Таким самое место в тюрьме!»

— Бред, говорите… Ну-ну… Интересно будет послушать вас, когда вы предстанете перед судом, — кольнул допрашиваемого фронтовика взглядом старший следователь. Малость помолчав, добавил: — Только этот так называемый бред подкреплен показаниями свидетелей и находится в материалах уголовного дела… Анатолий Игнатьевич, ради собственной же пользы советую вам быть спокойнее и начать давать признательные показания. Сейчас самое время.

— Хорошо, признаюсь, видно, деваться некуда, — как-то слишком уж смиренно посмотрел на следователя Силин. — Когда я учился в пятом классе, то стырил из школьной столовой пирожок с картошкой. Нет, кажется, все-таки два… Один, помнится, отдал Ленке Потаповой. Она мне сильно нравилась, а один раз даже в щеку на перемене поцеловала, и мне для нее, сами понимаете, — с выразительной интонацией продолжил Анатолий, — ничего не было жалко. Если бы она захотела, так я ей и второй пирожок отдал бы, не задумываясь! Вот такая она штука, любовь… А летом тридцать второго года, когда родители меня отправили на целый месяц в деревню к бабушке, я украл из сада ее соседа дяди Володи почти ведро саниной китайки! Помню, сладкая была… Знаете, наверное, — вполне дружелюбно на сей раз посмотрел Силин на следователя, — это такие небольшие красные яблочки, вытянутые и похожие на крупную сливу. Тогда я их сильно любил и готов был съесть за один присест хоть целое ведро! Больше, — выдержав небольшую паузу, сказал Анатолий, — мне не в чем признаваться… Вот рассказал вам сейчас все свои прегрешения, и как-то на душе значительно полегчало. Сам-то я не религиозный, комсомолец… Но, наверное, именно так верующий чувствует себя после исповеди. Я вам даже очень благодарен за то, что вы вынудили меня во всем признаться. А то даже не знаю, как бы я жил с таким грузом вины дальше.

— Вы совершаете большую глупость, мне даже где-то жаль вас. Все-таки боевой офицер — и закончите столь безрадостно, — выслушав Силина, печально промолвил Валдис Давидович.

Допрашиваемый отнюдь не выглядел напуганным, хотя вменялось ему преднамеренное убийство. Поведение подследственного Силина Гринделя несколько озадачивало и смущало. Виновные в убийствах на его допросах либо дрожали, как осиновый лист на ветру: в волнении переспрашивали вопросы, путались в ответах; либо бравировали своей храбростью, всем своим видом демонстрируя, что им сам черт не брат! В действительности все их поведение было не чем иным, как бравадой. А этот Силин ведет себя совершенно иначе: безмятежен и даже склонен пошутить. Ведь признание про украденные из школьной столовой пирожки и ведро яблок у соседа не что иное, как едкая шутка. Даже ирония над собой. Словно этот Анатолий Силин ни в чем не виновен, — очевидное скоро откроется, после чего он снова будет свободен.

В голову следователя неожиданно пришла мысль: а не послать ли всю эту затею с убийством Печорского и виновностью в нем его супруги Нины и ее любовника Анатолия Силина куда подальше? Ведь самоубийство Печорского могло совершиться по разным причинам. Он вполне мог сильно любить свою жену — верил Нине, как себе, — а она взяла и изменила ему с молодым статным мужчиной. В жизни такое случается. Модест Вениаминович не сумел справиться с тяжелым ударом судьбы и в отчаянии наложил на себя руки. Причиной смерти могли стать его коммерческие предприятия, переставшие приносить прибыль, и Модест Печорский, предвидя скорое разорение, впал в меланхолическое уныние, после чего свел счеты с жизнью. Ведь прямых улик против Нины Печорской и Анатолия Силина действительно не существует. Однако эта мимолетная мысль как явилась, так столь же быстро и улетучилась. А еще через мгновение забылась, как если бы ее не было вовсе.

Валдис Давидович продолжил начатое, ничуть не сомневаясь, что сумеет дожать и Печерскую, и Силина.

— Напрасно вы так, — с укором заметил следователь. — Вы вот все шутите, а если суд признает вас главным виновником убийства, так вы получите максимальный срок наказания. И значительную часть своей жизни просидите в заключении.

Силин посмотрел на Гринделя и промолчал. Однако взгляд бывшего фронтовика говорил сам за себя: лейтенант запаса просто-напросто крутил в карманах фиги.

Глава 12. Темные места Калугиной Горы

Оперуполномоченный Валентин Рожнов отличался исключительной исполнительностью. Если бы ему поручили отыскать иголку в стоге сена, он бы непременно ее отыскал. Именно поэтому Щелкунов поручил Валентину в кратчайшие сроки как можно больше собрать информации о человеке по прозвищу Калина. Вскоре на столе майора лежала докладная записка Рожнова, включавшая в себе следующее:

«Калинин Степан Аркадьевич по прозвищу «Калина», местный житель тридцати пяти лет. Его родители: Калинин Аркадий Никанорович, приват-доцент университета, в августе тысяча восемнадцатого года после захвата Казани белочехами и частями Народной армии КОМУЧа вступил в нее добровольцем и через месяц погиб под Симбирском во время наступления отрядов красногвардейцев по всему Восточному фронту.

Мать — Калинина Мария Ильинична, в девичестве Аристова, из потомственных губернских дворян, умерла от чахотки в тысяча девятьсот тридцать втором году, когда Степану Калинину шел двадцать первый год и он являлся вполне успешным студентом второго курса исторического факультета Казанского государственного университета. Тогда же, в тридцать втором году, случилась первая ходка Калины в места не столь отдаленные: за махинации с фальшивыми ювелирными изделиями он получил по суду полтора года лишения свободы.

После отбывания срока Калина вернулся на волю другим человеком: решительным, жестоким и знающим, чего он хочет от жизни и чего он никогда не будет делать. Например, работать или — чего уже нельзя было и предположить — где-либо и кому-либо служить или прислуживать. И продолжил заниматься мошенничеством. Не столь уж и редко ему удавалось разжиться деньгами, и тогда он вел роскошный образ жизни, завтракая, обедая и ужиная в ресторанах и отовариваясь продуктами исключительно в коммерческих магазинах. И, само собой, частенько посещая веселые дома самого высокого пошиба, стоимость услуг обитательниц которого была бы неподъемной для иных работяг и даже итээровских работников. Бывали у Калины и женщины со стороны, на которых он также не скупился: одевал их, делал им всевозможные дорогие подарки, водил по ресторанам и прочим заведениям культурно-развлекательного характера. Среди его пассий имелась дочь ведущего инженера завода «Серп и молот», победителя социалистического соревнования инженерно-технических работников имени Третьей Сталинской Пятилетки. Была еще профессорская дочка, покинувшая отчий дом в семнадцать неполных лет, но не отказавшаяся от родительской помощи в виде советских денежных знаков. И совсем недавно он расстался с внучкой бывшего замнаркома рабоче-крестьянской инспекции Республики, на коленях умолявшей его не бросать ее и обещавшей исполнять любые его желания и прихоти, на что Калина лишь хмыкнул и все же порвал с нею. А все потому, что Степан Аркадьевич Калинин внешность имел незаурядную, буквально источавшую мужество и обаяние, чем в полной мере он и пользовался. Плюс все перечисленные девицы по моральному облику не особо отличались от тех, с кем Калина кутил и приятно проводил время в веселых домах города, зовущихся еще домами свиданий и борделями. Хоть их наличие официально отрицается, они имеются не только на городских окраинах, но и в центральной части города.

Рецидивист. Трижды побывал в местах заключения. Первые два срока были небольшими, на третью ходку Калина отправился уже на четыре года и шесть месяцев. На свободу он вышел летом сорок седьмого года. Сидел «на бобах», был помогальником хипесницы, обирающей своих посетителей. Потом пристроился к молодой вдовушке Галине Селиверстовой, проживающей на Калугиной Горе. А вот после Нового года у него появились серьезные деньги, и он начал вести прежний образ жизни, напропалую гуляя с девками и соря деньгами направо и налево».

Весьма подробное описание, дававшее представление о деятельности Калины. Оставалось встретиться с ним и обстоятельно побеседовать.

В этот же день дежурный лейтенант передал Щелкунову анонимную записку, в которой было написано, что к гибели Модеста Печорского причастны Селиверстова Галина и Степан Калинин, проживающие на Калугиной Горе, в частном доме на стыке улиц Кривого Оврага и Долинной.

Полученную информацию следовало проверить, и Щелкунов вместе с оперуполномоченным Рожновым отправился вечерком на Калугину Гору, в юго-восточной части которой находилась улочка Кривой Овраг.

Поселок Калугина Гора и впрямь располагался на горе. Изрезанная на части глубокими болотистыми оврагами, она представлялась не очень привлекательной для проживания. Однако в конце девятнадцатого или в самом начале двадцатого века здесь стали селиться люди, снявшиеся по тем или иным причинам с прежних мест проживания или не имеющие возможности по разным причинам проживать в городе. Народ этот был в большинстве своеобразный, не отягощенный принципами нравственности и морали и не обладавший хотя бы едва заметными признаками интеллекта на лице. Застройка поселка была поначалу хаотичной, и только через несколько лет в нем наметилось какое-то подобие улиц, получивших разные названия, со временем укоренившиеся среди жителей: Хороводная, Долинная, Сквозная, Кривая, Подгорная, Тихая, Нестеровский Овраг, Мало-Пугачевский Овраг, Кривой Овраг.

Поселок Калуга — так он стал вскорости прозываться — среди пригородных сел и поселений считался одним из самых неблагополучных (а может, и самым неблагополучным) в плане соблюдения законности, правопорядка и нравственности. Веселые дома, притоны, малины — подобными заведениями Калуга изобиловала. Постороннему человеку, незнакомому с нравами обитателей Калугиной Горы, входить на территорию поселка было небезопасно: могли раздеть до нитки, избить до полусмерти, порезать, а то и прикончить, а потом притопить в какой-нибудь мочажине безо всякого сожаления.

Во времена царского режима полиция сюда и носу не совала. Даже если устраивались облавы на беглых и преступников, как только нога полицейского ступала на территорию поселка, так об этом тотчас узнавали от вездесущих пацанов, состоящих на службе у уркаганов и хозяев притонов.

Когда наступили советские времена, избегала посещать поселок и городская милиция, потому что в укладе насельников Калугиной Горы мало что изменилось. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году Калуга была включена в границы города, но тогда уже представители нового поколения лощенков[7] да беспризорников, которых подкармливали блатные, успевали донести кому надо о появлении в черте поселка милиции. И когда милиционеры вваливались в такую вот малину, то заставали там разве что древнюю старуху, ни черта уже не слышавшую и слезавшую с печи лишь по нужде, или заморенную бабу с тремя-четырьмя малолетними детьми, добиться от которой чего-либо путного не представлялось возможным.

Все это хорошо знали майор Щелкунов и оперуполномоченный Рожнов, когда ступали на территорию Калугиной Горы. Оба ведали, какими тропами лучше всего добраться до нужного места незамеченными, ну а коли повстречают кого — как следует вести себя, чтобы сойти за местного или живущего неподалеку. Поэтому до Кривого Оврага Виталий Викторович и Валя Рожнов начали путь от улицы Красная Позиция через перелесок. Потом, опасаясь посторонних глаз, шли поймой параллельно улице Подгорной и вошли в улицу Кривой Овраг на ее стыке с улицей Долинная, где и проживала вдовица Галина Селиверстова.

За непродолжительными зимними сумерками сразу нагрянула темная ночь, отчего невысокие строения Калуги, потеряв очертания, выглядели издалека темными пятнами, подсвеченными блекло-желтым светом от окон. Затишье в природе, выдавшееся на новогодние праздники, сменилось яростной метелью, которая намела во дворах немалые кучи снега. По обочинам нешироких дорог неровной длинной грядой возвышались огромные сугробы, по которым весь день гулял сильный колючий ветер.

В нынешний холодный, пронизывающий до костей январский вечер трудно было поверить, что не далее чем вчера царил погожий день, — ярко, совсем не по-зимнему, светило солнце, каковое бывает разве что на исходе зимы. Приободрились даже пернатые, весело защебетавшие у жилищ; деревья, погруженные в глубокий сон, на фоне искрящегося снега выглядели темными, будто бы почерневшими.

Мальчишки, забравшись на высокий сугроб, самозабвенно толкались, играя в «царя-горы». В права входил обыкновенный вечер, каковых до перелома зимы будет еще немало.

Дом Галины Селиверстовой стоял на отшибе, отгородившись от прочих строений невысокой оградой. Виталий Викторович и Валентин Рожнов вошли во двор Селиверстовой через незапертую калитку и затопали по узкой расчищенной тропке, по обе стороны от которой поднимались высокие стены снега. Деликатно постучали в дверь. Им тотчас отворила женщина, одетая в длинную ночную сорочку с накинутой на плечи шалью; объемная грудь находилась в плену тугой эластичной материи. Было ей годков тридцать или около того. Пышнотелая, пышущая здоровьем, она совсем не походила на вдову, каковых майор Щелкунов за последние несколько лет повидал немало. У тех были совершенно иные лица и выражения глаз были другими, как если бы из них вынули душу, по большей части они были исхудалыми, изнуренными тяжелым трудом. А эта, кажется, была вполне довольна своей жизнью…

Что ж, и такие тоже встречаются.

— Вам кого? — с нотками некоторой суровости поинтересовалась женщина. Жесткая линия губ выдавала твердый характер.

В таких районах, как Калуга, все друг друга знают. Чужаков не привечают. А может, какими-то неведомыми органами чувств хозяйка распознала в гостях сотрудников милиции.

— В дом зайти можно, барышня? — весело поинтересовался Рожнов и, не дожидаясь ответа, оттеснил хозяйку плечом. Достав из кармана пальто пистолет, он по-хозяйски прошел в дом.

Следом вошел Виталий Викторович, держа в руках «ТТ».

— Мы из милиции. Где он? — оглядев комнаты и кухню, спросил начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.

— Кто вам нужен? — изобразила на лице удивление хозяйка дома. Получилось недостоверно. Актриса из нее так себе… Но в голосе ни дрожи, ни страха — к визитам милиции вполне привычная.

— Калина где? — повторил вопрос Щелкунов.

— Какая еще такая калина? — недоуменно вскинула белесые брови Галина Селиверстова. — Нет у меня ни калины, ни малины, спросите лучше у соседки, что напротив, она в лесу калину собирает, а потом на рынке продает. В прошлом году едва ли не половину бочки набрала! И пистолеты зачем? Может, и так бы поделилась, если бы по-нормальному попросили.

— Ты тут дурочкой не прикидывайся, будто бы не знаешь, о ком речь идет, — глянул на нее исподлобья Рожнов.

— Где Степан Калинин, твой полюбовничек, с которым ты сейчас проживаешь? — вмешался в разговор Щелкунов. — Молчишь… Ладно, тогда позже поговорим. Нет у меня желания с тобой разглагольствовать дальше. Собирайся давай! Пойдешь с нами.

На лице хозяйки дрогнули мышцы, отчего оно на какое-то мгновение приобрело асимметрию.

— Это куда же? — с неподдельным испугом глянула на Виталия Викторовича хозяйка дома.

— К нам в управление милиции, — жестко ответил Щелкунов. — Посидишь в камере, подумаешь как следует. Может, ума немного наберешься, что-то путное в голову придет. А коли ничего не надумаешь, то из свидетельницы вмиг станешь соучастницей преступления. Вот тогда пойдешь по этапу!

— Какого еще такого преступления? — испуганно проговорила женщина, превратившись из нагловатой, бесцеремонной держательницы притона в обыкновенную глуповатую бабу, озабоченную собственным благополучием.

— Убийства, дорогуша! Убийства! — снова встрял в разговор Рожнов, нагнав еще большей жути на вдовушку.

— Невиноватая я ни в чем, не знаю я ни о каком убийстве, — плаксиво заверила Рожнова Галина и перевела взгляд на Щелкунова. — И чего сразу-то в камеру? — пошла она на попятную. — Нету у меня Калины.

— Где он тогда может быть? — в упор посмотрел на Селиверстову Виталий Викторович.

— А мне почем знать? Он мне не докладывается, — последовал не очень твердый ответ. — У него своя жизнь, а у меня своя. Придет, поест, переночует и опять куда-то уходит.

— Когда должен прийти?.. Молчишь? Ну молчи-молчи… Собирайся давай. Некогда мне тут с тобой валандаться, — снова посмурнел майор, делая вид, что он и впрямь намерен забрать с собой Селиверстову и заточить ее в камеру на неопределенный срок.

— Он завтра обещался зайти, — не сразу и как-то приглушенно промолвила Селиверстова.

— Когда именно? — быстро спросил Щелкунов.

— Конкретно не говорил, просто сказал: вечерком. Собирался остаться на ночь, — ответила Галина.