— Ну ладно, ладно, скажите тоже. — Заулыбалась буфетчица, явно польщённая таким сравнением. — Сначала были осветители с костюмерами, бухгалтерия, потом заходил ваш внук Платон с Сержем Романовским и двумя девочками Васильевой Женей и Ильиной Лерой. Потом…

«Дорогой Роберт!

Люк уезжал в Тайнкасл на целых три недели. Поэтому я только сейчас получила Ваше письмо и теперь не знаю, что отвечать. Не скрою: я искренне обрадовалась Вашей весточке — я очень соскучилась по Вас. Возможно, мне не следовало бы Вам это говорить. Возможно, вовсе не следовало писать Вам это письмо. Но у меня есть кое-какие новости, вот я и воспользуюсь ими как предлогом, чтобы написать Вам.

Я снова держала экзамены и, хотя допустила некоторые ошибки, рада сообщить Вам, что в общем сдала не так уж плохо. Профессор Кеннерли, как это ни странно, был очень мил. И вчера, после последнего устного экзамена, он отвел меня в сторону и сообщил, что я выдержала с отличием — по всем предметам. Счастливая случайность, конечно, но у меня точно гора с плеч свалилась!

Выпуск будет только в конце семестра, 31 июля, и я решила до тех пор прослушать курс по тропической медицине, который начинается на будущей неделе в Сандерсоновском институте. Лекции будут читаться с девяти утра, каждый день по часу.

Ваша Джин Лоу».



— А кто такая эта Лера Ильина? Что за божество природы?

— О, это чудесная девчушка из кордебалета, красавица, вот только голова забита разными глупостями.

Выдержала… выдержала с отличием… и соскучилась по мне… очень соскучилась. Глаза мои заблестели, когда я читал эти строки: после стольких тягостных месяцев печального и безнадежного существования они были как бальзам для моего одинокого сердца. Моя жалкая комната словно преобразилась. Мне хотелось прыгать, смеяться, петь. Снова и снова перечитывал я эти слова, и от того, что писала их Джин, они казались мне такими прекрасными, такими бесконечно нежными… В них было скрытое томление, повергшее меня в экстаз и натолкнувшее вдруг на одну мысль, — кровь бросилась мне в голову, и я задрожал от сладостного волнения. Я взял листок почтовой бумаги, которого она еще так недавно касалась, и прижал его к губам.

— Какими именно?

— К делу это не имеет отношения. Она вроде встречается со старым дантистом, то ли ради денег, то ли… словом, неважно. Но Лера очень милая. Да-да, я знаю, что женская внешность производит обманчивое впечатление, но она на такое не способна. Они долго ели куриную грудку с кислой капустой, хотя что там есть, Пётр Александрович, порции ведь крохотные, кот наплакал. Потом мальчики ушли, а девочки ещё оставались. Приходила Софья Павловна за минеральной водой и зажигалкой, сколько времени она пробыла здесь, сказать не могу, а перед ней ещё были балетные девчонки, несколько шумных резвых компаний. Наконец, вошла Ася в моём любимом тёмно-синем костюме из джерси, в отличном настроении, полная жизненных сил, а за ней появился наш гладкощёкий Вадим Лебешинский. Петровская взяла себе кофе, стакан воды без газа, поставила это всё на свободный столик рядом с балетными, разложила там же свои ключи, какие-то бумажки, пудреницу, телефон и пошла к раковине вымыть руки. Вскоре она вернулась и уселась на своё место, а вот Вадим Петрович ничего покупать не стал, немного покрутился и, кажется, сразу же вышел.

4

— А зачем же он приходил?

— Не знаю, — передёрнула плечами Вифлеемская звезда, — может быть, что-то хотел и передумал, а может, просто зашёл посмотреть, сколько народа бездельничает.

Сандерсоновский институт находился на противоположном берегу реки, в довольно уединенной части города, между богадельней и старинной церковью святого Еноха. Это был тихий район, казавшийся пригородом благодаря саду на площади святого Еноха. Накануне вечером прошел дождь, теплый весенний дождь, и, когда я шагал по мощенному плитами тротуару Старой Джордж-стрит, в воздухе стоял запах набухающих почек и молодой травы. С реки потянуло теплым ветерком, и под его дыханием закачались зазеленевшие ветви высоких вязов, среди которых чирикали воробьи. И сразу холодные объятия зимы словно разжались, и от влажной земли, обнажившейся под солнцем, поднялся сладкий дурман, наполнивший меня тоской, невыразимым томлением — острым, как боль.

«Или покрутиться рядом с чашкой Петровской, — подумал старик. — Ох, уж нам этот Вадим Петрович! И камеры-то он невзлюбил! Ишь ты какой, всему свету нравится круглосуточный мониторинг, у всех людей только и заботы с утра до вечера, как бы себя ещё запечатлеть, а ему, видите ли, не нравится! Или Вадим Петрович заранее знал, что эти самые видеокамеры могут в один прекрасный момент кому-то помешать, и потому запретил их устанавливать? И в буфет- то за минуту до отравления Петровской он заходил, но ничего покупать не стал, и наследство-то он получил! Ну везде успевает, какой рукодельник! Вот только Петровская — это не наследница Милена Соловьёва. И в этом случае у него нет мотива, или есть? Может быть, Петровская знала что-нибудь такое, что знать не полагается?»

У богадельни стояла старуха цветочница со своим товаром. Я внезапно остановился и купил на шесть пенсов подснежников, высовывавших свои головки из корзины. Слишком застенчивый, чтобы нести их открыто, я завернул нежные цветы в носовой платок и положил их в карман. Когда я торопливо вошел во двор института и стал на страже у выхода из лекционного зала, старые часы на церкви святого Еноха, словно опьянев от носившихся в воздухе ароматов, весело пробили десять.

— Итак, технически отравить кофе Петровской могли человек пять-шесть, не более. Согласны?

— Выходит, как будто так.

Через несколько минут из зала стали выходить студенты. Их было человек шесть, не больше. Последней с рассеянным видом вышла Джин. Она была в сером — цвет этот всегда очень шел к ней; на сильном ветру платье плотно облегало ее тоненькую фигурку, от чего она казалась еще стройнее. Губы ее были слегка приоткрыты. Руки в стареньких перчатках сжимали тетрадь. Добрые карие глаза опущены.

— Вокруг чашки кофе Петровской одновременно крутились шесть человек, если не считать её саму.

— Вы считаете, что она сама… могла себе подсыпать отраву? — испуганно спросила женщина.

Неожиданно она подняла их, взгляды наши встретились, и, шагнув к ней, я взял обе ее руки в свои.

— Маловероятно, конечно, но и такую вероятность нельзя исключать.

— Бозе… Бозе… но зачем?

— Джин… наконец-то!

— Версии, фрау, могут быть самые неожиданные, но поверхностно могу предположить, что она могла это сделать для того, к примеру, чтобы привлечь к себе внимание или отвлечь внимание от другого человека или, скажем, для того, чтобы быть вычеркнутой из списка подозреваемых в отравлении Милены Соловьёвой. Говоря языком криминалистов, это отравление — её алиби. Ведь если на нее покушались, если она сама оказалась жертвой, то она автоматически перестает быть подозреваемой. Логично? Но это, скорее всего… так… впрочем, ладно, оставим нашу Петровскую в покое.

— Роберт!

— Да, да, — быстро согласилась Ивета, — давайте оставим её в покое.

— Итак, Ася Николаевна пошла мыть руки и отсутствовала не более минуты. Стало быть, некто из шестерых и подсыпал ей яд на протяжении этой минуты. Почему бы и нет? Но, откровенно говоря, это слишком рискованно, а вдруг кто-нибудь заметит, — казалось, он говорит так, словно рассуждает сам с собой.

Она произнесла мое имя смущенно, с запинкой, словно преодолевая угрызения совести. И тут же лицо ее просветлело, яркий румянец залил щеки. Мне хотелось крепко сжать ее в объятиях. Но я не посмел. И сказал хриплым голосом:

— А скажите мне, фрау, — он наконец обратился к женщине, — как вам кажется, если бы некто попытался что-то подсыпать в чужую чашку, то другой некто это заметил бы или нет?

— Как чудесно, что мы снова встретились!

— Сложно сказать, любезный Пётр Александрович, может быть да, а может и нет.

— Почему?

С минуту в приливе восторга мы, будто завороженные, смотрели друг другу в глаза, — говорить мы не могли. Позади нас на вязах чирикали воробьи, а где-то далеко, ниже по реке, лаяла собака. Наконец, с трудом переводя дух, я прошептал:

— Видите ли, вы, вероятнее всего, не часто посещаете места общественного питания, да ещё с публикой не старше сорока лет.

— Вы к чему это клоните?

— И вы выдержали… с отличием… Поздравляю вас.

— А к тому, что в наше время, к примеру, было не дозволено, сидя за столом, скажем, ковыряться в носу или прилюдно пользоваться зубочистками. В наше время это считалось верхом неприличия, голубчик вы мой. Сидишь, бывало, за столом с родителями, так лишний раз волосы поправить не позволялось, не то что где-нибудь поковырять. А если у тебя вдруг возникла такая потребность, так ты встань, выйди из общественного места, уединись и выковыривай себе на здоровье. А, сейчас, извольте, сейчас, да, зубочистки стоят на столе, но ведь, Бозе з ты мой, не для публичного применения. И никто таки не утруждает себя деликатностью, сейчас все зубы вычищаются прямо за столом. Так что чопорность за столом нынче отсутствует, а присутствует хаос, равно как и между столами. Люди разговаривают между собой и при этом делают такие движения руками, будто хором дирижируют. И кто же, спрошу я вас, может в этом хаосе что-нибудь заметить?

— Ну что ж тут особенного? — Она улыбнулась.

Старик незаметно улыбнулся и перешёл на другую тему.

— Но это же великолепно. Если бы не мое пагубное вмешательство, вы бы и тогда сдали.

— А что из себя представляет Софья Павловна Романовская?

Она застенчиво улыбнулась. Улыбнулся и я. Я все еще держал ее руки в своих, точно и не собирался отпускать.

— О, о ней ходит множество разных слухов. Кто что говорит. Она странная чудачка, одни говорят — неудачница, другие — баловень судьбы. Не поймёшь, кому и верить.

— У меня такое впечатление, фрау, что Софья Павловна в вашем театре замешана буквально во всём.

— Вы ушли из Далнейрской больницы? — спросила она.

— Не знаю, что сказать, но, по-моему, она просто любопытна и импульсивна, как многие женщины.

— А какие у неё отношения с людьми?

— Да, — весело ответил я. — Меня вышибли. Видите, какой я никудышный. Теперь я работаю через день помощником у одного доктора, практикующего в трущобах у Тронгейта.

— Разные, разные отношения, ни хорошие ни плохие. Ни дружбы, ни ссор, вот и все отношения. Здесь вообще не принято дружить.

— Да, действительно, ситуация складывается несколько затруднительная, — подытожил он.

— А как же ваша научная работа? — быстро спросила она.

— Но я уверена в вашей компетентности, дорогой вы мой. Вы должны что-то предпринять. Я вижу, вы человек почтенный, хоть и не носите пейсы. В ваших глазах светится мораль, я вижу в них крупичку правды, а из неё, глядишь, и само растение вырастет.

— Ах, — сказал я, — именно об этом я и хотел с вами поговорить.

— Благодарю, сударыня, благодарю, — старый Кантор преувеличенно удивлённо посмотрел на неё и ненадолго замолчал, что-то обдумывая.

— Скажите, — снова начал он, — а что вы знаете о самой Асе Петровской. Она, безусловно, профессионал, и высочайшего класса, таких, как она, немного. Всё это так, но пройдя такой долгий путь да на таком сложном поприще невозможно остаться невинным младенцем, невозможно не вызывать зависти у женщин и любви у мужчин. Скорее всего, кто-то был ею отвергнут или кого-то бросила она, кто-то затаил злобу, кто-то испытывал или испытывает ревность, да мало ли чего может быть пикантного. Словом, что вы знаете о ней такого, что не на виду? Втихомолку поговаривают будто вы знакомы с чужими тайнами, Ивета Георгиевна.

Я повел ее через дорогу, в сад на площади. Мы сели на зеленую скамейку, окружавшую ствол сучковатого дерева. Перед нами расхаживали и вспархивали голуби, опьяневшие, как и все птицы, от чудесного пробуждения весны. Поблизости не было никого, если не считать старого пенсионера в черной фуражке и яркой малиновой куртке, ковылявшего по дорожке. Я вынул из кармана букетик подснежников и преподнес Джин.

— Мало ли кто и что болтает, Пётр Александрович, да и разве всё упомнишь, все их мелкопузырчатые секреты, — изображая саму святую невинность начала Ивета, но при этом всем своим видом давая понять старому Кантору, что рада этому вопросу, — но одну историю я, кажется, припоминаю. Не знаю имени этого мужчины, но поговаривают, что из-за него Ася так и не вышла замуж. Они были без ума друг от друга и одновременно не устраивали друг друга, такое иногда случается. Словом, она от него натерпелась, настрадалась и в итоге осталась одна-одинёшенька…

— Ох! — в восторге воскликнула она и умолкла, боясь, как бы словами или взглядом не сказать слишком много.

— Ивета Георгиевна, вы должны поделиться со мной некоторыми своими соображениями, наблюдениями, которые у вас, безусловно, присутствуют, даже если они и не лежат на поверхности.

— Я вся к вашим услугам, Петр Александрович.

— Приколите их, Джин, — тихо попросил я. — В этом нет ничего предосудительного. Скажите, вы дали обещание никогда не видеться со мной?

— Видите ли, фрау, среди профессионалов-криминалистов бытует мнение, что человек, когда выбирает жертву для… словом, выбирает себе жертву, внешне ощутимо меняется, потому что решение уже как бы принято, и оно, это самое решение, это трудное, вымученное решение накладывает свой определённый отпечаток, если, конечно, речь не идёт о хладнокровном серийном убийце с тщательной маскировкой. Ну, появляется какое-то особое выражение лица, глаз, чего прежде не было. Возможно, в поведении происходят какие-то перемены, появляется нездоровый блеск в глазах, металл в голосе, нервозность в теле. Все эти перемены могут быть как ярко выраженные, так и едва уловимые. Понимаете, о чем я говорю? У кого-то прямой смеющийся взгляд ни с того ни с сего сменился на вороватый или, скажем, наоборот, появилась какая-то мягкость, которой прежде не наблюдалось, или заискивание, угодливость. Да мало ли чего.

Она почему-то ответила не сразу.

Пётр Александрович поставил пустую чашку и в упор посмотрел на буфетчицу, но та нимало не смутилась.

— Мне кажется, я понимаю, о чём именно вы говорите, но вот так, с ходу не соображу. — Она сморщила и без того морщинистый лоб с выпуклыми дугообразными бровями. — Что-то крутится в голове, крутится, какие-то мысли маячат, а начинаю улавливать, так они от меня ускользают прям, ей-богу. После смерти Милены я и сама немного не в себе, и других вижу как в зеркале, а в зеркале все какие-то не такие, все изменены, в зеркале все левши. Так что могу и поднаврать, не обессудьте.

— Нет, — медленно произнесла она наконец. — Если бы я дала такое обещание, вряд ли я была бы сейчас здесь.

— Припоминайте, пожалуйста, Ивета Георгиевна, припоминайте и присматривайтесь к вашим воспоминаниям, кто, на ваш взгляд, на ваш опытный взгляд, в последнее время ведёт себя не совсем обычно, как-то не так, как всегда? Ведь вы здесь со всеми на короткой ноге, такие мелочи у внимательного человека, как вы, улавливаются на бессознательном уровне и откладываются в долговременной памяти.

Я смотрел на нее, а она, слегка погрустнев, глубоко вдохнула тонкий аромат, затем приколола к жакету, пониже горжетки из пушистого меха, так удивительно подходившие к ее облику белые нежные цветы. От ее близости кровь волной прилила к моему сердцу, а щеки и лоб запылали. Я понимал, что надо скорее выложить то, что занимало мои мысли, иначе это страшное волнение одолеет меня.

— Пётр Александрович, голубчик, если вы действительно намерены ввязаться в это, если вы собрались разобраться в этой мутной мешанине, то я с вами, будьте уверены. — У неё появилось выражение детского простодушия, черты её смягчились, и она как будто совсем успокоилась, и даже помолодела. — Я обязательно с вами свяжусь, когда вспомню что-то необычное. А сейчас, увы, моя голова совершенно отказывается мне служить.

— Заранее благодарю. Ваша помощь, Ивета Георгиевна, может оказаться бесценной. Только прошу, не посвящайте посторонних в суть моей просьбы. Договорились?

— Джин, — начал я, стараясь совладать со своими чувствами, — если не считать лекций, у вас сейчас все дни свободны… После десяти часов вы ведь ничем особенно не заняты, правда?

— Обижаете, драгоценнейший, обижаете, — сконфуженно и смущённо сказала буфетчица, — хотите чаю с вареньем? Я сама варила, пальчики оближете.

— Благодарю, чудесная фрау, но не сегодня. Ещё раз приемного благодарен. Надеюсь, ваша благословенная память нас с вами не подведёт, — он внимательно посмотрел на неё, пристально задержался на ней взглядом, словно хотел что-то ещё сказать, но передумал. Немного по-стариковски потоптался на месте, галантно поклонился и вышел из буфета.

— Нет. — Она вопрошающе смотрела на меня и, поскольку я молчал, добавила: — А что?



— Мне нужна ваша помощь, — решительно и откровенно начал я в полном убеждении, что говорю чистую правду. Глядя на нее в упор, я продолжал: — Я довел до половины свою работу; сейчас надо уже переходить к следующему этапу, и я ужасно волнуюсь. Вы знаете, как мне было трудно одному. О, я не жалуюсь, но теперь, для этой новой фазы, мне потребуется чья-то помощь. Есть опыты, которые одному ни за что не провести. Профессор Чэллис дал мне помещение для работы. — Я помолчал. — Не хотите ли вы… не согласились бы вы поработать со мной?

«Итак. Попытаемся разобраться в этом сплетении недосказанности и лжи. Как нам подсказывает всё тот же философ: „Мышление мыслителя есть размышление о чём-то уже имеющемся: он мыслит вслед тому, что перед этим сочиняет поэт…“ Превосходная мысль. Асю Петровскую кто-то пытался отравить, и она сама же запретила обращаться в полицию, — рассуждал сам с собой старый Кантор, — почему, что это значит? А это значит, что она знает гораздо больше, чем говорит. Чудненько, чудненько. Остаётся только узнать, кого она разъярила до такой степени. Если предположить, что Милену отравили из зависти, или тщеславия, или наследства, то из-за чего, скажите на милость, так уж необходимо было травить Петровскую? Без такого хореографа театр как без рук. Театр, театр. Театр — это странный мир, полный великолепия и злобы. Хорошо хоть кислотой не полили, и на том спасибо, а ведь, поговаривают, у них всё в ход идет. Но может быть (как это обычно случается в детективных романах), она видела того, кто отравил Милену, и ей попытались заткнуть рот? Может быть, намерения убивать и не было, а так, слегка встряхнуть, припугнуть. Почему бы и нет? Очень даже возможно.

Она слегка покраснела и какую-то секунду взволнованно смотрела на меня, потом опустила глаза. Наступило молчание.

Идём дальше. Соня Романовская в день отравления Аси была как-то особенно раздражена — как человек, у которого сорвались все соблазнительные планы на вечер, но она зачем-то пыталась изобразить испуг, на самом деле не испытывая его. А зачем? Соня — отравительница? Ну допустим. Возможностей осуществить задуманное у неё было предостаточно, а вот где мотив? В случае с Миленой мотив понятен, та затравливала её сына. А зачем ей травить Петровскую? Ася — любовница её сына. Ну и что? Разве это мотив, разве она склонна к кровожадности? Или всё-таки мотив? Соня, безусловно, вызывает подозрение своей напускной активностью и общительностью, своей самовлюблённостью. Таким людям, как она, свойственно позволять себе чуть больше, чем полагается в этой жизни другим. Или её поведение не напускное, или Соня действительно добродушный и милый человек? Но она женщина, а под кожей у женщин таится сверхмерное количество всевозможных существ, так называемых внутренних жителей, можно даже сказать зверей, которые непрерывно что-то требуют от своей хозяйки. Интересно, умеет ли она их укрощать, или они у неё бродят необузданными? Да, кажется, я окончательно запутался, и они здесь все очень милые, славные люди, славные, но определённо небезгрешные».

— Ах, Роберт, как бы мне хотелось! Но я не могу. Вы же знаете все обстоятельства! Мои родители… я стольким им обязана… а они только на меня и рассчитывают… и я так люблю их… особенно маму… она самая лучшая женщина на свете. И они… хоть и не принуждают меня, — казалось, она подыскивала слова, чтобы ослабить удар, — но все-таки не хотят, чтобы я с вами встречалась. Я уже сейчас… ослушалась их.

XLI

Я закусил губу. Несмотря на всю мягкость, в ней чувствовались какая-то непреклонность, глубочайшая порядочность и преданность — но не по отношению ко мне — и чувство долга, восстававшее против обмана.

В тот злополучный вечер Ася Петровская танцевала Царь- девицу в «Коньке-Горбунке». Она плохо помнила, как дожила до конца этого нескончаемого чудовищного спектакля, обессилив от трюков, которыми до отказа напичкана эта партия. Её тело распалось на мелкие осколки, а профессионально поставленное дыхание напрочь отказало. После последней вариации полумёртвая, растерзанная Ася убежала со сцены, забилась в каком- то углу с перепутанными проводами и недействующим прожектором и разразилась душераздирающими слезами. Сквозь рыдания она говорила, что это не балет, нет, не балет, а настоящий мазохизм и что она больше ни за что не выйдет на сцену и от поклона тоже отказывается. Пусть думают что хотят, пусть увольняют, выгоняют, пусть гильотинируют, вешают и сажают на электрический стул, но к зрителям она не выйдет. Она не в состоянии больше мучить себя, она не может бесконечно подавлять свои настоящие эмоции и изображать чьи-то чужие в угоду разгоряченной публике. Однако публика громко требовала её на сцену, овации не заканчивались. Тогда помощник режиссёра в самых грубых и примитивных выражениях, каких Асе не доводилось слышать ни до ни после, принялся объяснять, что она ещё не звезда и не может позволить себе подобные выходки, что она простая смертная, такая же, как и зрители в зале. Словом, её насильно подняли с пола и плачущую вытолкали на поклон. Ася пришла в ещё большее отчаяние от такого насилия, но тем не менее подчинилась. Сцену буквально завалили цветами. Под аплодисменты она кое-как исполнила дежурный révérence[22], оттёрла слёзы, истерично скалясь, глядя поверх голов в какую-то воображаемую точку, в которую принято смотреть, и начиная язвительно хохотать. В это самое время женщина-капельдинер вынесла на сцену огромную корзину с красными розами и крохотной запиской. Ася отвела взгляд в сторону. Её охватило ничем не объяснимое внезапное волнение. Она вновь почувствовала себя живой, настоящей, разрозненное тело слилось воедино, усталость мгновенно испарилась, Ася вполне овладела собой, даже истеричные слёзы высохли. Так всё и началось.

— Как же они, должно быть, меня ненавидят!

Его звали Евгений Васильев. В тот вечер он пошёл её провожать. Он был много старше Аси, и её это сначала покоробило, но потом вдруг на его лице застыло такое наивное выражение, без всякой там обязательной мужской снисходительности, что, несмотря на его зрелый возраст, она как-то вдруг сразу поняла, что всё будет очень серьёзно. Ася остановилась и ещё раз, теперь уже очень внимательно, на него посмотрела. Ей стало нехорошо. Это было чувство, напоминающее скачок напряжения в сети, удар молнии или даже ядерный взрыв и конец света, но в одно мгновение он почему-то сильно заинтересовал её, — можно сказать, стал для неё тем единственным местом на земле, где она должна сейчас находиться. Ася оцепенела, она не играла какую-то роль, она вообще не любила ролей вне сцены, она боялась показаться ему легкомысленной и испортить благоприятное впечатление. «Как это всё странно, — подумала Ася, — выходит, и такое случается».

— Нет, Роберт. Просто они считают, что мы должны идти разными путями.

— Я здесь ненадолго в командировке. И ещё я хочу, чтобы вы знали: я люблю свою жену, — спокойно сказал он тогда.

— Но ведь я прошу не ради себя лично! — воскликнул я. — Вы же сами теперь врач и понимаете, что это во имя науки.

Ася истерично засмеялась, не зная, что ответить. Она кое-как ухватила смысл этой нелепой, неуместной фразы и стояла с выражением полного недоумения на лице. Ей стало почти физически неловко за эти его слова. Она сожалела, но отмотать и исправить было нельзя, ибо он их уже произнёс, и, кажется, произнёс вполне осмысленно. «Бывают же идиоты, а я-то уж…» — разочарованно подумала Ася, но вслух довольно вежливо отчеканила:

— Должна сказать, что не люблю ни хвастунов, ни нытиков и не прихожу в восторг от сентиментальных мужских откровений. Или вы пытаетесь меня обольстить таким странным образом?

— Да мне бы и самой хотелось. И это очень интересно. Но совершенно невозможно.

Ася, как могла, попыталась пошутить последней репликой, но он был до неприличия спокоен.

— Мне кажется, о таких вещах не говорят девушке в первый вечер знакомства, — теперь уже вполне серьёзно сказала Ася.

— Нет, совершенно возможно, — возразил я. — Только никому не надо говорить. А ваши пусть думают, что вы проходите практику по тропической медицине…

— Я знаю тебя не первый вечер, — он почему-то сразу перешёл на «ты», — Целый год я смотрю твои балеты и никак не могу на тебя насмотреться. Я и приезжаю сюда только за этим.

Боже, нет-нет, только бы он не заговорил с ней о балете. Этой темы юная Ася Петровская особенно опасалась, о чём угодно, только не о балете. Она не желала слушать никаких обывательских откровенных рассуждений на этот счёт. Ей всегда было страшно неловко, когда недоучки начинают изображать из себя знатоков и с умным видом судят обо всём направо и налево. И недостаток знаний у них не убавляет самоуверенности, скорее наоборот. И надо сказать, они при этом не сильно притворяются, они искренне так считают. Ася нервно переступала на носках, боясь опереться на пятки, но её опасения оказались напрасными, о балете разговор, к счастью, не продолжился, и она, почувствовав, что опасность миновала, немного расслабилась.

Она с таким укором посмотрела на меня, что я умолк.

— Между нами давно что-то происходит, и я хочу быть честным с тобой. Нам будет хорошо вместе, обещаю.

— Я не этого боюсь, Роберт.

На сей раз Ася решила промолчать, теперь она была больно уязвлена подобным предложением. Что ж за вечер такой? Ей показалось, что она разговаривает с мужчиной, не имеющим ни малейшего представления не то чтоб об этике, но и о морали в целом. Что за немыслимая провинциальная открытость? Или перед ней просто-напросто неотёсанный мужлан, дорвавшийся до свободы вдалеке от семьи?

— Прости мне мою прямолинейность, но я не умею быть другим.

— А чего же?

— Как мило, разве я уже стала пригодна для развлечения пожилых командировочных кавалеров? — не удержавшись, сконфузилась Ася.

— Тише, тише, ты не умеешь быть вульгарной, так что зазря не старайся.

— Что мы будем вместе.

— Сколько вам лет, Евгений? — строго спросила Ася.

— Не помню, лет за сорок, или больше. А что?

— Разве это так страшно?

«Странный ответ», — подумала Ася, и, чтобы как-то сгладить возрастающую неловкость, она хотела было легко пошутить, так сказать в виде поощрения, но тут же передумала.

— А я почти вдвое моложе, — гордо вскинув подбородок, сказала Ася, — вас это не смущает?

Она подняла свои черные ресницы и печально поглядела на меня.

— Нисколько, — быстро ответил он, — нисколько, ты в этом не виновата, честное слово, так что своим возрастом особенно-то не гордись. Твой возраст не твоя заслуга, и не твоя добродетель. К тому же не зазнавайся. Возраст? Что такое возраст? Это быстро пройдёт, очень быстро, не успеешь и оглянуться. Двадцать плавно перетечёт в тридцать, тридцать гораздо быстрее превратится в сорок, ну а сорок стремительно обернётся в пятьдесят, ну и так далее. И ты даже не заметишь, как из непорочной девы превратишься в женщину-вамп. Сейчас кавалеры досаждают тебе своим вниманием, а ты от них отбиваешься, а потом они начнут отбиваться от тебя.

— Я знаю, я сама во всем виновата… я не сразу поняла, что наше чувство друг к другу так… так глубоко. А если мы будем встречаться, то оно станет еще глубже. В конце концов нам же будет труднее.

От этих простых слов у меня снова потеплело на сердце. Я глотнул воздуху, решив во что бы то ни стало уговорить ее.

«Странные рассуждения, очень странные рассуждения… — подумала Ася. — А он не так уж глуп, да и от застенчивости явно не умрёт. К тому же слишком красив. Это плохо, говорят, красивые мужчины увлечены исключительно своими потребностями. Почему же тогда я здесь стою? Я решила завести роман со стареющим, не умеющим себя вести ребёнком, или с циничным ловеласом? Нет- нет, и ни то и ни другое».

— Зачем вы мне это всё говорите, вы философ или вы сумасшедший? — она слегка надулась.

— Послушайте, Джин. А если я обещаю и поклянусь вам, что никогда не буду за вами ухаживать, никогда не буду говорить вам о любви, вы согласитесь помочь мне? Мне так нужна ваша помощь. Одному мне ничего не сделать.

— Мы можем вместе пообедать или поужинать?

— Вы ведь женаты. Разве вы способны заставить вашу жену страдать? — Ася попыталась заговорить тоном воспитательницы детского сада. — Я не хочу принимать в этом участие, не хочу чувствовать себя виноватой.

Мы долго молчали. Она недоверчиво смотрела на меня, то краснея, то бледнея, совсем растерявшись и не зная, на что решиться. И я поспешил воспользоваться моментом.

— Ты уже принимаешь, хочешь того или нет. Моя жена страдает целый год, с тех пор, как я впервые тебя увидел.

— Ведь это для вас такая удивительная возможность. Кажется, я на пороге очень важного открытия. Пойдемте и убедитесь сами.

— Вы должно быть точно сумасшедший? — нехотя подытожила она.

— Мы с тобой одинаковые, просто ты этого ещё не знаешь, и собственные желания для нас важнее всего. Ася, но ты можешь прямо сейчас отказаться от меня. Ты ведь не безмозглый телёнок в ожидании жертвоприношения, а взрослая чувствующая женщина. Откажись от будущего счастья, если сможешь.

Я порывисто вскочил и протянул ей руку. Поколебавшись с минуту, она медленно поднялась со скамьи.



«Это что за кривляния балаганного скомороха? Что он такое несёт? Будущее счастье… Самоуверенный, полоумный наглец со всеми признаками порочной опытности», — подумала Ася со злостью, но опять же не ушла. Он осторожно приблизил к ней своё лицо и рассеянно коснулся губами её щеки. Ася была и взбудоражена и разочарованна одновременно — быстро, мимолетно, но вполне ощутимо.

До фармакологического факультета было недалеко. Через десять минут мы уже пришли на место. Я провел Джин прямо в мою лабораторию и, вынув из маленького инкубатора одну из пробирок с культурой, выращенной на пробах, недавно привезенных Дьюти, поспешно протянул ей.

— Я должен просить прощения за поцелуй? — тихо и как-то естественно поинтересовался он. Ася не ответила, она только тяжело вздохнула, то ли из раздражения, то ли из сострадания к его странностям.

— Завтра я уезжаю и вернусь через две недели. Подумай, выбор за тобой, — он посмотрел на неё робко, застенчиво и белоснежно улыбнулся.

— Вот, — сказал я, — я получил бациллу. И культура растет довольно быстро. Вы не догадываетесь, что это?

— А теперь, закрой глаза — Ася продолжала непонимающе, не моргая на него смотреть, — закрой, прошу тебя, — она заинтригованно подчинилась и тут же почувствовала на своём лице его нежные, уверенные прикосновения, будто это было вполне естественно, и он имел на это право.

Весь этот разговор показался Асе Петровской до крайности неприличным, но ей почему-то вовсе не хотелось его прервать, прекратить, а затем обидеться, оскорбиться и быстро, по-девичьи, убежать, спрятаться, отгородиться от этого невозможного, возмутительного, но всё же такого притягательного провинциала. Спрятаться, чтобы всё как следует обдумать. Но как-то интуитивно Ася поняла, что размышления по этому поводу ей не помогут и всё будет именно так, как он говорит. И ещё ей показалось, что где-то в самых глубинах души её нисколько не смутила его откровенная простоватость, а возмущалась она по привычке. А может быть, в провинции именно так и ухаживают? Предельно честно, без ломания жизненных комедий, без ориентиров на совместное будущее, без пустой затуманенной лжи? А может быть, так лучше, и он знает, о чём говорит? Провинциал. Пусть будет провинциал. Ну и что? Какое непривычное слово, непривычное и несовместимое с её фантазиями.

Она покачала головой, но видно было, что она заинтересовалась: в ее больших темных глазах промелькнул вопрос.

Никогда прежде Асе Петровской не приходилось страдать обострённым желанием респектабельности, как многим столичным балетным примам, она об этом даже не задумывалась, и поэтому она заранее избавила себя от необходимости о чём-то там размышлять. В тот вечер что-то смутное и печально-нежное зашевелилось в слишком одиноком сердце Аси. Она не могла себе представить, к чему приведёт и чем закончится эта связь. Или им необыкновенно повезёт и это всё-таки будет любовь? Возможно, она будет недолгой, с неистовой постелью, истеричными выяснениями отношений после и одинокими рыданиями в ванной под шум льющейся воды. Быть может, они принесут друг другу много короткой искрящейся радости, а потом будут ужасно утомлены долгим жгучим стыдом за своё непозволительное безрассудство, и ещё непременно ложью. Да, ложью, всё равно придётся лгать, и они оба будут вымотаны ложью. Эти самые ложь и стыд заставят их бесконечно грустить и мучиться. На безоблачное счастье Ася Петровская как- то даже и не рассчитывала, ибо этот мужчина женат, а в любовных треугольниках счастья не бывает. Но кажется, именно тогда она уже поняла, что встретилась с чем-то, чего нельзя избежать, не удастся избежать, что встретила настоящего мужчину, мужчину, который будет ей это доказывать на протяжении всего времени, отпущенного для этой любви, каждый день и каждую ночь, до тех пор, пока они не расстанутся. Он выведет её из состояния полного эмоционального и физического безразличия к любви, от её фригидности не останется и следа. Возможно, это всего лишь её девичьи неукротимые фантазии, но Ася Петровская в тот же вечер почему-то решила, что определённо настало её время и теперь она познает любовь не только на сцене, но и в жизни.

Я поставил пробирку обратно в наполненную водою ванночку, взглянул на регулятор, и закрыл оцинкованную дверцу. Затем в самых простых словах объяснил, чего я хочу.

В течение двух недель Ася разрывалась между пресловутой девичьей гордостью и лёгким недовольством, что этот мужчина, едва открывшись, покинул её на столь длительный (по любовным меркам) срок. На протяжении всех этих четырнадцати дней едва она начинала думать о нём, как тут же к горлу подступал спазм, и оно становилось мокрым и хриплым. Тогда Ася представляла, как будет говорить с ним о музыке, — разумеется, если с ним вообще возможно об этом говорить, — представляла, как они вместе отправятся бродить по всем уголкам её детства, жившим в её воспоминаниях, представляла, как она наконец-то поделится с мужчиной своим одиночеством, и он её примет такой, какая она есть, без всяких поправок и оговорок. Ася жила в предчувствии этого обещанного удовольствия, словно маленький ребёнок в ожидании новогоднего сюрприза. Иногда она сгорала от нетерпения, а то вдруг делалась равнодушно-спокойной и говорила сама себе, что её совершенно не касаются нездоровые выходки случайного провинциала. Мало ли кто положил на неё глаз, ей-то что? Однако внутри не прекращала сверлить мозг фраза: «Я люблю свою жену», и это была не случайно обронённая реплика, а вполне сознательное заявление, предупреждение, что их будет трое. Да, их будет трое, и Ася не имела ни малейшего представления, кто в этом триптихе будет центральной фигурой, а кто боковыми, но предчувствовала, что очень скоро её благовоспитанность и устоявшаяся мораль будут безвозвратно попраны, если не сказать уничтожены. Она многократно обсуждала этот вопрос сама с собой, но не для принятия решения, а по большей части для соблюдения внутренних приличий, ибо решение было уже принято.

Щеки Джин запылали от восторга. Глубоко взволнованная, она оглядела комнату: ее блестящие глаза то останавливались на инкубаторе, то снова обращались ко мне. Сердце мое отчаянно колотилось. Чтобы скрыть свои чувства, я подошел к окну и, подняв вверх раму, впустил в комнату поток солнечного света. За окном по ярко-синему небу мчались курчавые облака. Я обернулся к Джин.

XLII

— Роберт, — медленно произнесла она. — Если я буду с вами работать… потому что я считаю вашу работу очень важной… обещаете ли вы честно держать свое слово?

Я купил два билета к морю, — слишком буднично, словно они были супругами со стажем, сказал Евгений по прошествии двух недель, — мы улетаем завтра на целых четыре дня.

— Как завтра? Вы с ума сошли? Но, я не могу завтра, — запротестовала почти оскорблённая Ася Петровская, — у меня же работа.

— Да, — сказал я.

— Попробуй договориться, — всё так же бесцветно продолжил он, — Асенька, работа — это повседневность, и это совсем не то, ради чего женщина может отказаться от живой настоящей радости.

Грудь ее приподнялась в тяжелом вздохе. Я смотрел на нее, а она, положив на стол свои учебники, сняла шляпу и принялась стягивать перчатки.

— Откуда вам знать наперёд, что женщина может и чего она не может? И вообще, что за дурацкие рассуждения? — злилась Ася, стыдясь этого разговора и саму себя за то, что принимала в нём участие. Её приводила в ужас его решительность и собственное послушание этому незнакомому человеку. Евгений приблизился и нежно поцеловал её в губы, она ощутила вкус его кожи и, как взрослая, зрелая женщина, почему-то сразу успокоилась, ей стало всё равно, что может случиться с ней и окружающим её миром. Как странно! Как странно его губы меняли для неё мир: они открывали Асе глаза и она на всё смотрела иначе. Почему этого не случалось с ней раньше?

— Отлично, — сказала она. — Начнем.

Ей нравился его запах, нравилось то, как он на неё смотрит. Это был не восторженный, не восхищенный мужской взгляд, какие ей доводилось ловить на себе, Евгений смотрел на неё с необыкновенной трогательной нежностью в сочетании с каким-то звериным желанием, отчего Ася с самой первой их встречи дрожала под этим долгим открытым взглядом. Никто и никогда прежде так не смотрел на Асю Петровскую. «Стоп-стоп, — тут же подумала Ася, благовоспитанная девушка-подросток, — а как же его жена?»

— Ваша жена… Что же будет потом?

5

— Потом, как говорится, суп с котом. Зачем об этом думать сейчас, потом и будем разбираться. Точнее, я буду расхлебывать. Я взрослый человек и более или менее представляю последствия каждого своего шага. И если я чего-то хочу по-настоящему, то никакие последствия меня не остановят. Когда я думаю о тебе, последствия не имеют значения, — напряжённо ответил он. Такая простодушная откровенность немного тронула Асю.

— И потом ты же ничем не рискуешь. Мужа у тебя нет, ты никого не обманываешь, стало быть, никто тебя не убьёт и не бросит. Самое худшее, что может случиться для тебя, это если ты меня не полюбишь, а я вдруг захочу на тебе жениться. Буду изводить тебя серьёзными разговорами, докучать тебе нытьём. Что может быть хуже мужчины-нытика? — с обречённой грустью рассуждал Евгений. — Нет-нет, ошибочка, для тебя это не самое худшее. Вот если ты в меня влюбишься, а я откажусь быть с тобой, тогда, пожалуй, тебе будет больно, принцесса. Или мы расстанемся любя друг друга. Не знаю, что и хуже. Кажется, я совсем запутался, но поверь мне, у нас с тобой будет достаточно времени, чтобы всё это прояснить.

И вот каждое утро по окончании лекции, вскоре после десяти часов, Джин приходила в мою лабораторию, где я уже сидел за работой, и, сняв с крючка за дверью халатик, надевала его и педантично принималась за дело на другом конце длинного стола. Мы обменивались лишь несколькими словами, иногда только улыбкой приветствия. Порой, углубившись в расчеты, я делал вид, будто и вовсе не заметил ее прихода, — такое равнодушие, казалось мне, скорее внушит ей спокойствие. Главное — что она была тут, и, когда я через некоторое время осторожно поднимал голову, я мог видеть сквозь строй бюреток в зажимах, как она с самым серьезным и сосредоточенным видом отмеряет и титрует жидкость, а потом делает соответствующую запись в потрепанном черном журнале.

— Какие-то у вас уж слишком пессимистичные прогнозы. А нельзя ли чего-нибудь более жизнеутверждающего?

Как я и предполагал, ее аккуратность, старание и тщательность явились для меня поистине неоценимой находкой — особенно если учесть, что надо было подготовить сотни предметных стекол для последующего просмотра под микроскопом. Работа была трудная, утомительная и опасная, ибо эти культуры на бульоне крайне заразны. Но Джин делала все так спокойно, уверенно и была настолько поглощена своим занятием, что сидела не поднимая головы и ни разу не допустила ошибки. Когда она чувствовала, что я смотрю на нее, она прерывала работу и молча, но так выразительно глядела на меня, что эти взгляды связывали нас еще теснее в нашей общей работе. Теплый весенний воздух вливался в нашу маленькую сумрачную комнатку сквозь широко открытое окно, принося с собой приглушенные звуки внешнего мира, — шум транспорта, пароходные гудки, завывания далекой шарманки. Присутствие Джин, такой спокойной и сдержанной, необычайно вдохновляло меня.

— Разумеется, можно. Заказывай, моя принцесса. Как ты хочешь?

«Ничего я не хочу, — разгорячённо подумала взвинченная Ася, — и ни за что не соглашусь с ним поехать». Но… но она, как обычная женщина с противоположными желаниями, которым можно найти как психологические, так и непсихологические объяснения, и захотела и согласилась. И они поехали…

В час дня мы устраивали перерыв на завтрак. Хотя поблизости было два-три отличных кафе, было куда проще, приятнее и дешевле есть в лаборатории. Мы объединяли свои денежные ресурсы, и Джин каждый день по дороге с вокзала заходила на рынок и покупала всякую снедь. Подержав три минуты руки в растворе сулемы — мера предосторожности, на которой я совершенно категорически настаивал, — мы усаживались на подоконник и, покачивая на коленях тарелку, наслаждались завтраком на свежем воздухе. В пасмурные и холодные дни мы ели суп, подогретый на бунзеновской горелке. Но обычно наша трапеза состояла из свежих лепешек, нескольких кусочков колбасы и дэнлопского сыра, а затем — яблоки или кулечек вишен на десерт. Во дворе, куда выходило наше окно, жил черный дрозд, который регулярно каждый день являлся к нам полакомиться. Увидев, что мы едим вишни, он садился к Джин на руку и в предвкушении пиршества заливался радостной трелью.

…Они ехали в запылённом чахлом автобусе среди шумного скопления машин вдоль извилистого морского побережья с пальмами. Вечернее пунцово-гранатовое низкое солнце, едва коснувшись горизонта, дотронувшись до зеркально-струящегося моря, неуловимо неуклонно ускользало. Нежно-зелёное безоблачное, ещё светлое небо было уже едва подёрнуто сиреневым шёлком, извещающим о скорейшем приближении заката. По правую руку темнели гребни гор, вершины которых были затянуты лиловыми расползающимися облаками. Извивы петляющей дороги ярко пестрели диким виноградом, рододендронами и акациями. Дорога то расширялась, обнажая небольшие окрестные селения с разноцветными черепичными, словно игрушечными крышами, то сужалась и морщилась, превращаясь в узенький чулок, и чуть ли не сталкивала автобус в море, то заставляла Асю Петровскую, привыкшую к серому, унылому, нескончаемому дождю, зажмуривать глаза от такого неожиданного неистовства радостных южных красок.

На седьмой день нашей совместной работы, когда мы молча трудились, я услышал чьи-то шаги и обернулся. На пороге стоял профессор Чэллис; сгорбленный, в наглухо застегнутом выцветшем сюртуке, он теребил свои седые усы и, прищурившись, смотрел на нас.

Евгений сидел рядом с Асей. Он не смотрел на неё, не обнимал, как полагается свежеиспечённому кавалеру, даже не держал её за руку, он казался Асе возмутительно равнодушным, и она не понимала почему. Она расценила его сдержанность как чёрствость и несколько раз спросила себя, что же она здесь делает, — здесь, рядом с этим мужчиной, который через час или около того станет её любовником, а она при этом совершенно ничего не чувствует.

— Я решил заглянуть к вам, Роберт, — сказал он, — посмотреть, как у вас идут дела.

В огромном холе отеля Ася вдруг опомнилась, встрепенулась, растерялась, смутилась собственного легкомыслия и категорически отказалась подходить к стойке, спрятавшись, как дикарка, за мраморную колонну, опасаясь непонятно чьего осуждения. Однако её тревоги были напрасны, никому в отеле не было дело до Аси Петровской и Евгения Васильева. Им выдали ключи, не задавая никаких вопросов, коридорный донёс её чемодан и его сумку, открыл номер и незаметно исчез, притворив за собой дверь. Они наконец- то остались одни. Номер оказался небольшим, но очень милым, в светлых тонах, с огромным окном во всю стену, выходящим на море, и кроватью, занимающей почти всё свободное пространство. Ася не понимала, что ей дальше делать и, чтобы не стоять вжавшись в стенку, она одёрнула прозрачную штору и вышла на балкон. Уже совсем стемнело, и моря не было видно, лишь слышалось его непрерывное шуршание со всех сторон, и оно завораживало, лёгкий ветерок тут же завозился в Асиных волосах, которые в ту пору были всё того же ярко-рыжего, почти огненного цвета.

— Тебе белого или красного? — Евгений стоял рядом с ней, сейчас он выглядел напряжённым, но довольным. Ася, впервые оторвавшись от сцены, карьеры, изматывающей театральной суеты, увидела, как он красив. Почему же она прежде не видела его подтянутого мускулистого тела, непослушных льняных волос, спадающих на загорелое почти мальчишеское лицо, как она могла не замечать этих глаз цвета моря, только более тёплых и глубоких. Он выглядел соблазнительно, и Асе от этого почему-то стало больно и стыдно, её сердце со сладостным страхом завозилось под рёбрами. «Что же теперь будет? — лениво проносилось в голове у Аси, — только бы пронесло. Нет, поздно, не пронесёт. Ещё ничего не было, а я трепещу, как осиновый лист, что же со мной станет после ночи любви?»

Я тотчас вскочил и представил его Джин; он по-старинному, церемонно поклонился ей. Я видел, что он удивлен и, хотя слишком хорошо воспитан, чтобы это выказать, сгорает от любопытства, не зная, как отнестись к такому содружеству. Однако вскоре я понял, что Джин понравилась ему, ибо он с улыбкой подмигнул мне:

— Здесь неподалёку есть рынок. Пока он не закрылся, я пойду куплю на ужин местного сыра, помидоров, — очень просто, почти по-семейному сказал Евгений, — а ты пока располагайся, распаковывайся. Но если хочешь, пойдём вместе.

— В научной работе иметь толкового помощника, Роберт, — это уже наполовину выиграть сражение.

«Вместе, — подумала Ася, — как странно и как просто он сказал „вместе“». Она с мужчинами работала в паре, иногда проводила ночи, но вот так взять и пойти на базар за помидорами…

— Я, пожалуй, останусь в номере, приму душ с дороги.

Он усмехнулся, словно сказал удачную шутку, затем принялся бродить по комнате, осторожно взбалтывал культуры, рассматривал предметные стекла, заглядывал в наши записи — и все это молча, но со спокойным одобрением, волновавшим нас куда больше любых слов.

Когда он вернулся с рынка, нагруженный какими-то авоськами с южными помидорами, сыром и вином, луна взошла уже высоко, холодно всматриваясь в стальную темноту ночи. Ася в это время дрожащими руками раскладывала свои множественные дамские принадлежности в ванной комнате. Она до смерти боялась, но ждала предстоящей любви. Евгений как будто понял это. Он вошёл в ванную, взял Асю за руку и повёл в комнату. Осторожно притянул её к себе, взял её лицо в свои руки и стал нежно покрывать поцелуями щёки, лоб, подбородок, совсем позабыв про губы. Ася чувствовала его на плечах, на шее, на висках, она почти изнывала от нетерпения и уже собралась сама перейти в наступление, но тут он наконец-то вспомнил, отыскал её губы своими, и их дыхания перемешались, их тела мгновенно переплелись в белоснежном сатиновом ложе для новобрачных. Ася лишь мельком успела заметить, как высокая непроницаемая луна ускользнула от её глаз куда-то в темноту, исчезла, разбилась, разлетелась на части или попросту потерялась из виду. И она вслед за луной, почти умирая или теряя сознание в каком-то предсмертном огненном блаженстве, в душном дурмане нарастающих поцелуев, окончательно растворилась в синеватом блеске его горящих, темнеющих глаз…

Проведя доскональнейшее обследование наших трудов, он повернулся и поглядел на нас.

Заложив костистые руки за голову, Ася сидела в плетёном шезлонге на пляже под неистово-белыми лучами, столь обычными в это время года, и не сопротивлялась, потому что у неё не было сил. В сине-голубой дали покачивались крохотные судёнышки с белыми парусами, словно далекие несбывшиеся мечты, а безжалостное солнце протыкало их насквозь своими красными острыми пиками и далее вонзалось в прохладную воду. Утомлённая бессонными ночами, Ася ненадолго задремала, погрузилась в пустоту, в небытие, а открыв глаза, наткнулась взглядом всё на то же море. Только теперь ей показалось, что от его невозможно-синего, ослепительного света веяло чем-то давно позабытым, очень важным и светлым, очень настоящим, из детства, чем-то давно исчезнувшем в повседневной сутолоке жизни, а сейчас вдруг остро напомнившим о себе, то ли о блаженном запахе свежескошенной травы вперемешку с городским теплом раскалённого асфальта, то ли об утренних рассветах летних каникул с настежь распахнутым окном и жужжанием над ухом надоедливых ночных комаров, — словом, о банальном счастье, с его наивной безмятежностью, которое и есть самое настоящее.

— Я добуду вам еще и другие пробы, из разных районов… с континента… там меня все еще немного ценят. — Он умолк и протянул нам руки: — Работайте, работайте дальше. Не обращайте внимания на такое ископаемое, как я. Дерзайте!

От этих завораживающих, сулящих покой и наслаждение запахов глаза Аси сверкали на августовском солнце лихорадочным блеском. Евгений лежал рядом на песке, не глядя на неё, уткнувшись лицом в полотенце. Ася рассеянно залюбовалась на его затылок цвета льна и почувствовала лёгкий приступ раздражения, не сумев осознать, что именно её так задело. Ей хотелось влезть в этот его затылок и прочитать его мысли. О чём он думает? Что вообще в его голове, до которой можно легко дотянуться рукой и дотронуться? Да, сейчас можно дотронуться, но этому вот-вот придёт конец, это закончится слишком скоро, и она не сможет обнимать его спящего и такого беззащитного. Думает ли он о том, что через тридцать два часа им предстоит расстаться, вернуться в свои привычные жизни и как это будет?

Но что значили эти слова по сравнению с тем живым огоньком, который теперь сверкал в его глазах.

Она вдруг поняла, почему на людях он не оказывает ей должных знаков внимания, тщеславно не обнимает при всех, не трётся щекой об её руку или плечо — в общем, не устраивает показательных ласк на виду, а ведёт себя более чем сдержанно. Ну, во-первых, здраво рассудила Ася Петровская, откровенная любовная прилюдная суета, это не слишком деликатно по отношению к окружающим людям, которым это может быть совершенно неинтересно, и, во-вторых, дальше этого многообещающего, довольно подробного и неуместного в обществе пыла, скорее всего, дело не идёт, не может идти, не способно идти и доставлять удовольствие. Чем активнее афишируется любовь, тем больше люди лгут и себе и другим, показывая, как им хорошо вместе. Пришло ясное осознание, чем выше внутренний трепет от обладания друг другом, тем тщательнее это скрывается на людях. По-настоящему счастливые, довольные любовники стараются не смотреть друг на друга, опасаются прикосновений, а от случайно встретившихся взглядов они краснеют, почтительно отводят глаза, приходят в растерянность и замешательство и поскорее отскакивают друг от друга в ожидании очередной пылкой встречи, их сокровенной тайны за семью печатями.

С тех пор он постоянно навещал нас — частенько заходил во время завтрака и приносил не только обещанные пробы, но не раз что-нибудь вкусное. Усевшись на стул, он ставил палку между колен и, опершись трясущимися руками на ее костяную рукоятку, смотрел из-под косматых бровей, как мы уписываем мясной пирог или страсбургский паштет, — глаза его при этом весело поблескивали. Он все больше привязывался к Джин и относился к ней с поистине рыцарским вниманием и учтивостью, что не мешало ему, однако, порой добродушно, совсем по-мальчишески, подтрунивать над ней. Он никогда не завтракал с нами, но, если Джин варила кофе, соглашался выпить чашечку и, испросив ее разрешения с той особой любезностью, с какою он по отношению к ней держался, не спеша потягивал ароматный напиток, покуривая небольшую сигару, что он изредка себе позволял. Следя за голубыми спиралями дыма, расплывавшимися вверху, он рассказывал нам о своей молодости, о жизни в Париже, где он учился и занимался научной работой в Сорбонне под руководством знаменитого Дюкло.

— Хорошая погода, — глядя на льняной вихрастый затылок, сказала Ася светским сухим тоном недовольной женщины. Он ловко повернулся к ней лицом, поднялся на локте и заулыбался совсем по-мальчишески открыто. Она посмотрела на его согнутую руку, которая вот уже несколько дней и ночей принадлежит ей, и только ей, и с плохо скрываемым отчаянием подумала о том, как скоро эта самая рука примется ласкать другую женщину, а она, Ася, останется позади. В её глазах вспыхнули злые искры.

— Асенька, ты, правда, хочешь поговорить о погоде?

— У меня не было тогда денег, — с усмешкой заметил он, рассказав нам, как однажды провел воскресенье в Барбизоне. — Нет у меня их и теперь. Но я всегда был счастлив от того, что посвятил себя делу, равного которому нет в целом мире.

От нараставшего внутреннего напряжения, она издала слабый нервный смешок, кривая ухмылка пробежала по её припухшим губам. Он внимательно посмотрел на неё, сощурив озабоченные и преданные глаза.

Когда он ушел. Джин глубоко вздохнула. Глаза ее сияли.

— У тебя красивый ровный загар, твоя жена останется довольна. Или это недозволенная тема?

Зачем, ну зачем она упомянула вслух другую женщину, его жену, какой чёрт в неё вселился и тянул за язык? Конечно, это верх глупости. Почему ей вдруг захотелось выглядеть в его глазах циничной? Ася почувствовала, что за этим вызовом, за этим фальшивым цинизмом она пытается спрятать свои приступы внутренней паники и ревности…

— Какой он милый, Роберт! Большой человек… Мне он так нравится.

…Бежевое зеркальное солнце теперь обошло отель и расположилось с другой его стороны. Разогретый за день балкон покрылся мягкой тенью. Снаружи доносились голоса и смех толпы отдыхающих, там с утра до вечера происходило счастливое опьянение, забвение благоразумия, наслаждение каждым днем, свойственное многим прибрежным южным городам. Даже старики, отбросив сросшуюся с ними угрюмость и благопристойное занудство, как лягушачью кожу, здесь позволяли себе лишнего, даже свежеиспеченные богатеи умели ненадолго забыть о барышах и воспользовались простотой южных нравов.

— Если я могу быть тут судьей, по-моему, вы ему тоже нравитесь. — Я криво улыбнулся. — Но как бы отнеслись к нему ваши родители?

Разморённая дневным солнцем, Ася лежала на широкой подвенечно-белой кровати, раскидав руки в разные стороны, и смотрела на свет божий через раздвинутую дверь балкона. С прикроватной тумбочки до неё долетал аромат мимозы. Старательно на все голоса стрекотал многоголосый хор сверчков. На маленьком балконном столике в стеклянной вазочке стояли какие-то разноцветные фрукты, над ними небольшим роем вились осы, и далее сквозь лёгкую ткань занавески, покачивающуюся от слабого ветра, празднично зеленело море.

Она потупилась.

Ася вновь подумала о возвращении в прежнюю полнозвучную, как ей раньше казалось, жизнь и загрустила оттого, что в отсутствии его льняных волос на соседней подушке всё это полнозвучие выглядело бы теперь до крайности нелепым и бессмысленным. Она не хотела об этом рассуждать сейчас, но какой-то задней, туманной извилистой мыслью всё-таки подумала о расставании. Хотелось захлюпать носом, похныкать, пожаловаться. Интересно, а что он будет делать после этого странного отпуска, который вот-вот закончится? Предложит ли ей попытаться быть вместе, или они банально расстанутся и он больше никогда не будет ей принадлежать целиком? Он как ни в чём ни бывало вернётся в свою семью, к любящей жене, чтобы потом навещать её, Асю, от случая к случаю? Нет-нет, этого не может быть, она слишком хороша для подобной участи, она не заслуживает такой безликой, пошлой предсказуемости. В глазах Аси стояли слёзы, в лице промелькнула боль, образовав неприглядные крохотные складочки вокруг рта. Всё мгновенно представилось в мрачном свете. Сейчас, когда он был рядом на расстоянии вытянутой руки, расставание казалось невозможным, немыслимым, кощунственным и даже несправедливым по отношению к ней. Как же это так получилось, что она, Ася Петровская, позволила сбить себя с ног урагану, прилетевшему неведомо откуда… из захолустной Алексеевки?

— Давайте работать.

— Что ты будешь делать, когда мы вернёмся? — она зачем-то спросила, посмотрев на него в упор взглядом хищной птицы, — Станешь так же обнимать свою жену?

— Ася, женщина с претензиями выглядит до тошноты банально.

— Я не люблю тебя, — с дурацкой гордостью зачем-то соврала Ася, толком и не поняв зачем. Возможно, ей безотчётно захотелось разозлить Евгения, уколоть его любым способом, вывести из равновесия, сделать ему больно или просто спровоцировать его на какой-нибудь неприятный, но необходимый откровенный разговор между мужчиной и женщиной, проще сказать, ей хотелось выяснить отношения.

К этому времени из многочисленных молочных проб мы получили в чистом виде грамм-отрицательный организм, в котором я признал бациллу, открытую датским ученым Бангом и названную его именем, — он доказал, что она является причиной жестокой болезни, поражающей рогатый скот и широко распространенной во всем мире. Значит, эта же бацилла вызвала эпидемию среди коров в нашей местности. На основании сделанных мною вычислений мы установили, что около тридцати пяти процентов рогатого скота, не считая овец, коз и прочих домашних животных, являются носителями этого микроба, который мы вывели в больших количествах в специальной бульонной среде.

— Это не страшно, это женщине можно простить, — сказал Евгений, откупоривая штопором очередную запотевшую бутылку.

— А чего простить нельзя?

Мы получили также в чистом виде Брюсовского возбудителя мальтийской лихорадки из тех проб, которые во время моего пребывания в Далнейрской больнице я, естественно, брал у больных, пострадавших от эпидемии так называемой инфлюэнцы; нам во многих случаях удалось также получить его из проб крови, недавно взятых у разных людей и принесенных нам профессором Чэллисом. Таким образом, мы имели теперь возможность сравнить эти два организма — тот, что был найден у животных, и тот, что был найден у человека, — проанализировать их различные реакции и выяснить, нет ли между ними сходства.

— Простить можно почти всё, — он хотел быть любезно равнодушным, но Ася видела по его усилиям задушить бутылку белого вина, что он не так спокоен, как хочет казаться.

— Что значит «почти»? Договаривай, уж если начал.

Опыты, которые мы проводили, были чрезвычайно сложны, и сначала трудно было даже оценить их значение. Но, по мере того как один положительный результат подтверждался другим, у нас возникло предположение — основанное сначала на догадке, а потом подкрепленное солидными доказательствами, — которое поистине ошеломило нас. Поняв, какой из этого напрашивается вывод, мы недоверчиво уставились друг на друга.

— Асенька, женщину нельзя простить, если она совершила один-единственный страшный грех. А именно: взяла и растолстела, подурнела, стала непривлекательной. Трудно отыскать такого змея, у которого возникнет отчаянное желание искушать расплывшуюся Еву. Вот это-то как раз мужчине или змею, не важно кому, понять и простить сложно, всё остальное с большими или меньшими переживаниями или потерями, но всё-таки прощается.

От этого странного, не вполне нормального, но довольно откровенного ответа Ася почувствовала неприятное головокружение в сочетании с лёгкой неприязнью к этому мужчине. Она прекрасно понимала, что крутящийся у неё в голове волчок противоположных мыслей соткёт плотную канву отношений, настолько плотную, что распутать, распустить, переделать узор будет невозможно. Её мысли, снова и снова путались, она не поняла, сколько правды в его словах, а сколько цинизма, было ли это дурной мужланской шуткой, или он только что пожаловался ей на свою жену? А что если это и есть тот самый неприятный разговор, на который она только что так откровенно напрашивалась?

— Не может быть, — медленно сказал я. — Это просто невозможно.

Однако Ася сразу заметно успокоилась, как и полагается любой подозрительной женщине, после нелестных отзывов о мнимой сопернице. Ревность её как будто поутихла, но продолжать далее эту тему она не осмелилась, не хватило духу. Вновь начались нескончаемые объятия. Очень скоро сквозь окно закраснел очередной закат, их совместный закат. С каждым днём проведённым вместе, с каждым новым разом его поцелуи делались ещё слаще и нежнее, и как-то привычнее. Его губы, его дыхание пахли мёдом, и как будто лимоном. Евгений гладил её обожжённую дневным солнцем спину, мягко и бережно, едва касаясь кончиками пальцев. Комната быстро пропиталась нежностью. Ася Петровская вытянулась и забылась, наслаждаясь и вздрагивая от удовольствия, ей казалось, будто прежде она не знала других мужских объятий. Она почувствовала себя юной сабинянкой, без памяти влюбившейся в своего необузданного, безжалостного, дикого, вероломного варвара-похитителя, — сабинянкой, влюбившейся ненасытно трудной любовью. А вся эта радуга, калейдоскоп, физическое кружение взвихрённых чувств, все эти проделки ангела или дьявола или естественное течение банальной жизни слишком скоро обернутся для неё чем-то ужасным. Она даже не пыталась понять, чем именно. Всё это будет позже, потом. А сейчас, сейчас она пребывала в блаженстве, и ей было даже не жаль своих принципов, полнокровных основ, которые она променяла на все эти сине-зелёные вечера, на нежно-розовые утренние пробуждения в их любовном пристанище, на бессонные ночи, делавшие их обессиленными к рассвету. Сейчас ей было удивительно хорошо, именно так, как он и обещал, однако неумолимо приближался час отъезда…

— Нет, может быть, — вполне логично возразила Джин. — И вполне возможно.

Я обеими руками сжал голову — на этот раз меня раздражала ее спокойная прямолинейность. Доктор Мейзерс допоздна задержал меня накануне — вообще он стал возлагать на меня все больше обязанностей, — и это двойное напряжение начинало сказываться на мне.

XLIII

Евгения, я, разумеется, не настаиваю, но, — старый Кантор намеренно сделал внушительную паузу, — но вы ничего не хотите мне рассказать? Ведь ЭТО вас сильно терзает, не так ли?

— Ради бога, — взмолился я, — только не будем ничего предрекать заранее. Нам еще предстоит работать не одну неделю, прежде чем мы подойдем к последнему опыту с антигеном.

Евгения нисколько не удивилась этой просьбе, не испугалась, однако довольно странно на него посмотрела и промолчала.

— Мне кажется, Евгения, вы в достаточной мере обладаете здравым смыслом, — он решил попытать удачу и рискнуть. Голос его звучал дружелюбно и по-отечески спокойно.

Но доказательства продолжали накапливаться, и через три месяца, по мере того как мы приближались к решающему опыту, глубокое, все возрастающее волнение охватило нас. Нервы у нас были напряжены до крайности, а надо ждать несколько часов, чтобы завершился процесс агглютинации, и, поскольку вовсе не обязательно было сидеть в лаборатории, мы на часок-другой уезжали за город, куда-нибудь в окрестности Уинтона.

— Да, вы обо всем догадались, и я не буду отрицать, потому что слишком от всего этого замучилась. Да, это я убила Милену Соловьёву и чуть-чуть не угробила Асю Петровскую, — когда она говорила всё это, лицо её, как ни странно, выражало непостижимую смесь усталости и скуки.

— Только, понимаете, какое дело, Милена здесь совершенно ни при чём, она умерла чисто случайно, по ошибке. Я целилась не в неё, яд предназначался для Петровской.

— То есть вы хотите сказать, что убили человека по ошибке? — спросил старый Кантор, нарочно делая ударение на слове «убили», и девушка послушно закивала головой.

Никакого мотоцикла у нас, конечно, не было, так как даже Люк не подозревал о том, что мы работаем вместе, но к нашим услугам был трамвай, который за двадцать минут доставлял нас в наше излюбленное местечко, на Лонгкрэг-хилл — поросшую лесом гору, которую еще не успели застроить и откуда открывался вид на реку. Здесь мы садились на мшистый камень и смотрели, как паромы и крошечные пароходики с большущим гребным колесом курсируют вверх и вниз по широкой реке, а далеко внизу, у нас под ногами, раскинулся город, затянутый золотистой дымкой, — лишь блеск купола или тонкого шпиля обнаруживал его. Говорили мы главным образом о встававших перед нами проблемах и с волнением и надеждой обсуждали возможность успеха. Иной раз, утомленный и словно завороженный очарованием минуты, я ложился на спину, закрывал глаза и, как истый провинциал, начинал мечтать: я мечтал вслух о Сорбонне, которую так живо обрисовал нам Чэллис, мечтал о жизни во имя чистой науки, о беспрепятственной возможности исследовать и дерзать.

— Пожалуйста, Евгения, прошу вас, очень прошу, расскажите обо всём подробнее.

Верный своему обещанию, которое мне нелегко было выполнять, я ни разу не заговорил с Джин о любви. Понимая ее сомнения и то, что ей пришлось ради меня заглушить в себе голос совести, я решил доказать ей, как необоснованны ее подозрения, — доказать, что она может всецело довериться мне. Только так я мог оправдать себя в ее глазах и в своих собственных.

— Много лет назад мой отец бросил мою мать и меня ради этой самой Аси Петровской. Он от нас отказался, отрёкся ради неё, понимаете?

— Кажется, теперь понимаю.

Когда наступил решающий день, мы поставили последнюю партию пробирок для агглютинации и ушли. Это был четверг, последний день июня, и погода выдалась чудеснейшая; мы чуть ли не боялись того, что ждало нас по возвращении, и не спешили уезжать с горы. Пока мы там сидели, маленький пароходик далеко внизу отправился в свой вечерний рейс к островам в устье реки, на палубе его можно было различить крошечные фигурки немцев-оркестрантов. Они играли вальс Штрауса. Пароходик с трепещущими на ветру флагами, вспенивая воду гребным колесом, весело проплыл вниз по реке и исчез из виду. Однако до нас еще долго доносились звуки мелодии, еле уловимые, но такие сладостные и нежные, как ласка. Блаженный миг! Я не смел взглянуть на мою спутницу, но внезапно со всею ясностью почувствовал, что треволнения этих дней, когда мы работали бок о бок, почти помимо моей воли углубили и закрепили наши отношения. И я понял, что она вошла в мою жизнь как неотъемлемая ее частица.

— Потом они, ясное дело, расстались, но наша тихая счастливая жизнь была уже разломана, её уже не существовало. Моя мама не смогла этого пережить. А как вы догадались, что это я её пыталась отравить?

— Я не догадался, Евгения, я понял, а это разные вещи. Конечно, у меня нет никаких формальных доказательств, а всего лишь наблюдения, логические рассуждения, умозаключения, если хотите, интуиция. Я попытался разговорить Асю Николаевну, но она решительно не пожелала отвечать на мои вопросы, объяснив это сугубо личными причинами. Но тем не менее после разговора с ней я не выявил ничего конкретного, но понял, что она всё знала о вас, Евгения. Ася, скорее всего, не хотела, чтобы этот инцидент имел для вас печальные последствия. Да-да, она была прекрасно осведомлена о том, кто вы и чья вы дочь. Вероятно, вы похожи на своего отца.

Мы решили, что пора идти. В этот вечер у меня не было приема, а Джин ввиду важности события устроилась так, чтобы задержаться в Уинтоне до восьми часов.

— Да, похожи. И фамилия у нас одна, и ещё мама назвала меня его именем, потому что была очень влюблена. Знаете, — доверительно начала девушка, — даже если бы вы ничего не поняли, я ведь всё равно пришла и сама вам всё рассказала. Жить с этим невозможно. Чувство вины — это самая настоящая пытка. А люди говорят, если повинишься, то легче станет. Вот я и решилась облегчиться.

Пробило пять часов, когда мы добрались до нашей маленькой лаборатории. Сейчас или никогда! Я подошел к термостату и, открыв дверцу, жестом велел моей помощнице вынуть штатив с пробирками. В этом штативе было двадцать четыре пробирки, и в каждой — жидкость, абсолютно прозрачная несколько часов назад, но сейчас, если опыт удался, в ней должны были появиться хлопья осадка. Затаив дыхание, я с тревогой следил, как Джин вынимала штатив. И, увидев его, ахнул.

Про стыд, страх, злость, полностью перекроившие её девичий мир, сделавшие его кошмарно-сумрачным, Женя вслух говорить не стала. Она их боялась, потому что они, словно ядовитые змеи, ползали у неё внутри сами по себе и не подчинялись её воли. Она даже не смела себе представить печальные последствия разгула этих неукротимых внутренних чудовищ. Ей не терпелось поскорее всё рассказать об отравлении, а там — будь что будет, там пусть её сажают в тюрьму, и делу конец.

— Итак, вы решили отравить Петровскую. Чем отравить, Евгения? Вы что, хорошо знакомы с токсикологией?

В каждой пробирке белел осадок. Я не мог говорить. Охваченный внезапной слабостью, я присел на кожаную кушетку, тогда как Джин, изменившись в лице и все еще держа в руках штатив с пробирками, не мигая, глядела на меня.

— Нет, совсем незнакома. Я не стала заморачиваться с фармакологическими справочниками, да я бы в них всё равно ничего и не поняла, латыни-то я ведь не знаю. В наше время совсем не обязательно собственноручно готовить синильную кислоту, в наше время отравить человека можно чем угодно, потому что вокруг одни яды.

— Неужели? А я и не знал.

Значит, это правда: два организма, которые двадцать один год считались самостоятельно существующими и никак друг с другом не связанными, на самом деле являлись одной и той же бациллой! Да, я доказал это. Идентичность их подтверждена морфологически, культурой и опытами агглютинации. Значит, болезнь, широко распространенная среди скота, легко передается людям не только при непосредственном соприкосновении, но и через молоко, масло, сыр и все виды молочных продуктов. Банговская болезнь животных, мальтийская лихорадка Брюса и эпидемия «инфлуэнцы» — все это одно и то же и все обязано своим происхождением одной и той же бацилле, которую мы культивировали здесь, в лаборатории. Голова у меня кружилась, я прикрыл глаза. Мы установили наличие новой инфекции у человека и нашли возбудителя этой инфекции, вызывающего не какое-нибудь малозначительное местное заболевание, а серьезную болезнь, порождающую сильнейшие вспышки эпидемии, равно как и длительное недомогание при более слабой и хронической формах, — болезнь, насчитывающую сотни тысяч жертв во всех странах мира. При мысли об этом у меня сдавило горло. Подобно Кортесу[5], остановившемуся на вершине горы, я вдруг с поразительной ясностью увидел наше открытие во всем его значении.

— Отравить, к примеру, можно хлоркой, а ещё лучше ацетоном, жидкостью для снятия лака, у них приятный запах, и если подмешать в алкоголь, то совсем незаметно, — в её голосе появилась сталь, а выражение глаз сделалось безжалостным. — Но дело в том, что Петровская на работе кроме кофе ничего не пьет. Какой уж там алкоголь. А вне работы мы с ней не общались. Поэтому кофе и только кофе. Сначала я решила приготовить бертолетову соль. В домашних условиях это не так уж сложно, достаточно коробки спичек или какого-нибудь отбеливателя, но был бы слишком явный запах, и пришлось отмести эту затею. Поэтому поступила предельно просто: нашла компанию по уничтожению грызунов, попросила яд, предназначающийся крысам. Она ведь и есть крыса, раз чужого мужа скрысила. Моя просьба не вызвала ни у кого ни малейшего интереса. Продавец равнодушно спросил, много ли крыс, я ответила, что одна, но очень живучая, он дал мне пакетик с порошком, сказав, что отрава обладает почти мгновенным эффектом. Мне хотелось разузнать, причиняет ли она боль и противна ли она на вкус, но я побоялась, что это вызовет у него подозрения.

— Что было потом? — болезненно скривившись от такого чудовищного откровения юной девушки, спросил старый Кантор.

Наконец Джин нарушила молчание.

Женя сидела, как ни в чём не бывало, с видом прилежной ученицы, отвечающий урок старому профессору, так что у Петра Кантора глаза затуманились плотной пеленой гнева. Оказывается, эта девочка настолько была щепетильна в вопросах чужой нравственности, что на какое-то время позабыла о своей собственной.

— Дома я распечатала этот порошок и долго принюхивалась. Мне показалось, что я уловила слабый запах цикория, и тогда я подумала, что надо попробовать смешать его с кофе. Так я и сделала, сварила кофе в турке, добавила немного порошка, перемешала и, что самое главное — вся эта белая смертельная пыль плохо растворилась в кофе. Немного изменился цвет, и я подумала, если добавить молока, будет то, что надо.

— Это замечательно, — тихо сказала она. — Ах, Роберт, теперь можно все опубликовать.

И я стала ходить по пятам за Петровской и поджидать, когда же она будет пить кофе с молоком. Всё было напрасно, я караулила её на каждом углу, я знала, что она выпивает ежедневно пять-шесть чашек кофе, то чёрного, то с молоком. Петровская, как выяснилось, пила кофе везде: и в балетном классе, и в своём кабинете, и в буфете, и на сцене, и в зрительном зале — словом, везде, но она редко выпускала чашку из рук, пока не выпьет до дна. Я даже слышала, как она сама однажды, говорила Софье Павловне Романовской, что утром она пьёт кофе, чтобы проснуться, днём, чтобы взбодриться, а ночью — чтобы уснуть.

Я покачал головой. Передо мной в ярком свете встало еще более чудесное видение. Стараясь умерить прилив восторга и держаться скромно и с достоинством, как и подобает ученому, я сказал:

Вообще, интересно наблюдать за человеком, когда он об этом не догадывается. Я продолжала выжидать удобного момента, когда она поставит чашку куда-нибудь и ненадолго отвлечётся. Порошок у меня всегда был при себе. Наливала она себе кофе либо из колбы в кабинете, либо для неё заваривала буфетчица Ивета Георгиевна. Петровская выпивала содержимое и лишь потом отставляла в сторону пустую чашку.

— Мы открыли болезнь. И бациллу, являющуюся первопричиной этой болезни. Теперь мы должны приготовить вакцину, которая будет излечивать от нее. Вот когда мы получим такую вакцину, тогда нашу работу можно будет считать завершенной.

Но в тот злополучный день, когда прогоняли генеральную репетицию, вернее, перед самым её прогоном, в театре творилась страшная суета, настоящая свалка. Все носились как ошпаренные. Петровская как всегда умничала, говорила какие-то там последние наставления, и в этот самый момент Софья Павловна как раз и принесла ей кофе, и к тому же с молоком. Но Ася речь свою прерывать, само собой, не стала, она только отставила чашку в сторону и во всю продолжала наставлять дальше. Я поняла, что таким стечением обстоятельств грех не воспользоваться. Мой час настал. Все её слушали, все были взволнованны, на меня никто не обращал внимания, и ни за что бы не обратил, в этот момент я и подмешала порошок. Дальше всё поплыло, как в тумане, перед моими глазами всё перемешалось и слилось: спины, пачки, лица, руки, движения, прожекторы. Я не понимала, что происходит вокруг, где чашка с отравой, где Петровская, когда мой выход. Я словно беспамятствовала, вроде бы меня тошнило, бил озноб, сознание прояснилось только, когда Милена посреди своей партии рухнула на пол и замерла, а вскоре кто-то издал страшный вопль, и музыка затихла. Понимаете, что произошло?

Это была чудесная, ослепительно прекрасная перспектива. Глаза Джин загорелись.

— Так что же произошло Евгения?

— Выходит, что Милена выпила кофе, который предназначался Петровской. Вот что произошло. Мне кажется, с того дня прошла целая вечность. Милена умерла, а Петровская осталась невредимой. И мне пришлось начать всё сначала.

— Надо позвонить профессору Чэллису.

Она замолчала. Неожиданный приступ меланхолии овладел девушкой, она опустила глаза, пряча их от старика. Она не чувствовала ожидаемого удовлетворения, а чувствовала отчаяние, перемешанное со стыдом. Женьке сейчас почему-то припомнились умиротворённые родные луга, политые летним дождём, нежные до печали, до слёз, до разрыва сердца, и она заплакала уже не от вины или стыда, а от этих самых счастливых воспоминаний…

— Завтра, — сказал я. Из какого-то ревнивого чувства мне хотелось, чтобы наша победа принадлежала нам одним.

— Вы можете продолжать? — спустя какое-то время спросил старик.

Джин, казалось, поняла меня и улыбнулась; при виде этой улыбки восторженное настроение овладело мной — куда только девалась моя солидность, в один миг исчезло напускное спокойствие.

— В буфете я обедала с Лерой, Платоном и Романовским. Ребята быстро поели и ушли, мы остались с Лерой. Пришла Петровская и уселась за соседний стол с чашкой кофе и стаканом воды. Незаметно, когда она отлучалась то ли за салфетками, то ли ещё за чем- то, я всыпала часть порошка ей в кофе и убежала из буфета, чтобы не видеть продолжения. Но, как выяснилось потом, она сделала только один глоток, кофе показался ей странным, и больше она к нему не притронулась, а вскоре она упала и потеряла сознание.

— Дорогая доктор Лоу, — улыбнулся я ей, — это событие войдет в историю. Надо его отметить. Не согласитесь ли вы пообедать со мной сегодня?

— Видите ли, Евгения, всё не совсем так. После попытки отравления Петровской, я отдал на экспертизу жидкость, содержащуюся в чашке. В этой жидкости действительно содержался ядохимикат быстрого действия дифенацин в довольно высокой концентрации. Асю Николаевну спасло лишь чудо и быстрое промывание желудка. Здесь всё сходится, Евгения. А вот как быть с Соловьёвой, с Миленой? Ведь там совсем другая картина.

Она поколебалась — щеки ее все еще пылали от волнения — и взглянула на часы.

— Меня будут ждать дома.

— Ну пойдемте, — горячо упрашивал я. — Ведь еще рано. И вы вполне успеете на поезд.

— Какая картина? Не понимаю, вы о чём?

Она посмотрела на меня сияющими глазами, в которых была, однако, еле уловимая мольба, но я тотчас вскочил, радостный и уверенный в себе. Помогая ей надеть пальто, я рассмеялся:

— Возможно, вы не интересовались медицинским заключением Милены? Её смерть тоже наступила в результате отравления, но отравления чем?

— Мы отлично поработали. И вполне заслужили маленькое развлечение.

— Чем? — лицо Жени почти окаменело.

— Её смерть наступила в результате отравления гликозидами. А это совершенно другой препарат, с другими характеристиками и отсроченным накопительным механизмом воздействия. Понимаете, о чём я говорю, Евгения?

Ликуя, я взял ее под руку, и мы пошли.