— Так уж тридцать пятый год я с этим живу, — вздохнула Сима.
— Так что у тебя? — осведомилась Полина Андреевна. — Вид такой, словно на свиданку собралась.
— Боюсь, что да, — призналась Сима. — Помните, вы шутили, что я влюбилась, и еще спрашивали, в кого?
— Ну-ну?
— Так вот, кажется, именно влюбилась. Только тогда я не знала, кто он, собственно. Художник он, — выпалила Сима. — Я позировала в студии, и он там тоже рисова… писал. Меня. А теперь позвал к себе домой — снова позировать.
— Ну, не думаю, что только для этого, — кивнула Полина Андреевна. — И что, не знаешь, что надеть?
Сима вздохнула:
— Чувствую себя как девчонка. То ка-ак накроет. То ничего.
— Секрет хочешь? — Полина Андреевна смотрела на нее с доброй усмешкой.
Сима кивнула. От Полины Андреевны она рада была впитывать любую информацию, тем более «секретную».
— Возраст ни черта не значит, — сказала та. — Помнишь, сколько мне было, когда ты у меня поселилась? Восемьдесят пять. А сейчас сколько? Столько не живут.
— Ох… да, мы же справляли ваше девяностолетие, — пораженно сказала Сима.
— Какой же ты мне шикарный букет подарила… — мечтательно протянула Полина. — Не везде ведь еще и найдешь то, что я люблю.
— Для меня было удовольствием искать нужный оттенок, — улыбнулась Сима. — Надо же ведь. Время идет, идет себе, а я не замечаю даже…
— Вампирю я, — серьезно сказала Полина Андреевна. — Не кровь твою пью по ночам, конечно. А научно доказано, что рядом с молодыми такие вот старухи, как я, набираются сил и жизненной энергии. Так что, получается, ты мне и продлеваешь жизнь, потому что рядом находишься.
— Живите как можно дольше, — вырвалось у Симы.
— Благодарствую, — усмехнулась та. — Так вот, секрет-то. Мне через несколько месяцев девяносто один, аж произносить страшно. А чувствую я себя как вот и ты. Как девчонка. То ка-ак накроет, так и полетела бы. А то вспоминаю, что ножки-то не те, да и ползаю в твоем креслице. А внутри-то, думаешь, мне столько лет, сколько по паспорту?! Дудки! А снится мне мой Мишенька всегда, как мы с ним молодые были. Он, несмотря на то что старше на одиннадцать лет, всегда для меня будет моим мальчиком. Вот и снится… Так что возраст — это ерунда все.
— Вы, как я вижу, были очень счастливой парой, — заметила Сима.
— Не то слово! Знаешь, что я тебе скажу? Вот говорят, что в паре один любит, а другой только позволяет себя любить. И тот, кто позволяет, всегда в выигрыше. Так вот, девочка моя, это неправда. Счастье — это когда любят оба. Тот, кто не любил никогда, не может быть счастлив. Он ущербный. У него жизнь убога и неполна. Как слепой или дальтоник — лишен возможности насладиться всеми красками мира.
Вздохнула, явно вспомнив о чем-то, помолчала и продолжила:
— Теперь про одежду, отвлеклись мы. Иди-ка вон к большому шкафу, пошарь на верхней полке слева, где шарфы да платки. Там палантин есть, сиренево-розовый такой… Да, этот. Неси сюда.
Сима развернула тончайшую расписную шелковую ткань с переливами цвета — от розового до сиреневого с золотым.
— Винтаж, пятидесятые-шестидесятые, — сказала Полина Андреевна. — Мишенька мне привез из Китая, одевал, как куколку. Бери себе.
— А вы как же? — обомлела Сима.
— С ума-то не сходи, я ж не хожу никуда, — отмахнулась лиловая дама. — Мы еще с тобой в моем тряпье покопаемся, напомни. Раньше надо было бы… Так вот. Одеться нужно следующим образом. Ты ж не знаешь, в чем он тебя собрался писать. У тебя, я помню, есть какие-то платья-футляры. Самый женственный вариант, фигуру подчеркивают. Надень любое. Белье непременно красивое — надеюсь, у тебя есть. И палантин возьми с собой. Если затеет писать обнаженку, завернешься в него, как нимфа. У него будет помрачение ума.
Полина Андреевна подмигнула.
— Спасибо огромное…
У Симы отлегло от сердца — хоть одну проблему решили, и она почувствовала себя гораздо увереннее.
Ну и наконец она, волнуясь не меньше, чем пригласивший ее Алекс, приехала в указанное место. Им оказался лофт в тихом центре, на Пресне — бывшее фабричное здание, а ныне элитный дом с закрытой территорией и охраной на входе, учинившей Симе строгий допрос, куда и зачем она идет.
«Принц датский» встретил ее у лифта — в серой рубашке, темнее по тону джемпера, в котором он был в «Четвертом месте», и в свободных черных брюках. «Невероятный», — подумала Сима и тут же внутренне одернула себя. Надо послушаться Полину Андреевну и учиться усмирять свои ничем не оправданные восторги. Ну, чем он невероятный?! Серой рубашкой и черными брюками?! «Глазами», — шепнуло что-то внутри ее, возражая ее неумелому цинизму.
— Здравствуйте, — сказал он. — Проходите, пожалуйста. Тут и обиталище мое, и мастерская…
В этот раз он показался Симе спокойным и доброжелательным, ни следа той нервности, которую он обнаружил в студии. И она тоже успокоилась.
Войдя в просторное — ей оно показалось просто огромным — светлое помещение, Сима огляделась по сторонам, не скрывая своего восторга.
— Вы знаете, я ни разу еще не видела такого, — простодушно призналась она. — Ну, разве что в фильмах про богемную жизнь… Можно, я осмотрюсь?
— Конечно-конечно, — заторопился он. — А давайте кофе выпьем. Вы не против кофе?
— Спасибо, было бы здорово, — улыбнулась она, оглядываясь по сторонам с большим удовольствием.
Там было так потрясающе. Строгая и невероятно стильная кухонная зона в сложных серых тонах. Обивка дивана с вкраплением лилового (она заметила, что он уважает эти цвета и разные их оттенки), мебель из серого же, тщательно отшлифованного дерева. Все вокруг было очень статусно и дорого, несмотря на то что это все-таки была больше мастерская, чем квартира, в которой просто живут.
Драпировки, которые придавали помещению элегантный и немного таинственный вид. Большая, но странно уютная область самой художественной мастерской, где стояли бесчисленные холсты, а в воздухе витали уже знакомые Симе запахи масляных красок. Лестница на второй уровень квартиры. Судя по всему, места там тоже было много, но от взглядов его отгораживала перегородка какой-то сложной архитектуры.
— Вы знаете, это бывшее здание фабрики, когда-то переделанное под элитное жилье, — начал рассказывать Алекс. — И этот вот лофт, то есть по-простому чердак, как нельзя лучше подошел под мастерскую. Много пространства, много света, понимаете?
— Понимаю, — покивала Сима.
— Вы какой любите кофе? — уточнил Алекс. — С молоком, может быть? Или с пенкой? У меня тут кофе-машина, так что можно приготовить совсем на любой вкус.
«Да мне попроще что-нибудь», — хотела сказать Сима, но вовремя прикусила язык, чтобы не показаться совсем уж деревенщиной. Она пробовала в кафе разные виды кофе, и один ей очень понравился.
— Ну, если на любой вкус, — улыбнулась Сима. — А с корицей можно?
— Конечно, — немного удивленно ответил Алекс. — Надо же, я сам очень люблю кофе именно с корицей. Сегодня прохладно, а это сочетание так отлично согревает…
И он принялся уютно колдовать на кухне.
Пили кофе на диванчике, рядом с которым стоял небольшой овальный столик. «Как в музее, — подумала Сима. — Нет, даже лучше».
Но вслух ничего не сказала, боясь что-нибудь «ляпнуть». Все же обстановка немного подавляла ее — отчетливо чувствовался дух совершенно иного уровня жизни, который впитался буквально в каждый предмет интерьера, в каждую складку ткани да даже в самый воздух. И Сима ощутила, что она недотягивает до этого уровня. Интересно, а как-то вообще можно до него дотянуться? Или права ее коллега на самой первой ее работе в Москве, в парикмахерской Выхино? Которая сказала, что можно вывезти человека из деревни, но нельзя вывести деревню из человека…
Пили кофе практически молча. Сима заметила — нет, даже кожей почувствовала, что Алекс почему-то вновь занервничал. Тем более и пауза затянулась — их чашки уже опустели, и повисла неловкая тишина.
— Может быть, попробуем… — он кашлянул, — приступить к работе?
— Ох, да, — встрепенулась Сима. — Извините…
— Да за что же, — покачал головой художник.
— Наверное, я долго кофе пью… А где у вас тут можно… — она поискала глазами ширму, — переодеться?
— Переодеться? — переспросил Алекс. — А во что вы хотите?
— Ну… — растерялась Сима. — Снять это… Ну, все это. То, что на мне…
Она покраснела.
Видя это, художник тоже смутился:
— А, вы имеете в виду… Нет, я… Вы знаете, сегодня… Я бы хотел попросить вас сегодня позировать мне не… То есть одетой. В том, в чем пришли. И этот палантин ваш чудесный. Он по цвету так хорошо сочетается с цветом вашего платья — такой сложный и богатый оттенок…
Сима заметно выдохнула и даже негромко рассмеялась от облегчения:
— Ну конечно! Вы только скажите мне, куда сесть.
— Да вот на диван и садитесь! — И он кивнул ей в сторону диванчика, на котором они только что попивали кофе. — И сидите, как вам удобно, не думайте ни о чем.
Но Сима не могла не думать. Напротив, мысли закружились в ней роем. Да, сначала она обрадовалась, что не придется раздеваться. Но он вновь поставил ее в тупик. Спросить ли его, почему он в студии написал не ее саму, а стул с халатом? И не произойдет ли сейчас то же самое? Нет, наверное, это будет бестактно. Скорее всего, все это для него что-то да значит. Да и со здоровьем у него, кажется, неполадки. А какие? Он так странно нервничал тогда. На первый взгляд без причины. Но Сима прекрасно понимала, что без причины не бывает ничего, так же, как и дыма без огня.
Ладно, это все равно, наверно, выяснится. Или нет? Пока она раздумывала, Алекс установил напротив дивана, поодаль, мольберт, поставил на него свежий холст. Не очень большой. Подошел, глядя куда-то в пространство, отстраненно, и поправил на Симе палантин, точно на манекене. Забавное ощущение. Она чувствовала легкие прикосновения его пальцев, и от них по ее телу разбегался веер щекотных мурашек, а где-то внизу живота сделалось тепло.
«Прикасайся ко мне еще», — подумала она, но, конечно же, вслух этого не сказала.
Как тогда, в студии «Четвертое место», она незаметно наблюдала за ним. А он вел себя так же странно, как и тогда, — смотрел словно не на натуру, а куда-то в пространство, видя там то, чего не видела она. Потому что это невозможно увидеть глазами…
Он прикусывал кончик деревянной ручки кисти и периодически касался ею холста. И если сначала движения его были осмысленными и какое-то время, судя по всему, он увлеченно работал, но потом все чаще стал потерянно застывать, словно и впрямь переставал понимать, где находится.
Но это бы ладно. Сима видела, что художнику по непонятной ей причине с каждой минутой становится все хуже. Началась какая-то странность с его дыханием. Он не просто тяжело дышал, а с трудом втягивал воздух сквозь зубы, точно тот стал вдруг густым или горячим и причинял ему физическую боль. Алекс морщился, сглатывал, потирал шею, оттягивал ворот рубашки. Иногда присаживался отдохнуть, точно ему отказывали ноги.
«Вам нехорошо? — вертелось на языке у Симы. — Может быть, окно открыть? Водички дать?»
Но она не успела. Внезапно у Алекса, видимо, случилось что-то вроде приступа — он с трудом сделал несколько шагов до кресла и буквально рухнул в него.
«Дура, конечно, ему нехорошо, что тут было спрашивать, все же понятно!» — обругала себя Сима, поспешно бросаясь к окну.
Повернула ручку, рванула створку пошире и вернулась к Алексу — побледневшему, с крупными каплями пота на лбу. Господи, какой бледный, что же делать?!
Она быстро расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, приложила ладонь ко лбу. Лоб холодный, покрыт испариной.
Она метнулась в кухонную зону, оторвала кусок от стоявшего на столе рулона нетканого полотенца, смочила холодной водой, бегом вернулась обратно и приложила влажную ткань к его лбу, обтерла виски, шею, расстегнула еще одну пуговицу.
Мельком заметила надетый на шею художника нательный крест — большой, изумительной красоты, старинный, богатый. Но ей некогда было рассматривать его в подробностях — она пыталась привести Алекса в чувство — похлопывала по щекам и снова обтирала его лицо мокрой тканью.
«Может, «Скорую» вызвать?!»
— Алекс! — близкая к панике, позвала она. — Вы слышите меня?
Буквально через несколько секунд он несколько раз глубоко вздохнул, щеки его порозовели, и он открыл глаза.
— Может, «Скорую»? — робко и облегченно спросила она.
— Лучше… кофе, — пошутил он. — Не бойтесь, я… не припадочный. Пройдет. А кофе бы действительно хорошо.
— Сейчас, — кинулась Сима. — Я сварю. С корицей, да?
Хотя она и видела кофемашину впервые — видела, конечно, но не пользовалась, она прекрасно запомнила, что именно делал с ней Алекс. И откуда он брал капсулы, корицу и сахар — тоже. Вскоре аромат кофе перекрыл царившие доселе в мастерской запахи масляных красок.
— Сейчас… в норму только приду, и продолжим, — сказал Алекс. — М-м, кофе-то какой. На ноги любого поставит, не то что меня.
Он пытался шутить, и Сима снова смутилась.
— Может, вы голодный? — спохватилась она. — Я подумала… ну, может, это глупо — что у вас голодный обморок.
«Вы такой худой», — чуть не брякнула она, но прикусила язык — кажется, говорить о таком было бы бестактно. Но Сима поймала себя на непреодолимом желании приготовить ему что-нибудь вкусное. А это значит… Да то и значит — она влюбилась в него по уши.
— Голодный?.. Ну… даже не знаю, вроде завтракал, — неуверенно произнес он. — Кофе у вас лучше, чем у меня получился.
— Это он у кофемашины получился, — тихонько рассмеялась Сима.
Она втайне рассматривала художника, и он и впрямь казался ей принцем, каким-то узником благородных кровей — красивый, бледный, загадочный. Он заперт в этом лофте, как в башне, и его морят голодом. И задача ее, Симы, — спасти его.
Они одновременно отставили свои чашки, посмотрели друг на друга и улыбнулись.
— Все, мне легче, — объявил Алекс. — Спасли вы меня компрессами да кофеем. Давайте работать.
— Давайте, — обрадовалась Сима, и больше всего тому, что он сказал, что она спасла его.
Она снова села на диванчик, он вновь поправил на ней палантин, и опять она обмерла от прикосновения его пальцев, удивляясь силе того ощущения, которое накрыло ее. «Да что же это, — думала она, удивляясь и сердясь на себя. — Ведь я взрослая тетка, что за ребячество?! Но ведь это… так хорошо».
Алекс снова встал к мольберту и некоторое время сосредоточенно замешивал краски на палитре, ударяя кистью по холсту.
По примерным подсчетам Симы, времени прошло вполовину меньше того, что она отсидела в студии. Ну, может быть, часа полтора — если считать их странный перерыв. Но Алекс вдруг отложил кисти и отошел на несколько шагов от мольберта, не глядя на холст.
— Нет. Сегодня ничего не получается, — объявил он решительно.
Сима была огорчена.
— Из-за меня? — тихо спросила она.
— Да при чем же здесь вы-то, — удивленно заметил он. — Вы безупречная натура — сидите, не шелохнувшись… Нет, дело совсем не в вас. И кстати, вы правы, я проголодался.
Сима растерянно встала с диванчика.
— Хочу извиниться и… предлагаю вам прийти еще — если вы, конечно, согласны, — сказал живописец. — И пойдемте куда-нибудь перекусим. Сейчас, только вымою кисти. У меня давно вошло в привычку мыть их немедленно. Простите, я скоро.
И он скрылся где-то за драпировками.
Конечно, Сима снова не могла сдержать любопытства и подошла к мольберту. У нее буквально захватило дух. На холсте был потрясающе выписан ее палантин — его шелково-текучие складки, переливы цвета — все словно сошло с полотна эпохи Возрождения. Но самой Симы на работе снова не было. Фигура ее обозначена была весьма условно, как призрак.
— Как все это странно, — прошептала она, задумавшись.
На улице Алекс был куда более оживлен — исчезла его скованность и потерянность, он больше не бледнел.
— Тут буквально через улицу прекрасный ресторанчик «Сфера», я там частенько перекусываю, — сказал он. — Даже не надо ехать никуда, идти минут пять. Ну, семь. Прогуляемся?
— Да, — улыбнулась она.
— Суп том ям и пасту карбонара, — заказал он — видимо, уже не в первый раз. — А вам?
«Ой», — трепыхнулось у нее в голове. Не так уж часто она разгуливала по ресторанам — привыкла готовить сама да и считала это расточительством.
— Да давайте то же самое, что и вы, — сказала она.
— Том ям острый, — предупредил Алекс. — Любите острое?
Она не любила острое, но мужественно кивнула.
Пока они ждали свой обед, Сима рискнула задать вопрос, который она хотела задать Ане, но не успела:
— А почему студия, где я позировала, называется так странно — «Четвертое место»? Словно какие-то бега, куда она пришла под этим номером…
Он пожал плечами и улыбнулся:
— Это своеобразная, не лишенная иронии или просто попытки выделиться отсылка к устоявшемуся выражению «Третье место».
«Ничего не поняла», — подумала Сима, но ей было очень неудобно в этом признаться. Хотя Полина Андреевна и говорила ей, что «не знать и спросить — это стыд одной минуты, а не знать и не спросить — стыд всей жизни».
Но Алекс пришел ей на помощь, избавив ее от необходимости испытывать «стыд всей жизни». Он прекрасно понял и сам, что его натурщице могут быть невдомек такие вещи.
— Считается, что «первое место» это дом, «второе место» — работа, а «третье» — некое креативное пространство, которое позволит творческой молодежи себя реализовать. Показать остальному миру свое видение этого мира. Доказать… — Он пощупал воздух руками, точно хотел вынуть из него определение. — Доказать, что личность является не простым потребителем, а создателем… некоего уникального продукта.
«Как сложно», — подумала Сима.
— А фотография может считаться уникальным продуктом? — робко спросила Сима.
— Ну, конечно, — кивнул Алекс. — Но не всякая фотография. Снимок, сделанный смартфоном — то есть просто констатация: «Дерево», «Дом», «Человек», — не подойдет. А вот если зритель посмотрит на фото дерева, дома или человека и, независимо от сфотографированного объекта, испытает сильную эмоцию — отчаяние, например… Или, наоборот, гнев… Или расхохочется… Ну, тогда да, эффект достигнут. И продукт этот уникален.
— Кажется, поняла, — неуверенно кивнула Сима.
Им наконец принесли еду. Сима, проглотив несколько ложек супа, внезапно поперхнулась. Глаза ее наполнились слезами, и она вскочила с места, растерянно раскрывая рот, как рыбка, выброшенная из воды… воды!
— Воды! — почему-то осипшим голосом пискнула она. — Можно?!
Оценивший ситуацию официант молниеносно метнулся к холодильнику и принес Симе стакан.
— Это молоко, оно лучше, — уверил он. — Пейте!
Сима, во рту которой все горело, поспешно схватила стакан и осушила его махом.
— Можно на всякий случай еще молока? — попросил Алекс официанта. — И воды.
Только теперь Сима осознала, как же она погорячилась с признанием, что любит острое.
— Как… глупо… — прошептала она. — Глупо, да?
— Да бросьте вы, ничего не глупо, — возразил Алекс. — Это все от неожиданности. Вы ж не знали, что суп настолько острым будет.
— У меня чуть сердце не выскочило, правда! — жалобно сказала Сима и вдруг прыснула. — Ужас какой-то!
Она так засмеялась, что у нее на глазах снова выступили слезы.
— Съешьте скорее рис, — озабоченно сказал «Принц датский». — Он перебьет остроту… Может быть, еще воды? Или молока?
— Я справлюсь, — помотала головой Сима, дыша так, словно держала на языке горячую картофелину.
Рис действительно погасил пожар у нее во рту. «Вот это да», — подумала она, а вслух сказала:
— Я совсем не ожидала от супа с креветками такого подвоха… Но рис все уравновесил, спасибо! А можно вы дорасскажете мне про эти… места?
— Да, конечно. В этих концептуальных артпространствах, так называемых «третьих местах», — продолжал Алекс, — можно обучиться чему-то, обменяться навыками или проводить различные творческие эксперименты… ну, хоть, например, спектакль поставить, почему нет. Ну, и так далее.
— Это так интересно! — вырвалось у Симы.
— Ну… молодежи — да, — пожал плечами Алекс. — Но только такой, которая как прослойка так и названа социологами-урбанистами — «креативный класс». Представителям творческих профессий. Им же нужна какая-то площадка, чтобы играть на ней музыку или спектакли, рисовать, лепить. Отдыхать тем или иным образом от рутины…
— Чтобы со скуки не умереть? — уточнила Сима.
— Вроде того, — рассмеялся Алекс. — Вот, а студия «Четвертое место» — это площадка, где не только молодежь может как-то реализовываться, а и человек любого возраста, статуса или социального слоя. Для общения, какого-то творческого взаимодействия. За деньги, разумеется. Поэтому публика там разношерстная.
— То есть если человек просто рисует… или нет, если он хочет научиться рисовать и у него к этому, например, способности, а образования нет, то он может там научиться? — уточнила Сима.
— В целом, да, — кивнул Алекс. — Только профессионального диплома у него не будет. На государственном уровне, я имею в виду. Диплом об окончании курсов, просто напечатанный принтером на лощеной бумаге с золотым образом, — сколько угодно…
Алекс усмехнулся, и Сима поняла, что означала эта усмешка и отношение Алекса к этим скороспелым дипломам. Да-а… А она было подумала, что хорошо бы ей было взять несколько уроков рисования — ей очень нравилась миниатюра.
— Потому что не в дипломах дело, — продолжал Алекс, — хотя некоторые рвутся получить именно их. У нас действительно хорошие преподаватели. Главное — уметь получить у них знания, перенять и применить, а это уже совсем другое…
Это Сима уже поняла отлично. Она давно знала, что талант — это девяносто процентов пота. Она не переставала рисовать свои миниатюры, хоть и стеснялась кому-то показывать их.
Сима поймала себя на мысли, что ей давно не было так интересно ни с одним мужчиной, он совершенно очаровал ее.
Расставаясь, Алекс вручил Симе конверт, который она взяла в полном недоумении — ведь он снова ее не написал:
— Через несколько дней я бы очень хотел повторить сеанс. Надеюсь, что буду в лучшей форме. Вы придете?
— Приду, — улыбнулась Сима.
Он проводил ее до метро. В вагоне она заглянула в конверт и обнаружила сумму, превышающую ту, что она получила от него в студии.
— Я не понимаю, за что он мне платит, — пожаловалась она Полине Андреевне.
— А какая тебе разница, — резонно возразила та. — Раз платит.
— Но я так не могу…
— А ты смоги, — посоветовала Полина Андреевна. — Действительно, морочься поменьше, живи моментом.
И Сима обещала попробовать, тем более что благодаря неожиданному гонорару смогла расплатиться с Полиной Андреевной за комнату, хотя та денег и не требовала. Сима от природы была порядочной и пунктуальной и не собиралась сидеть ни у кого на шее.
И вся жизнь Симы теперь была подчинена ожиданию звонка от Алекса. Что бы она ни делала — возилась ли на кухне или с уборкой, просматривала ли объявления о работе, разбирала ли наряды Полины Андреевны вместе с ней, — она ждала звонка.
Но Алекс не звонил больше недели. Для Симы эти дни тянулись адски медленно, она не находила себе места. «Ведь он может больше и не позвонить», — внезапно поняла она. Ну, кто она ему? «Плюнь», — советовала Полина Андреевна. Сима плюнуть не могла…
Чтобы успокоить себя, она вновь принялась за свои рисунки и сама удивилась, насколько они стали другими. Характер и краски их изменились — мрачные тона, острые углы…
А поскольку Сима снова активно принялась за поиски работы, звонила и ездила на собеседования, что-то наконец наклюнулось. Салон, куда ее пригласили на собеседование в очередной раз, находился далеко, на «Юго-Западной». Условия там предлагались не ах, но все же это было лучше, чем ничего, и Сима согласилась.
Но вечером накануне того дня, когда ей нужно было приехать и подписать договор, Алекс вновь позвонил.
— Сима, здравствуйте, — раздался в трубке его не слишком уверенный мягкий баритон. — Извините, что так припозднился, нужно было съездить кое-куда… Вы завтра сможете приехать ко мне?
— Да, конечно, — вырвалось у нее прежде, чем она подумала.
— Нельзя ставить во главу угла чужие интересы, — покачала головой Полина Андреевна. — Твой Алекс примчится ли выручать тебя, наплевав на свою работу и дела? Ближе тебя самой у тебя никого не будет, запомни.
— Но ведь вы так не думаете?! — сгоряча вырвалось у Симы. — Вы же до сих пор любите мужа!
— А потому что мы с ним оба так делали, — жестко отрубила она. — Он ради спасения моей жизни рисковал карьерой и жизнью, а я ради него не стала тем, кем хотела, — врачом. Даже медсестрой. Я посвятила жизнь ему. А он — мне. Вот это и есть любовь — когда это взаимно. А стелиться под ноги никому нельзя, запомни.
И Сима вновь прикусила язык, крыть было нечем. Но Алекс ее словно околдовал…
Вместо подписания договора она выбрала не работу, а мужчину и приехала к нему в лофт.
Она каждый раз запоминала, в чем он был одет. Серый джемпер, серая, со стальным отливом рубашка в прошлый раз. Сейчас — джемпер на несколько тонов темнее, чем тот, первый, и на нем блекло-лиловые зигзаги. Как же ей нравилось это сочетание!
— Все оттенки фиолетового, сиреневого, лилового мне так нравятся, — призналась она как-то Полине Андреевне.
— Считается, что лиловый цвет — вдовий, — заметила та и в утешение добавила: — Ну, ладно-ладно, он еще считается цветом верности.
— Получается, что мы обе любим этот цвет, — обрадовалась Сима.
— Хотя ты, слава богу, не вдова, — сказала Полина Андреевна. — Ну, и в противовес моему цинизму этот цвет еще олицетворяет таинственность и воображение.
— Ой, это про меня!
— Прибавь к перечислениям творческий поиск и открытость к переменам. Про тебя, про тебя, девочка… Так что вперед!
И Сима, разумеется, приехала в лофт. В том же самом платье, в сиреневом палантине. И… все повторилось. Час-два, и вновь на новом холсте вместо Симы — часть интерьера мастерской, словно написанная Леонардо да Винчи, и ее сиреневый палантин.
«Почему?!»
Сима буквально сходила с ума, но пытаться выяснить у самого Алекса, что все это значит, ей было неудобно.
А в придуманном ею мире Алекс был заколдован злой колдуньей, высасывающей из него жизненные силы и похищающей образы, которые он хочет, но не может перенести на холст. А еще она вспомнила виденный ею мельком крупный нательный крест в распахнутом вороте его рубашки. И сразу придумалось и увиделось «кино» — будто Алекса-младенца нашли подкинутым к воротам мужского монастыря, где он был воспитан монахами, а в подростковом возрасте за ним приехал его отец, князь в неизвестно каком поколении, а ныне олигарх.
«Я понимаю, что это все мои фантазии, — грустно думала Сима, — а крест, скорее всего, куплен в дорогой антикварной лавке…»
Так прошло несколько их встреч. Они пили у него кофе, он пытался ее писать, сдавался, и они шли гулять, когда позволяла погода, или обедать в полюбившийся Симе тоже ресторанчик «Сфера». Только том ям она больше не рисковала заказывать, хотя запомнивший ошалевшую посетительницу официант, если обслуживал их столик именно он, непременно предлагал его ей — в шутку. Они смеялись…
Понемногу они делились друг с другом какими-то своими переживаниями — Алекс рассказывал ей о Москве, где гуляется лучше всего, какие тайны хранит тот или иной дом.
Среди прочего, они ездили в особняк Рябушинского, создание архитектора Шехтеля. И Сима, впитывающая все знания жадно, как губка, запомнила, что стиль этот называется модерном. И навсегда полюбила эти причудливые и плавные, как настоящие травы и водоросли, извивы кованых решеток в окнах и арочном проеме внутри особняка. Стекающие волной перила парадной лестницы, колонну с саламандрами… Алекс, как заправский гид, целую лекцию ей прочел о концепции создания особняка. Потом он возил ее и в другие удивительные места, и Сима поражалась, как много он знает и умеет, этот удивительный живописец, который вместо ее лица и фигуры неизменно оставлял на холсте либо туманный абрис, либо просто кусок нетронутого холста.
Потом Алекс забрал из ремонта свою машину — огромную, как лайнер, надежную, как танк, — и стал вывозить Симу гулять на природу, в парки Москвы — в Лосиный остров, Битцевский, на Воробьевы горы. Сима пришла в восторг от Екатерининского, а деревянные лестницы Филевского парка умилили ее — «как дома»!
Начинался июнь, и пышная его красота служила прекрасными декорациями для их общения.
Все виденное ею на их прогулках Сима пересматривала в себе самой, закрывая перед сном глаза. И видела сквозь сомкнутые веки не только удивительной архитектуры строения, но и самого Алекса — худобу его впалых щек, тонкие, иногда нервно вздрагивающие пальцы, взгляд, устремленный в никуда…
Алекс расспрашивал Симу о ее детстве. Она, стесняясь и смягчая реальность, понемногу рассказывала о себе, Алекс внимательно слушал. Сима заметила, что он в основном говорил о том, что их окружает, о себе же не рассказывал почти ничего. Разве что тоже немного о детстве, об истории семьи — что он коренной москвич, родился и вырос здесь, как и его родители и бабушки-дедушки. Сима узнала о его вкусах и предпочтениях — но ни о личной жизни, ни о жене-детях, ни про его образование спрашивать она не посмела.
Чаще всего он говорил об отстраненных вещах — живопись, история, культура. Симе, конечно, очень интересно было его слушать. Но это его непонятное отстранение — не только от нее, Симы, а словно бы от самой жизни — точно запечатывало ей рот, когда она собиралась набраться смелости и спросить что-нибудь напрямик.
Алекс открыл для нее новый мир, в который она всегда хотела попасть, но толком не знала, как это сделать. Она вспомнила, как истово и жадно она бросалась в культурный водоворот столицы, как впитывала новые впечатления, посещая выставки и галереи.
С каждым разом Сима все больше «тонула» в Алексе.
— Полина Андреевна, — мучительно призналась она квартирной хозяйке. — Он очень сложный человек, и я чувствую, как с ним непросто — как с человеком, не как с художником. Хотя с художником ведь тоже… Я ведь вам говорила, ЧТО он пишет вместо меня? Он странный. То бывает очень эмоциональным — его кидает из крайности в крайность, и он чрезмерно реагирует на что-то, увлекается. Ну, как и я, а вы меня за это ругаете… То вдруг он совсем замыкается в себе и замолкает. То полон энергии, вдохновения, радостного возбуждения, как ребенок перед Новым годом, а то вдруг становится вялым, унылым и равнодушным. И эти его затруднения с дыханием. Как будто его подтачивает изнутри какая-то неведомая болезнь. Невероятный он какой-то, как из кино, книги или легенды…
— А он у тебя, скажи на милость, может, и впрямь… того? — предположила Полина Андреевна. — Не дуйся, очень даже много писателей, художников и актеров на сторонний взгляд не в себе, а есть и не только на сторонний взгляд. Как Ван Гог себе ухо отхватил, а?
— Нет, — решительно возразила Сима. — Я просто считаю его метания особенностью творческого человека.
— Ты его поставила на пьедестал, — неодобрительно резюмировала Полина Андреевна. — Это не дело. Ничего не говорю, в творческого человека очень даже можно влюбиться, только идеализировать-то его зачем? Ты его даже толком не знаешь. Потихоньку узнавай, не торопись. Со временем будет ясно, случайный он человек в твоей жизни или нет. Только не влюбляйся ты так восторженно!
«Как будто я могу это контролировать», — про себя возражала Сима, а вслух рассказывала, куда они ходили и что она еще от него узнала.
— Ну, можно сказать, он вытачивает тебя из кости, как Пигмалион, — заметила Симе Полина Андреевна, и Сима, к своему стыду, не знавшая, кто это, призналась ей в своем невежестве.
Лиловая дама с укором повела рукой в сторону бесчисленных книжных стеллажей:
— Тебе кто мешает читать, скажи мне? Ну ладно, просто покажу тебе спектакль пятьдесят седьмого года, у меня в записи есть. Фильм-спектакль, разумеется, — уточнила Полина Андреевна и заметила: — А мы с Мишенькой на него и вживую ходили…
«Значит, я тоже буду вместе с Алексом ходить всюду, куда позовет», — решила Сима.
То, что она действительно сильно влюбилась, совершенно не беспокоило ее. Скорее, удивляло и радовало. У Полины Андреевны была большая любовь на всю ее большую жизнь, а что видела Сима? Серегу да полумужа Валентина? Да Сима была рада-радешенька, что ее в принципе заинтересовал живой мужчина, ведь одними фантазиями жить — действительно удел незавидный.
Она не просто привыкала к нему — она врастала в него, вживалась. В последнее время она надеялась, что тоже не совсем безразлична Алексу. Во всяком случае, так можно было подумать по его поведению и джентльменскому обращению с ней. Он даже церемонно целовал ей руку при встречах и прощаниях. В этом его жесте не было ничего манерного, он был очень естественен и нежен. Сима прекрасно понимала, что это просто проявление его культуры, не более — результат воспитания, а не «большого и светлого чувства», как бы ей этого ни хотелось. И все же от его прикосновений Сима замирала и чувствовала, что принадлежит этому странному человеку, что хочет быть рядом с ним в любом качестве. Натурщицы, домработницы. Только бы видеть его…
Но она была далека от мысли сказать ему об этом хотя бы намеком. И Полине Андреевне тоже. Она прекрасно знала, что услышала бы в ответ:
— Девочка, не глупи. Как бы потом больно не стало.
А что — боль? Как будто жизнь ее была наполнена одними удовольствиями и беспечностью. Да лучше боль от такого, как Алекс, чем то, что было у нее до него.
«Спасибо, что ты есть у меня», — часто мысленно обращалась к нему Сима, надеясь, что в ее взгляде, обращенном к Алексу, нет собачьей преданности…
…Они сами не поняли, как это произошло. Просто еще одна чашка кофе, одна среди множества других, выпитых за эти дни. Просто их, сидящих рядом на диванчике с серыми подушками, потянуло друг к другу одновременно — сначала взглядами, затем неожиданно и головы их сблизились, и губы нашли друг друга. Он взял ее за руку и, ни слова не говоря, повел по лестнице на второй уровень.
Они шли, и он целовал ее, а она даже не видела, куда они идут — закрыла глаза и растворилась в своих ощущениях. Все было для нее волшебством. И то, о чем она, горько посмеиваясь над собой, могла только грезить — тоже. И его невиданная бережность, с какой он освобождал ее от одежды. И почтительная нежность, и почти целомудренная выдержка — если он решился на близость с ней только сейчас. Его притяжение к ней она чувствовала подсознательно — по его взгляду, по молчанию. Она ему, несомненно, нравилась, женщины это замечательно чувствуют.
Но она боялась поверить, что это происходит именно с ней, — слишком уж реальны оказались ее фантазии. О таком она не могла даже мечтать. От его прикосновений, пусть даже сквозь платье, когда он поправлял на ней палантин, она неизменно покрывалась мурашками уже давно. Но сейчас, когда он был так близко — теплый, желанный, — она совсем потеряла голову.
Простой физиологический акт — ничто в сравнении с тем, в какие возвышенные «одежды» облекает этот акт желание влюбленной романтической женщины. Предмет любви для нее — царь и бог. И если назвать то, что происходило между ними, банальным словом «секс», то на взыскательный вкус Алекс, как любовник, увы, сплоховал. И если бы это была не Сима, то по его мужскому самолюбию был бы нанесен болезненный удар.
Да, так бывает. По тем или иным причинам растерявшийся мужчина в самый ответственный момент может не проявить мужскую силу должным образом. Но ведь Симе не нужен был «акт» сам по себе, ей нужен был именно Алекс. Она чувствовала, как он обескуражен и зол на себя — как любой оплошавший в постели мужчина. Но его «осечка» сделала его еще более родным и желанным для нее. Конечно, она поняла, насколько он переживает, но, не желая оскорбить его, не стала утешать его словами. Зачем в такие моменты слова, если есть взгляды, дыхание, звуки? Для людей чутких этого вполне достаточно. Видя ее распахнутый взгляд и сияющее лицо, Алекс совершенно уверился, что ничего более естественного между ними и не могло быть, и успокоился — это она почувствовала тоже.
— Ты пахнешь сдобными булочками, — прошептал он.
— Правда? — тоже шепотом ответила она, улыбаясь. — До сих пор? Это я утром пекла… Полину Андреевну кормила. Хочешь, тебе напеку? С корицей.
— Хочу, очень хочу. Мне никто не пек булочек, только бабушка. Ой…
Они оба тихонько рассмеялись — получилось, что он поневоле сравнил Симу с бабушкой.
«Какая у него гладкая кожа», — подумала Сима.
— Какая у тебя гладкая кожа… — рассматривая ее, тихо проговорил он, проводя кончиками пальцев по ее лицу и шее.
Никто еще не был так нежен с ней. Она смотрела на Алекса с таким робким обожанием, что он снова к ней потянулся. И все у них получилось.
На этот раз он был спокойным и сдержанно-властным — как и подобает мужчине. Она в самом деле не знала еще, насколько это может быть хорошо — отдаваться не просто тому, в кого влюблена, но тому, кто может достойно принять этот дар. «Теперь можно и умереть…» — подумала Сима в блаженном полузабытьи.
Отдыхая, они лежали рядом на широкой кровати, и ее взгляд лениво блуждал по потолку, перекрестью не скрытых, а нарочито подчеркнутых несущих балок и по стенам под спокойно-серой рогожкой. В лофтах, перестроенных под жилье, она не была еще ни разу. Обычная двухуровневая квартира — по мнению столичного жителя — и невиданный дворец любви, по мнению потерявшей голову Симы.
Она перевела взгляд на своего возлюбленного странного живописца и вновь заметила у него на шее этот большой и красивый нательный крест.
— Можно спросить? — немножко охрипшим голосом спросила она и откашлялась.
Он кивнул, лениво и задумчиво перебирая ее пальцы.
— Что это на тебе за крест такой? Как из музея…
— Это… — помолчав, ответил он, — эту вещь действительно можно считать музейной. Семейная реликвия, сакральная для меня. То есть не только для меня. Фамильная ценность восемнадцатого века, переходящая по наследству по мужской линии из поколения в поколение.
«Удивительно, — подумала она. — Угадала… Он вовсе не в лавке его купил, надо же…» Сима была поражена — оказывается, и сказке тоже есть место в этой жизни. Реликвия восемнадцатого века, передаваемая от отца к сыну. Так таинственно… В самом деле, как в фильме!
Скосив глаза в его сторону, Сима ждала продолжения рассказа. Но Алекс улыбнулся:
— Потом, хорошо?
И она смирилась. Как чудесно прозвучало это его «потом». Значит, «потом» у них тоже что-то будет, какое счастье…
— Сима, — сказал он. — Мне страшно неудобно, но…
Она напряглась.
— Я голоден ужасно, — закончил он, и она облегченно рассмеялась.
— Смешно тебе? Сейчас тогда тебя и проглочу…
Они дурачились, забыв о том, что им не по пятнадцать. Но, в конце концов, какая разница, сколько тебе лет, если влюблен, счастлив и можешь обнять того, кто тебе вдруг стал так близок? Человек имеет право стать счастливым в любом возрасте, уверяю вас.
— Поехали куда-нибудь есть, а? — предложил Алекс. — Я когда голодный, вообще людоед. А в холодильнике шаром покати.
— Не ешь меня, серый волк, — жалобно попросила Сима, и он тоже рассмеялся.
Они взяли в охапки свои вещи и, не одеваясь, босиком пошлепали вниз по деревянной лестнице. Свет зажигался сам по мере их продвижения, и они дошли до мастерской. И тут Сима увидела, как темно за окнами.
— Ох, — спохватилась она смущенно. — Прости… Мне уже надо домой. Я не сказала Полине Андреевне, что настолько задержусь!
— А Полина Андреевна — это кто? — полюбопытствовал Алекс. — Ты уже второй раз произносишь это имя.
Он запомнил!
— Квартирная хозяйка, — пояснила Сима, улыбнувшись — перед ее внутренним взором возник образ лиловой дамы.
— Строгая тетушка Полли, как у Тома Сойера?
— Ну, как строгая, — задумалась Сима, попутно подумав, что надо перечитать «Тома Сойера» — Полина Андреевна стала ей настолько родной, что применение к ней слова «строгая» было забавным. — Просто не хочу ее беспокоить лишний раз… Ей все же девяносто.
— Сколько?!
— Вот да. Столько, — кивнула Сима. — Она чудесная, она молодец. Я могла бы ей позвонить, но вдруг спит? А мне нужно удостовериться, что с ней все хорошо… Я побегу тогда, ладно?
— От меня не убежишь, — вдруг строго сказал Алекс, и выражение его лица стало хищным: — А еда в твоем доме водится, или квартирная хозяйка съела все булочки, которые ты пекла утром?
Он запомнил и про булочки! И… «От меня не убежишь!» Никуда я не хочу от него убегать…
— Да у меня полно еды, я очень люблю готовить… Ты хочешь приехать ко мне?!
Глаза Симы распахнулись.
— Еще как хочу. Если тетушка Полли нас не выгонит…
— Не выгонит, — засмеялась она.
Он вызвал такси. По такому времени им повезло не попасть в пробки, и они добрались довольно скоро. В машине они целовались. В лифте тоже…
— Все-таки я тебя съем, не дождусь булочек, — пошутил он.
— Нет-нет, — заторопилась она. — Голодный мужчина — это непорядок, срочно кормить…
Они вошли, и Сима приложила к губам палец. В квартире было тихо. Сима жестом показала ему на свою дверь, а сама прошмыгнула на кухню. На холодильнике, прижатая магнитным дракончиком, белела записка: «Я поела, полуношница. Сплю».
Она быстро провела ревизию холодильника, хотя и помнила, что «есть и первое, и второе, и компот». То есть булочки. Они с Полиной Андреевной были малоежками, но еда у них благодаря Симе всегда водилась, и Сима была счастлива, что может накормить и голодного как волк мужчину.
Быстро разогрела в микроволновке разносолы, уставила поднос и вошла в свою комнату, где ждал ее изголодавшийся Алекс.
Он ждал! Он у нее дома!
Она смотрела, как он ест. Для женщины такое счастье — смотреть, как ест ее стряпню мужчина, которого она любит. И Сима не могла не сравнивать, хотя и под пытками не призналась бы в этом. Но Сергей ел сосредоточенно и жадно, как человек, который присел ненадолго, но скоро ему надо бежать по делам, а Валентин причмокивал. Когда-то ее это умиляло, а теперь она поняла, что умиляться было нечему — надо сказать, было это противненько. Но, как говорится, любовь глаза застит.
Алекс ел обычно. Да, он было изрядно голоден, Сима знала это, и он сам несколько раз ей это повторил. Но никакой торопливости, никакой жадности в движении жующих челюстей. Просто мужчина. Красивый. Просто ест. С удовольствием ест то, что она приготовила…
«Не идеализируй», — раздался в голове Симы насмешливый голос тетушки Полли — ну вот, к ней уже прилипло прозвище, которым он наградил ее квартирную хозяйку…
Она успела поставить и кофе и сварила его, пока Алекс ел.
— Обед, кофе и булочки с корицей… Теплые… Волшебство какое-то, — признался Алекс. — Ты фантастическая женщина.
Сима понимала, что он шутит, что это просто его благодарность за то, что он насытился, — но ей было очень приятно. Сама она отщипнула от всего понемногу — есть ей не особо хотелось. Ей хотелось только одного. Алекса…
И они оба поняли, что расстаться просто не в силах.
Называйте, как хотите — наваждение, любовный угар, помрачение, «солнечный удар», как у Бунина, — и все будет правдой. Эти моменты и есть сама жизнь…
Часть II
Это мой крест
Глава 5
Роковая пропажа
Алекс остался у Симы, и она как знала, как чувствовала — простыни были свежими, застеленными утром.