- Этот кулон, - продолжил Кошкин, - он ведь пустой внутри?
Ранним утром следующего дня Кошкин сошел с поезда в Гатчине. Зеленый, солнечный, чистый, вполне по-европейски обустроенный городок этот ничем не уступал столице - здесь даже улицы по вечерам освещались электрическими фонарями. Центром города, разумеется, был Императорский дворец - величественный и роскошный. Судя по оживлению среди городовых и слухам перекрытии улиц, во дворце и сегодня гостил кто-то из императорской фамилии. Впрочем, Кошкин задерживаться здесь не собирался. Взяв на вокзале извозчика, он с час трясся на кочках и ухабах по дорогам, не имеющих уже ничего общего с европейской роскошью Гатчины, и к полудню прибыл, наконец, в деревеньку с финским названием Вохоно [35]. И сразу, с дороги еще, увидел возвышающуюся над шапками деревьев колокольню Мариинского девичьего монастыря.
Из мельком прочитанного прошлой ночью завещания Светланы Кошкин выхватил название этого монастыря, детскому приюту при котором Светлана оставляла часть своего имущества. Едва ли она без причины выбрала именно его среди прочих - Кошкин готов был поклясться, что сюда-то и удалилась от мирской суеты Елизавета Шелихова.
Однако его ждало разочарование.
- Инокиня Евдокия - уж простите, я так буду называть нашу сестру, потому как отказалась она от мирского имени - покинула нас уже полтора года как.
Настоятельница монастыря, игумения, смотрела на Кошкина прямым внимательным взглядом. Без вызова, а, скорее, с усталостью. Была она довольно еще молода, лет тридцати, не больше, но чувствовалось, что повидала эта женщина многое и ничему уже не удивлялась.
Они говорили в ее кабинете, тесном, но светлом и чистом, на втором этаже главного здания.
Сказав свою фразу, игумения больше ничего добавлять не стала, а сцепила в замок руки и выжидающе смотрела на Кошкина, чуть наклонив голову вбок, пока он сам, потеряв терпение, не уточнил:
- Так куда она, позвольте спросить, ушла? Вернулась к мирской жизни?
Настоятельница не повела и бровью, лишь склонила голову на другой бок и терпеливо, будто говорила с тяжело больным, пояснила:
- Сестра наша отошла в мир иной. Господь к себе призвал. В тот год погода резко испортилась, пришлось скорее летний урожай из времянок на огороде в сухой погреб убирать - не то бы зимою сестры голодали. А инокиня Евдокия уже тогда неважно себя чувствовала, но трудилась под дождем более всех, как и обычно, - и закончила совсем тихо: - за неделю всего сгорела.
Игумения не сокрушалась по ней и не вздыхала - лишь по длинным паузам меж словами можно было понять, что мать Светланы была здесь человеком примечательным, о котором скорбели до сих пор. А после настоятельница добавила, не скрывая укора:
- Вам следовало, прежде чем нарушать покой нашей обители, встретиться с дочерьми инокини Евдокии: старшая приезжала и ухаживала за нашей сестрою, когда та слегла, и знает все обстоятельства.
- Да, следовало… - машинально согласился Кошкин.
Он и не знал уж, как принимать новые факты. С одной стороны, выходит, что Светлана не лгала, давая показания - ее мать действительно умерла. С другой - почему она умолчала о монастыре? Не посчитала значительным? Или же до последнего собиралась скрывать причину, по которой ее мать отошла от мира?
Он попросил:
- А могу я поговорить с кем-то, кто был ближе всех к инокине Евдокии? Возможно, с ее подругой…
- Мы все здесь сестры, а не подруги, - свысока прервала его настоятельница.
Брови ее теперь хмурились. Кошкин понимал, что он неприятен ей одним лишь фактом своего здесь пребывания и, более того, она имела все основания выставить его вон, потому как никаких документов, требующих ее ответов, Кошкин с собою не привез. Но отчего-то все же она его терпела.
- Позвольте спросить, какова причина, по которой полиция интересуется нашей сестрой? - спросила она.
- Это беседа может спасти дочь вашей сестры, графиню Раскатову, - ответил Кошкин, подбирая слова. Он боялся ошибиться: что если игумения настроена к Светлане так же, как и ее бывшая гувернантка? - Ведь вы знакомы с нею, не так ли? Так как, по-вашему, она заслуживает помощи?
Та сцепила пальцы крепче и в этот раз вздохнула:
- Дочь инокини Евдокии далека от Бога. Она глупа и думает, что Господь ее оставил. Но в ней есть Его свет - недаром она получила свое имя. И цели ее благие, какими бы не были поступки. Если бы я имела на графиню Раскатову влияние, я бы просила ее покаяться в грехах прежде всего. А потом отпустить прошлое. Господь милостив, Господь все прощает. Скажите ей, если увидите.
Кошкин неуверенно кивнул. А ведь и правда… Светлана даже на груди носит кулон с прядью волос сына вместо креста. Кошкин поежился при этой мысли - все же он о ней ничего не знает. Что там у Светланы в мыслях, и какие у нее «благие» цели?…
- Я приведу к вам сестру, с которой инокиня Евдокия была особенно близка, - решила, наконец, настоятельница. - Ждите здесь - я позволю вам поговорить в своем кабинете… Только помните, что это Божья обитель, и, прошу вас, ведите себя подобающе!
Сказано это было тоном, от которого Кошкин себя почувствовал себя первым развратником Петербурга и даже покраснел.
Подругой покойной Елизаветы Шелиховой была полненькая и подвижная молодая женщина, не лишенная привлекательности. Ее даже матушкой было называть неловко, потому как она чрезвычайно забавно вспыхивала и опускала глаза долу, стоило ей случайно посмотреть на Кошкина. Один Бог ведает, как ее занесло в этот монастырь.
Назвалась она инокиней Магдалиной.
- Сестра Евдокия ближе всех мне была… - сказала она, совсем по-детски хлюпнув носом. - Уж полтора года, как ее нет, а я каждый день ее вспоминаю. Матушка-настоятельница говорит, что это грех, что не надобно так часто.
- А у инокини Евдокии тоже не было никого ближе вас? Вам она во всем доверяла?
Юная монахиня повела плечом, еще больше напомнив Кошкину девицу-дебютантку:
- Нет, это, скорее, я ей во всем доверяла. А она… - инокиня смутилась, - иногда, в чувствах, дочкой меня называла, говорила, что я на ее младшенькую похожа. С чего бы, интересно? Хотя, старшая дочь у нее прехорошенькая - младшая, должно быть, тоже…
Она опомнилась и снова залилась краской.
А Кошкин умилялся этой непосредственности, у него даже возникла глупая мысль оставить этой матушке конфет - наверняка она была бы рада.
Нет, точно не стала бы Елизавета Шелихова делиться с этой глупышкой своими бедами да откровенничать. Напрасно он приехал сюда - снова мимо. Но Кошкин не сдавался и попытался вызнать у инокини хоть что-то.
- Быть может, посещал ее кто-то, кроме дочери? Или она писала кому? - спросил он, уже заранее зная, что все впустую.
Но инокиня вдруг подняла на него быстрый взгляд и даже не покраснела в этот раз. Неужели в точку?
- Был один странный посетитель… женщина. Не ее дочка, а какая-то другая. Очень странный был визит, должна признаться…
Кошкин весь обратился в слух, а инокиня, потоптавшись на месте, начала рассказывать:
- Весною, за полгода примерно до того, как сестра Евдокия умерла, приехала к ней дама. Мне подумалось, что она учительница - я ведь сама в прошлой жизни учительницей была, - она сделала жест, будто заправляла за ухо выбившийся локон, - в черном строгом платье, вся такая худая, собранная… С ридикюльчком! Чудный такой ридикюльчик, миленький: у меня такой же точно был, только у нее коричневый, потрепанный и старый совсем, а у меня альмандиновый, с золоченой пряжечкой… - она снова опомнилась, залилась краской по-настоящему и умолкла.
Кошкин понял, что нужно спасать положение, и подбодрил:
- Альмандиновый - это вроде вишневого, да? У моей сестрицы такой же, только с серебряной пряжкой.
- Да-да, ужасно красивый, согласитесь! - Глаза юной монахини вдруг вспыхнули огнем, полным жизни.
- Да, очень!
И она улыбнулась ему уже открыто, потому как Кошкин явно понимал ее чувства.
- Так вы уверены, что дама была учительницей?
- Думаю, да. Может быть, и не учительница, но точно дама ученая. Хоть и не из благородных! Как вам объяснить… вот Светлана Дмитриевна к нам когда приехала в первый раз - так сразу все наши на нее шеи посворачивали и неделю потом этот визит обсуждали втихую. Хотя она тоже скромно была одета и не болтала почти с нами. А эта не такая… поскромнее дама. Обыкновенная.
- Но почему-то же вам ее визит запомнился? - поторопил Кошкин, который даже не понял пока, нужна ли ему вовсе эта учительница.
- Имя она назвать отказалась. Знаете, хмыкнула так и представилась Анной Ивановой - ну понятно же, что неправду говорит! Но потом-то мне ясно стало, зачем она врет… Матушка-настоятельница наша дозволила ей в келью к инокине Евдокии пройти - ну, и я за нею. Потом чаю она попросила - я принесла, разумеется, хотела сама по чашкам разлить, а она отбирает у меня чайничек: «Не утруждайтесь, - говорит, - я сама». Я чайничек-то отдала, а смотрю - она в чашку Евдокии подсыпает что-то. Да ловко так! И тотчас заметила, что я-то все вижу! И что вы думаете? Не успела я рта раскрыть, как она меня вытолкала вон за дверь! Я перепугалась, разумеется, помчалась к матушке нашей - та тоже переполошилась, поспешили мы назад… Да только посетительница эта сама уж из кельи мчалась - да так, будто ужалили ее. Ни с кем не попрощалась даже. Мы уж думали все - не увидим Евдокию больше живою… но нет. Та невредимая стоит, в окошко смотрит задумчиво.
- А что с чаем? - недоверчиво уточнил Кошкин. - Выпила она его или нет?
- Так я первым делом Евдокию-то и спросила! А она сказала, что за разговорами с той посетительницей она о чае и забыла. Мол, сперва она ее все расспрашивала, не давая пить, а потом, когда Евдокия все же собралась пригубить - взяла и толкнула ее. Чашка-то и разбилась. Специально толкнула! Я так думаю, не с благим делом приходила она к нам… Недоброе замыслила.
Инокиня суетливо перекрестилась.
- А потом передумала и сама разбила чашку? - Кошкин не советовался с нею, а, скорее, размышлял вслух.
Но матушка ответила вполне серьезно:
- Я так думаю, Евдокия сказала ей что-то, отчего посетительница эта передумала грех на душу брать. Слово-то, порой, знаете, каким сильным может быть.
Кошкин ответил ей лишь скептическим взглядом и спросил:
- Ну а сама Евдокия объяснила как-то ее поведение? Кто это был? Знала она ту даму?
- Нет, разговора мне Евдокия не пересказала, не хотела она об этом говорить… - покачала головой инокиня. - Но посетительницу она знала. Сказала, мол, из прошлой мирской жизни. И еще… Евдокия-то обычно в делах да в работе, время на молитву только по вечерам и остается, перед сном. А тут два дня к ряду она в часовне на отшибе монастыря простояла. И свечки все ставила: за упокой - мужу своему, да за здравие - дочке старшей. Я слышала! [36]
Кошкин сорвался с места и нервно прошелся по кабинету. Вот оно! Зацепка, да еще какая! Дама из прошлой мирской жизни… он спорить был готов, что говорили они о Дмитрии Шелихове. О его смерти, точнее. «Учительница» явно приехала с намерением Елизавету отравить - но отчего же передумала?! Неужто взяла и простила вдруг? Едва ли…
И снова Кошкин подумал, что Светлане кто-то мстит. Жестоко, беспощадно. За что? Ответ вертелся на языке, но признавать его как факт Кошкин не желал…
И, главное, кто мстит? С чего эта дама считает, что она вправе?!
- Опишите эту посетительницу как можно подробнее, - уже без сил попросил он. - Возраст, цвет волос, глаз, рост… хоть что-нибудь!
Инокиня призадумалась - видно было, что она изо всех сил пытается вспомнить, но в итоге лишь покачала головой отрицательно:
- Возраст - примерно как матушка-настоятельница наша. Старенькая уже, лет тридцать. Лица вот совсем не припомню… Лицо как лицо. А волосы под платком были, у нас женщинам нельзя с непокрытой головой.
Кошкин глядел на нее почти с мольбою, надеясь, что вот-вот она вспомнит что-то более определенное. Наконец, матушка беспомощно пожала плечами и улыбнулась, как будто извиняясь. Увы, но она действительно едва ли вспомнила бы что-то - два года прошло как-никак.
- Спасибо вам, матушка Магдалина… вы помогли очень сильно. Если припомните все же что-то о той «учительнице», умоляю вас, непременно дайте знать. Сообщите вашей настоятельнице - у нее есть мой адрес. Простите, что отнял время.
Инокиня покорно кивнула. Кошкин уже направился к двери, чтобы уйти - но она его вдруг остановила:
- Вот уж не знаю, нужно ли вам это, но Евдокия мне потом, позже, сказала, как эту даму на самом деле зовут.
У Кошкина екнуло сердце.
- И как же? - боясь спугнуть в удачу, спросил он.
- Чужое такое имя. Не наше, не православное. Нелли.
Солнце клонилось к закату, когда Кошкин вернулся в Петербург. Всю дорогу он провел в раздумьях об этой таинственной посетительнице - Нелли. Звучит и впрямь по-иностранному… а иностранка в этом деле фигурировала лишь одна. И она действительно имела основания мстить. И даже имя ее… Кошкин помнил откуда-то, что одним из сокращений имени Хелена было Элли или Нелли. Это по документам она Хелена, но кто знает, как называют ее близкие?
Сегодня уже поздно, а завтра непременно нужно добиться аудиенции у руководства и получить санкции на официальный допрос этой гувернантки! На том Кошкин и остановился.
На вокзале как на грех в это же время собирали почтовую карету для отбытия в направлении Сердоболя, а это значит, к ночи он был бы в Горках, если б сел… до чего же хотелось Кошкину наплевать на все условности и действительно поехать. Вот только как он объяснит свое там появление? Да еще и ночью. Не было ни одной маломальской причины ему теперь быть в Горках: все обвинения он со Светланы снял, все протоколы она подписала. Теперь она свободна и ничуть не зависит от него.
С тоскою и чуть ли не стоном Кошкин проводил глазами отъезжающую карету, выругался про себя за глупое поведение и, подхватив чемодан, поплелся домой.
Квартиру он нанимал на той же Офицерской улице, где находился департамент полиции - так многие сыщики поступали, так удобней. Плохонькое это жилье он занял еще в год переезда своего в Петербург, когда денег не было совсем, да так и не сподобился с тех пор подыскать что-то получше. Пара комнат с низкими потолками, вечно темные и унылые - они чаще всего пустовали, так как Кошкин постоянно был в разъездах или же ночевал у матери. Сюда пару раз в неделю приходила женщина, которая смахивала пыль, налетевшую сквозь щели в рамах, стирала белье и зачем-то все время оставляла Кошкину борщ или холодец.
Квартира и в прибранном виде нагоняла на Кошкина тоску еще большую, чем уходящий в Горки - без него - экипаж…
Он наскоро выкупался, благо дворник позаботился о воде, с досадою подумал, что сейчас кстати пришелся бы остывший борщ - но и того не было. Потому Кошкин лишь заварил чаю и, устроившись в более обжитой комнате, которую считал гостиной, начал просматривать почту.
Счета, донесения… сумасшедшая старушка Метелкина снова пишет, что у нее за стенкою живут японские шпионы и травят ее через вентиляцию гелиевым газом… Почему гелиевым? Почему японцы?… Да и вообще рано еще - осень вот-вот только наступила… Матушка письмом звала его в театр на премьеру пьесы какого-то Чехова - сегодня в семь. Сусловы звали на именины старшего сына - тоже сегодня. Кто такие Сусловы? Ах, да…
Настроение было совершенно неподходящим, чтобы куда-то ехать. Но и дома сидеть тошно. Потому Кошкин не придумал ничего лучшего, кроме как одеться и пойти в департамент.
Там, как обычно по вечерам, царило легкое оживление. Уютное даже. Неизвестно отчего, но именно к вечеру большинство штатных, внештатных и прочих, едва причастных, порой, стекались сюда за надобностью и без. Девятова Кошкин нашел в лаборатории, снова за печатной машинкой - собственных кабинетов или хотя бы столов простые сыщики не имели, потому околачивались обычно где придется.
Выглядел Девятов неважно: взъерошенный, помятый, с залегшей под глазами синью. Он зажимал в зубах папиросу и поздоровался с Кошкиным не глядя, лишь кивком головы. Накурено здесь было столь сильно, что даже глаза слезились.
- Ну? Что нового? - мрачно поинтересовался Кошкин, сходу распахивая окно, чтобы впустить свежую вечернюю прохладу.
- Нового? - Девятов вздохнул и лениво указала взглядом на другой конец стола. - Да вон, погляди…
Кошкин подошел. Здесь лежал чистый белый лист, на котором в самом центре покоился тот самый шарик-кулон, принадлежащий Светлане - разделенный теперь на две половинки. Внутри же половинок, как и на самом листке, щедро был рассыпан белый, похожий на сахарную пудру, порошок.
- Это что? - не понял Кошкин.
- Это? - все так же лениво переспросил Девятов. - Кокаин. Анализ, правда, еще не готов, но тут и дураку понятно.
- Врешь… - цепенея отчего-то, сказал Кошкин. А потом уже увереннее с самыми недобрыми намерениями двинулся на Девятова. - Врешь! Там прядь волос ее сына лежала, куда ты ее дел?!
- Какого сына? - Девятов попытался вжаться в спинку стула. - Белены ты, что ли, объелся, Степан Егорыч? Нет у Раскатовой никакого сына и не было никогда. Наркоманка, она, кокаинщица - оттого и выкрутасы все ее, что ум за разум давно зашел!
- Врешь… - снова повторил Кошкин, но не очень уверенно.
Странностей в поведении Светланы всегда было предостаточно, но она объясняла это «приступами», а он - неким угнетающим ее сознание лекарством. И ведь, так или иначе, насчет лекарства он прав. Хотя Кошкин прежде не допускал, что она принимала эти «лекарства» осознанно. Это не может быть правдой! Но как иначе объяснить, что в кулоне, который она всегда носила при себе, хранится это порошок?
«Ей подсыпали его!» - твердо решил Кошкин.
- Два часа я над этим кулоном бился, - рассказывал, меж тем, Девятов, - но все-таки открыл. Порошок-то и посыпался! Весь стол вон угваздал…
«Кто подсыпал? Девятов? - Кошкин, часто и глубоко дыша, сверлил взглядом товарища. - Или снова Нелли?… Но в чем смысл? Зачем Нелли это делать? Полицейским с лихвой хватило бы и того факта, что кулон найден рядом с трупом!»
Но, уже чувствуя, как его душу вымораживает пустота, надвигающаяся медленно, но неотвратимо, заключил:
«…это нормальным полицейским хватило сего факта, а не мне, идиоту… Она ведь и впрямь просто наркоманка. Это объясняет все».
Тотчас он вспомнил, как вчера, в поезде, она в полном раскаянии признавалась в убийстве, брала на себя вину и смотрела на него как на безумца, когда он, полицейский, с пылом начинал вдруг уговаривать, что она невиновна. Это бред, ей-Богу, бред… В себе ли он был тогда?
Без сил, более всего желая оказаться в одиночестве, Кошкин метнулся к окну, чтобы мук его не видел хотя бы Девятов.
Он услышал, однако, как тот поднялся, с шумом проехав ножками стула по паркету, заскрипел, открывая дверцу шкафа, и, кажется, стал что-то наливать в стакан:
- Степан Егорыч, ты это… выпей, что ли, - нерешительно предложил Девятов. - Полегчает. Я и сам ведь подумать не мог, пока побрякушку эту не вскрыл.
Кошкин, не став спорить, молча подошел и в несколько глотков осушил стакан. Медленно выдохнул, чувствуя, как в голову заполняет вязкий туман. Но не полегчало, нет. Пустоты этой из него не вытравить, кажется, уже никогда и ничем. Девятов нерешительно протягивал ему корку хлеба, но Кошкин, отодвинув его руку, сам взялся за бутыль. Плеснул в стакан еще немного и снова влил в себя - и на этот раз почувствовал даже некую бодрость. А потом уверенно шагнул к дверям.
- Степан Егорыч, ты куда?
- Развлекаться, - кинул через плечо.
- Ты это… наган бы свой оставил от греха…
Второй стакан явно пошел на пользу, потому что хмурый обычно Кошкин вдруг обернулся к Девятову, дружески потрепал его за плечо и принялся отчего-то цитировать:
И час твой близок, я иду, блудница!
Меня твой взор не опьянит любовью;
Твой грязный одр зальется грязной кровью. [37]
А потом неожиданно рассмеялся. Нехорошо рассмеялся, Девятов поежился, предвидя недоброе, - а после вполне твердой походкой Кошкин вышел за дверь.
Глава XXVIII
- Экая вы безрукая, барышня, право слово! - в сердцах воскликнула Василиса, когда Надя испортила уже пятую подряд лепешку теста для пирожков, пытаясь неловкими своими пальчиками сотворить из нее хоть что-то. - Шли бы лучше к себе… книжку почитали, что ли!
- Ну и пожалуйста, с превеликим удовольствием! - разозлилась та и принялась оттирать ладони от ненавистного теста.
Надя так гневалась на злющую экономку, которая не может толком объяснить, как лепить эти глупые пирожки, что готова была и правда тотчас убежать к себе. Но одумалась, осталась. Побег уничтожил бы ее план.
А план тот казался Наде чрезвычайно тонким, обдуманным и даже немного коварным…
Сегодняшнее утро началось с того, что к Наде, едва проснувшейся, постучала и вошла Светлана, одетая для поездки в Ермолино. Надя испугалась, что сестра заставит и ее ехать на похороны и тотчас выдавила из слабый стон, дабы напомнить о своей простуде.
Однако сестра то ли сходу поверила ее стонам, то ли вовсе не собиралась никуда Надю везти: Светлана с такой теплотою смотрела на нее, стоя в дверях, что Наде даже неловко стало притворяться, ведь чувствовала она себя куда лучше.
Потом Светлана подошла, шелестя юбками, села на край постели и совсем как вчера ночью провела рукою по Надиным волосам.
- Как ты себя чувствуешь, Надюша? - спросила она, задержав ладонь на ее лбу.
- Немножко получше, - слабо ответила та и сделала вид, что закашлялась. - Вряд ли я смогу сопровождать тебя, Светлана… К тому же с тобою ведь едет Гриневская - я вам буду лишь мешать.
Светлана улыбнулась, будто разгадав все ее маневры:
- Алина не едет со мной, - ответила она. - Мы… словом, мы поссорились. Думаю, что серьезно.
- Как жаль, - отозвалась Надя, забыв кашлянуть.
Мысли же ее лихорадочно заметались в голове, и каждая в итоге уперлась в вывод, что, раз у сестры больше нет подруги, то она - хочешь-не хочешь - станет больше времени уделять ей, Наде. А это в любом случае хорошо!
- Надюша… - Светлана отняла руку от ее лба и настойчиво поймала взгляд. Красивое лицо сестры стало серьезным и сосредоточенным - она жадно ловила каждое движение глаз Нади, - Надюша, я хотела сказать, что очень благодарна тебе за твое беспокойство сегодня ночью. Это многое для меня значит - хочу, чтобы ты знала. Право, я и подумать не могла, что ты так волнуешься обо мне.
Светлана, кажется, сама смутилась, а Надя отчего-то ужасно разволновалась и вспыхнула с раздражением:
- Разумеется, я волнуюсь о тебе! Ты ведь моя сестра, какая б ты не была!
И тотчас пожалела о последней части фразы - не стоило, наверное, лишний раз напоминать Светлане о том, как она неидеальна. Сестру это задело. По крайней мере, попрощалась та очень скоро.
Потом Светлана уехала, а Надя махала ей рукою, высунувшись из окошка, и отчего-то чувствовала свою вину. Не надо было ей грубить… ведь Светлана сама пошла на перемирие - нужно было и Наде отринуть свою гордость и попрощаться по-человечески. Следующие полчаса, пока Алена, щиплясь, будто нарочно, и оставляя на Надином теле синяки, затягивала корсет, она с досадою гадала, почему же у них со Светланой все выходит столь неловко? Всегда так: когда Наде было жизненно необходимо по душам поговорить со старшей сестрой - та была занята, или кто-нибудь из этих Гриневских сидел над душою; а когда, соскучившись, Светлана пыталась задобрить ее ласковыми словами, Надя из чувства протеста ее гнала…
И вот тогда-то, вытолкав, наконец, горничную из своих комнат, Надя твердо решила разорвать порочный круг и помириться со Светланой. Раз теперь в их жизни не будет Алины, да и Гриневского - она надеялась - тоже, обстоятельства для того складывались вполне благоприятные.
Надя решила сделать для сестры что-нибудь хорошее, что-то такое, чего Светлана точно не ждет. Чтобы она непременно устыдилась своего несправедливого к Наде отношения.
Потому на ужин она велела приготовить пирожки с грибами: Светлана грибы любила, а Надя терпеть не могла, так что блюд из них никогда не делали. Более того, она сама мужественно вызвалась помогать Василисе - Светлана непременно должна оценить этот жест!
Но ей, разумеется, помешали…
Когда тесто уже заканчивалось, а у Нади пирожки только-только стали получаться симпатичными - в кухню заглянула Алена:
- Барышня, вас в гостиную просют. Гости к вам - Григорий Романыч.
- За… зачем он? - Пальцы непроизвольно сжались, и вместо пирожка опять получился невразумительный дырявый комок. - Скажи, что я занята, болею и вообще мне некогда!
«Неужто свататься пришел? - догадалась Надя. - Сдержал-таки угрозу…»
- Как скажете, - Алена пожала плечами, посмотрела на нее как-то странно и скрылась за дверью.
Но Надя продолжала нервничать и бестолково комкать тесто. Она не верила, что Рейнер так просто уйдет. Нет, он непременно вломится сюда и начнет признаваться ей в любви.
«В любви… Господи, Боже мой, неужели и правда будет?»
Наде еще никто и никогда не признавался в любви, хотя она много читала об этом в романах. И где-то в глубине души - совсем чуть-чуть - она даже хотела услышать эти его признания. Разумеется, чтобы тотчас поставить Рейнера на место однозначным отказом!
- Вышли бы вы, барышня, - вольнодумно посоветовала Василиса. - Такой хороший господин… зря вы, право слово.
Надя же велела ей замолчать, а сама еще больше уверилась, что Рейнер непременно проявит настойчивость.
Она как раз успела расправить складочки на крахмальном переднике, между делом глянуть на свое отражение в кофейнике и выпрямить спину, когда из коридора послышался шум, слабые возражение Алены - после чего дверь распахнулась:
- Надин, я так и знал, что вы здесь! Простите, что я ворвался, но нам надобно поговорить…
Она моментально оценила, что Рейнер был одет сегодня не по-дачному, а куда лучше, чем обычно: в темно-синий твидовый сюртук с шелковым галстуком и даже обут был в до блеска начищенные туфли вместо обычных своих сапог, в которых исходил все окрестности. Хотя до Леона ему, разумеется, все равно что до Луны.
«Точно будет признаваться в любви!» - поняла Надя.
Она отметила, что Рейнер и сам страшно волнуется, а вот она, напротив, чувствовала себя все уверенней. И даже пирожок в ее руках вышел - ну просто загляденье!
- Я занята как видите, - не удостоив его взглядом, ответила она, - ежели у вас какое-то дело, то Светлана вернется - вот с нею и поговорите.
Грегор мялся. Вытащил табурет и без разрешения сел:
- Сударыня… - обратился он к Василисе, - вы не могли бы оставить нас?
- Еще чего! Василиса, не вздумай! - вспыхнула Надя, не дав той ответить. А Рейнеру все так же не глядя пояснила: - Сестра мне запрещает оставаться с чужими наедине.
- С чужими? - Голос Рейнера зазвучал холоднее. Только сейчас Надя вдруг поняла, что перегнула палку. - Мне казалось, знакомство длиной в три месяца, делает нас хотя бы приятелями. Но если вы и впрямь считаете меня чужим, то, разумеется, я зря пришел. Простите, что отнял время!
Он поднялся, и Надя, спохватившись, что теперь не услышит признания в любви, попыталась смягчить сказанное:
- Это сестра считает, а не я, - запросто солгала она. Скосила на него взгляд и с облегчением отметила, что Рейнер решил пока остаться. И, чтобы он успокоился окончательно, даже сказала: - Василиса, сходи за мукою в погреб.
- Так полно муки-то…
- Сходи за ржаной! - вкрадчиво добавила Надя и поглядела на экономку так, что она, наконец, поняла:
- А, так за ржаной? Бегу-бегу…
Еще минуты полторы Василиса грузно поднималась из-за стола, потом, стараясь казаться расторопной, едва не опрокинула табурет, но все же убралась за дверь.
Они с Рейнером остались теперь наедине, но заводить никаких волнительных речей он не торопился: возможно, обстановка кухни тому не способствовала. Но помогать ему Надя не собиралась. Она невозмутимо, словно так и надо, смыкала края будущего пирожка. Разве что изо всех сил старалась, чтобы ее движения были как можно изящнее.
- Может быть, вам помочь, Надин? - нашелся, наконец, с чего начать Рейнер.
- И впрямь помогли бы, чем сидеть-то… - обронила Надя, поведя плечом.
«Заставить его тоже лепить пирожки? - лихорадочно начала выдумывать она. - Выгнать на улицу, за водой - лишь бы не сидел здесь?»
Но неожиданно для самой себя Надя велела:
- Развяжите фартук мне на шее. Давит очень.
И скорее отвела глаза, чтобы он не увидел, сколько в них страха. Зачем она его об этом попросила? Неужто ей будет хоть сколько-нибудь приятно, если он ее коснется?
И, тем не менее, сердце Нади оглушительно билось, а щеки вспыхнули красным, когда Рейнер, встав позади нее, нарочито медленно принялся развязывать узел на лентах. Она даже чувствовала его дыхание на щеке, чувствовала его пальцы, которые сперва робко, а потом все настойчивее касались ее шеи и… как будто ждала большего.
И все же, когда Рейнер вдруг наклонился к ней, легонько, почти невесомо, тронув губами уголок ее рта - она вскрикнула и отскочила в сторону, и в самом деле испугавшись:
- Боже, что вы сделали?!
- Надин, простите, я не хотел вас испугать… - растерялся тот.
- Вы меня поцеловали! - она не слушала его, а думала только о своей загубленной отныне жизни. - Что же теперь будет…
Дело в том, что во всех романах, читаных Надей, после того, как герой целовал героиню, она сразу же, в следующей строчке буквально, или становилась замужнею дамой, или производила на свет младенца, или, что самое ужасное, ее все начинали считать падшей женщиной. Так что следующие несколько секунд Надя словно черную метку закрывала ладонью место поцелуя, с ужасом глядела на Рейнера и ждала, быть может, что младенец появится откуда-нибудь прямо сейчас… Не дождавшись, однако, она без сил молвила:
- Вы погубили меня, Григорий Романович. Уходите, умоляю вас. Оставьте меня!…
И, сдерживая слезы, бросилась в свою комнату.
Рейнера Василиса, должно быть, не пустила за ней: он ушел - и слава Богу. А Надя, не отвечая на уговоры экономки открыть, из последних сил рыдала в подушку, оплакивая свою девичью жизнь. Другого пути, кроме как выйти за Рейнера, она теперь для себя не видела. Или под венец, или быть ей падшей женщиной. Насчет младенца, правда, Надя смутно догадывалась, что его пока не будет - хоть и не была уверена до конца.
- Добились таки своего… изверги! - вытирая остатки слез, заключила она и села на постели.
…Значительно позже, когда часы в библиотеке отбили девять раз, когда дачный дом осветился лучами закатного солнца, а все комнаты пропитались ароматом белых грибов (еле сысканных в конце лета), Надя сама, тужась и кряхтя, вытащила на веранду свое любимое кресло и поставила его рядом со Светланиным. Села, умаявшись, и, не сводя глаз с калитки, принялась ждать. Ей очень хотелось, чтобы сестра застала ее здесь - хотелось услышать, что она скажет на это. Надя отчего-то боялась этой встречи, но все равно ждала.
А мыслями она то и дело возвращалась к тому мгновению, когда Рейнер вероломно ее поцеловал. Касалась уголка губ и сетовала, что все произошло настолько быстро, и она даже ничего не успела почувствовать. Произошедшее уже не казалось ей столь страшным: вероятно, если Рейнер никому о том не расскажет, то и свадьбы можно будет избежать. Не случится никакой свадьбы, если она сама ее не захочет!
Вот только Надя уже не была уверена, что не хочет свадьбы…
Теперь, если Леон Боровской представлялся ей нежным властителем ее сердца - прекрасным и недосягаемым, с которым ее разлучила злодейка-судьба, то Григорий Рейнер был коварным соблазнителем, перед которым она, увы, не смогла устоять. Скольким девушкам он, должно быть, загубил репутацию?… Десяткам, если не сотням!
Однако ж всерьез сумел полюбить только ее.
«Наверное, я стала для него femme fatale. Совсем как Настасья Филипповна для Рогожина…» - подумала Надя и вдруг несмело улыбнулась.
Постепенно Надя успокоилась окончательно, решив, что, ежели Рейнер достаточно хорошо признается ей в любви, то, может быть, она за него и выйдет. И принялась ждать возвращения сестры.
Глава XXIX
Когда за зелеными кустами смородины в первый раз мелькнул экипаж, Надя напряглась, даже сердце ее застучало чаще и волнительней. Это Светлана, это точно она! Надя лихорадочно начала думать, как ей встретить сестру. Притвориться спящей в кресле? Сделать вид, что она увлеченно читает и будто бы случайно засиделась здесь? Но нет… твердо решив не отступать, Надя убрала книгу, сложила губы в улыбку, которая вышла робкой и боязливой, и вновь принялась глядеть на калитку. Светлана должна понять, что она именно ради нее здесь сидит.
Это действительно была Светлана. Однако по мере того, как она приближалась, улыбка Надина меркла: сестра была настроена вовсе не так благодушно, как сегодня утром. Что-то случилось… неужели из-за похорон? Надя поднялась ей навстречу, робея, и слова про пирожки с грибами застряли у нее в горле: слишком уж сосредоточенным было лицо сестры. И холодным. Враждебным к Наде - она буквально кожей это чувствовала. Что-то точно случилось.
- Иди в свою комнату и жди меня, - вместо приветствий сказала та, не дав ей и рта раскрыть.
И бросила на Надю всего один ледяной взгляд, после чего, не задерживаясь, толкнула дверь в дом.
- Василиса пирожки нажарила, - решилась Надя, - я ей помогала. Давай за ужином и поговорим.
- Пирожки? - Светлана очень медленно повернулась. На губах ее была усмешка - какая-то совершенно чужая. Наде всякой уже видела свою сестру, но не такой. А она повторила тихо и зло: - Иди в комнату. Немедля.
Светлана не двигалась больше. Наде под ее страшным взглядом оставалось лишь неуверенно кивнуть, сжаться - ей-Богу она боялась сейчас свою сестру - и, чувствуя лопатками ее взгляд, пройти вперед. Только в своей комнате Надя, обиженно всхлипнув, попыталась понять причину такой перемены в сестре. И вскоре поняла…
А после уверилась, что уж теперь-то Светлана на ней вволю отыграется.
«Что же, сестрица, ты так напугана? Должно быть, не ожидала увидеть меня без кандалов и живой?» - так и хотела выкрикнуть Светлана в лицо Наде. И сама не ведала, как ей удается держаться.
- Немедля иди к себе! - еще раз повторила она, и слезы, блеснувшие в глазах Нади, скорее смешили ее теперь, но не трогали. Она не верила им.
За всю дорогу, с момента, как Светлана нашла тот проклятый конверт в кабинете Павла, она успела столь многое передумать о своей сестре, что теперь каждое Надино слово она ставила под сомнение. Надя ненавидит ее, желает ей зла и, более того, делает все возможное, чтобы ей жилось несладко. Самое ужасное, что мысли эти теперь даже не шокировали Светлану - они вдруг стали для нее очевидной истиной, и она удивлялась лишь, почему не понимала этого раньше.
Ее Надюша чудовище - поистине чудовище.
Тот день, когда сюда приехал Леон Боровской… Светлана помнила, как Надя отчаянно дерзила, как цеплялась к мелочам и утраивала тихие, но изнуряющие истерики. Помнила, как она заперлась в своей комнате после обеда и более не выходила. И помнила ту резкую перемену в ее настроении на следующее утро: Надя сама, ни с того ни с сего, вдруг вызвалась поехать в город, в аптеку, за порошками от головной боли для Светланы. Порошки закончились неделю назад, а Светлана все забывала заказать новые. Но у нее и в мыслях не было послать за ними Надю - Надя подобного для нее никогда не делала. Светлана тогда подумала, что сестре стыдно за свое вчерашнее поведение, и она так пытается извиниться…
Но дело не в порошках, нет. Порошки Надя привезла самые обычные: они спасали Светлану от мигрени, и от них никогда не клонило в сон. Надя ездила за другим.
- Звали, барыня?
В гостиную шагнул Петр, стягивая с головы шапку.
- Звала. Присядь-ка, Петр, поговорить надобно. - И, когда тот неловко присел на край дивана, устроилась напротив и задала вопрос. - Скажи, помнишь ли, как барышню в город возил, к аптекарю?
Случалось такое нечасто, точнее один-единственный раз, потому Петр, не раздумывая, хмыкнул:
- Да как же не помнить, барыня - меньше седмицы назад то было.
Светлана понимающе улыбнулась: за несколько часов той поездки Наденька, вероятно, извела его придирками столь сильно, что помнить он будет еще долго.
Потом же, значительно понижая голос и строго ловя взгляд слуги, Светлана спросила:
- Припомни тогда - что у барышни в руках было, когда она от аптекаря вышла? Большой ли кулек несла?
Там, в купе поезда, Светлана солгала Кошкину кое в чем. Это кто-то вроде Алины трижды перепроверил бы содержимое аптечки, прежде чем ехать на дачу - а Светлана о том вовсе не заботилась. Она даже расчески свои и любимую шляпку умудрилась позабыть в Петербургской квартире. И запас порошков тоже не взяла. Потому к сердобольскому аптекарю, господину Фидлеру, заезжала до Нади два или три раза. Те порошки немецкого производства у него всегда имелись в наличии. Аптекарь упаковывал их в аккуратную голубую коробочку, которую, по правде сказать, Светлана спокойно могла уместить в карман жакета, и выходила из аптеки, неся в руках лишь маленький ридикюль.
Зато, если в дополнение к порошкам купить еще что-то… Предприимчивый немец за приобретение двух и более товаров дарил покупателям большого шоколадного зайца.
- Тля тетишшек, - говорил он кланяясь и убирая покупки в объемный хрустящий сверток.
- Агась, немалый такой кулек, да, - уклончиво ответил ей Петр. И добавил, наверное увидев, как окаменело лицо Светланы после этих слов. - Не серчайте вы, Светлана Дмитриевна, что много денег барышня потратили. Дитё ж совсем. Еще и сладостей каких-то купили. Зайца. Из шоколаду.
«Дитё… - без сил повторила про себя Светлана. - В аптеке это «дитё» купило какую-то дурманящую отраву, чтобы подсыпать родной сестре и заставить ее, обезумевшую, убить собственного мужа… Вероятно, стоит все же найти и другие доказательства Надиной вины: как-никак, лишь через два дня после ее поездки в город начались те приступы. Хотя какие ж, право, еще нужны доказательства?…»
- Петр, голубчик, - все же заговорила Светлана, понижая голос еще более, - я хочу, чтобы ты снова съездил в Сердоболь к этому аптекарю. Его зовут Фидлер. Зайдешь к нему в этот раз сам, да скажешь, что барышня Шелихова просили повторить тот же самый заказ, что неделю назад. Тот же самый, понял?
Петр, нахмурившись, кивнул.
- Да гляди, чтоб не обманул немец. Он в книги свои бухгалтерские все доходы вписывает, так что пусть не говорит, будто не помнит, что она покупала. Сделаешь?
Петр снова кивнул - на этот раз весьма сосредоточенно. Было он человеком серьезным, справится. Немыслимо, но Светлана поняла сейчас, что доверяет Петру больше, чем родной сестре.
- Сегодня уже поздно, а завтра прямо с утра и поедешь. Вот тебе деньги. Ступай. Нет, задержись… скажи-ка, на обратном пути из аптеки вы ведь еще на почту заехали, так?
- Агась. Письма барышне отправить нужно было.
«Письма, агась, - устало подумала Светлана, - наверное, подружкам из Смольного, которых у Надюши никогда не было. Но, право, это уже мелочи».
- Доброй ночи, Петр, - попрощалась она, стараясь казаться приветливой.
Когда за ним закрылась дверь, Светлана уронила лицо в ладони и сидела так, не издав ни звука, еще с четверть часа. Собиралась с силами, чтобы пойти к Наде. Она не сомневалась уже ни в чем - гадать стоило лишь, чем именно сестра ее травила. И как.
«В самом деле - как?»
Светлана подняла голову. Она помнила, Кошкин все грешил на Василисин отвар - а она отрицала, потому как и в мыслях допустить не могла, что это дело рук ее экономки. Зачем ей это?! Но ведь и без Василисы весь дом знал, что она пьет этот отвар, когда не может уснуть. Весь дом! Даже Леон, который таскался за Светланой всюду со своими нелепыми ухаживаниями. А Надя знала тем более.
Василиса и сейчас была в кухне, убирала посуду после несостоявшегося ужина и все вздыхала будто бы без упрека:
- Охушки… барышня-то наша Надежда Дмитриевна с утра сегодня с энтими пирожками носются и носются. Непременно, - говорят, - сделай, Василисушка, пирожки - да чтоб с грибами, как сестрица любит.
- Неужто так и говорила? - мрачно усмехнулась Светлана.
- Ну… может, и не так говорила, но в мыслях-то эти слова держала - уж ты поверь мне, голубка моя. Не ругай ты сильно девчонку, и без того навалилось столько и на нее, и на тебя… Да что ж ты делаешь-то?!…
А Светлана, отыскав на полке банку с травами, теперь просто опрокинула ее содержимое на стол.
- Василиса, ты иди лучше, - велела она, не желая, чтобы ей мешали.
- Куда ж я пойду? - Василиса возмутилась со всей своей непосредственностью, уперла руки в бока, нахмурилась и заявила: - Это моя кухня! Идите вот к себе в опочивальню, Светлана Дмитриевна, там и свинячьте, сколько душе угодно! Только что стол протерла…
Уверенная, что Василиса не обиделась всерьез, Светлана сосредоточенно перебирала сухие травы для отвара. И вскоре поняла, что дело именно в травах - точнее, в неясного происхождения крупицах вроде бы буро-зеленого цвета. Пришлось даже принести масляную лампу, чтобы добавить света в темной кухне - тогда стало видней, что крупицы все же белые, но окрашенные уже зеленой пылью. А после Светлана стала находить и кристаллы размером с яблочную косточку, а на самом дне банки отыскалась даже практически целая половинка таблетки.
«Какие ж еще нужны доказательства? Наденька… Дитё…»
Чувствуя, что теперь уж бессмысленно цепляться за иллюзии относительно сестры, Светлана смотрела на эту половинку таблетки и очень хотела расплакаться. Но уже не могла. И через некоторое время обнаружила, что на таблетку смотрит, подслеповато щурясь, и Василиса.
- Что это, Василиса, как ты думаешь? - спросила она у экономки на удивление спокойно.
- Неужто в травах было?… Господи Иисусе… - она закрыла рот рукою и запричитала, отшатнувшись.
И, глядя на нее, Светлана поняла, что по-прежнему не допускает, будто это Василиса растолкла таблетки и смешала их с травами. Все так же спокойно Светлана отыскала в кухне пустой коробок из-под спичек и аккуратно уложила в него этот белый осколок. А потом решительно, уже не сомневаясь, направилась к Наде.
Настаивать не пришлось: сестра призналась сразу.
- Светлана, прости меня, прости, пожалуйста - это действительно я вызвала сюда Павла Владимировича.
Светлана более всего была удивлена, что она просит прощение. Вот так запросто, не сомневаясь, что в итоге его получит. Надя плакала, голосок ее дрожал и срывался, а глаза так искренне смотрели в глаза Светланы…
- Прости, я знаю, что это ужасно… но я так зла была на тебя! Леон приехал сюда, к тебе, а ты ничуть этому не противилась!
- Неправда, я пыталась его выставить…
- Ничего ты не пыталась! Тебе нравилось, что он за тобой ухаживает! Что увивается и ищет встреч! Ты кокетничала с ним! - Голос ее снова сорвался на плачь.
Светлана нервно фыркнула, пытаясь показать, насколько это абсурдно.
Нравилось ли ей внимание Леона, молодого красавца-князя? Может быть, в какой-то степени и нравилось - какая женщина осталась бы к тому равнодушной?! Но дальше невинного светского флирта это зайти не могло. Никогда и ни при каких обстоятельствах! Разумеется, если бы Светлана знала тогда о нежных чувствах Нади к Леону - не было бы и того!… Но как, в конце концов, она могла догадаться, что там на душе у сестры и с чем связаны ее очередные капризы?!
Чувствуя, что червячок сомнений все же грызет ее, Светлана поскорее ушла от щекотливой темы: