Ричард С. Праттер
Трое под одним саваном (сборник)
Кровавые выборы
Глава 1
Начало вечера ознаменовалось такой невообразимой катавасией, что я на какое-то время даже перестал понимать, что происходит. Хотя, сказать по правде, меня это не слишком огорчило.
Представьте себе, что на вас вдруг налетает девушка с аппетитной фигуркой — прямо персик, а не девушка, — едва прикрытая одеждой, и чуть не сбивает вас с ног. Представьте себе также, что все это происходит в ночном клубе на бульваре Беверли в Голливуде и что девушка эта не имеет никакого отношения к стриптизу, и вы согласитесь, что мне не оставалось ничего другого, как только разинуть рот от изумления и задаться вопросом, чем все это закончится. По крайней мере, если бы вас звали Шелл Скотт, вы бы повели себя именно так.
Эта история приключилась вскоре после того, как я появился в «Звездном свете», небольшом клубе на бульваре Беверли, из тех, что называют интимными. Было шесть часов вечера — время слишком раннее для завсегдатаев, поэтому за столиками сидело не больше дюжины посетителей. Сенатор Пол Херши, с которым у меня была назначена здесь встреча, еще не появился. Я сел за столик неподалеку от сцены и, заказав бурбон с водой, стал ждать, раздумывая, зачем я ему понадобился.
Вот уже два месяца я работал на Пола Херши. Первый срок его пребывания в сенате штата Калифорния подходил к концу, и он решил выставить свою кандидатуру на второй срок. Предвыборная кампания началась три недели назад, однако в ее ходе Херши столкнулся с сильной оппозицией, возглавляемой Джо Блейком. Блейк не выставлял свою кандидатуру на выборах — он предпочитал просто иметь в сенате своих ставленников. В сенатском кресле он не нуждался, поскольку всегда действовал через своих людей, которые в свое время добились избрания.
Херши, воспринимавший свой пост как большую ответственность, все два года вел в сенате непрекращающуюся борьбу со ставленниками Блейка, чем нажил себе многочисленных врагов. И вот партия, членом которой был Херши, вновь выдвинула его кандидатуру для участия в выборах. Против Пола началась яростная кампания клеветы и гнусных инсинуаций, усиливавшаяся с каждым днем. Финансировал эту травлю Джо Блейк, и этот факт нельзя было списывать со счетов.
Ибо Блейк был одним из самых отъявленных негодяев, какие только появлялись в Лос-Анджелесе. Тем не менее знать, что он негодяй, — это одно, а вот доказать это — совсем другое. Херши хотел доказать это и вывести Блейка из игры. Разумеется, в этом случае сам Херши без проблем попадал в сенат на второй срок. Но главное потому, что Пол был глубоко убежден в том, что место Блейка — в тюрьме. И он был прав. Поэтому Херши и нанял частного детектива, которым оказался я.
Совместными усилиями мы сумели кое-что раскопать. Главной нашей ценностью стали три свидетеля, которые дали нам письменные показания и собственноручно их подписали. Они рассказали о взятках, которые Блейк давал официальным лицам, о попытках склонить разных людей к даче ложных показаний и даже о том, что он наживался на торговле наркотиками. Одним из этих свидетелей, давшим нам свои показания, была очаровательная мексиканская крошка, которая поведала нам, что Блейк несколько недель ходил с ней, а потом бесцеремонно бросил. С той поры прошло уже четыре месяца. Но если вы не видели эту вспыльчивую черноглазую мексиканскую куколку, которой столь бесцеремонно дали отставку, вы не представляете себе, что такое оскорбленная женщина. Даже по прошествии четырех месяцев, рассказывая о том, как обошелся с ней Блейк, она шипела и фыркала, как маисовая лепешка на сковороде.
Другие обличающие Блейка материалы мы получили от местных гангстеров, которые одно время работали на Джо.
Все три свидетельства вместе с другими документами, которые нам удалось собрать, хранились у Херши дома. Однако некоторые не столь важные бумаги и копии моих отчетов я оставил в своем отеле «Спартан», доверив их на сохранение портье.
Мы надеялись, что этих материалов будет достаточно для того, чтобы суд вынес Блейку обвинительный приговор. Мы с Херши не афишировали наше расследование, поскольку знали, что злить Блейка — это все равно что играть в русскую рулетку с заряженным оружием, зная при этом, что первый ход твой. Однако мы отдавали себе отчет в том, что мы не застрахованы от утечки информации. И вот двадцать минут назад Херши позвонил мне и сказал, что наше дело плохо, и предложил встретиться с ним в этом клубе.
Опорожнив наполовину свой хайбол, я посмотрел на входную дверь. В ту же минуту она открылась, и на пороге появилась белокурая красотка, одетая в желтовато-коричневое платье без пояса. За ней шел какой-то тип, но я успел только заметить, что он был очень высок, поскольку все мое внимание приковала к себе красотка. Ей было лет двадцать пять, и любая женщина умерла бы от зависти, увидев ее фигуру.
Она прошла, покачивая бедрами, мимо моего столика, и я бросил быстрый взгляд на ее лицо. Я увидел глаза, светившиеся мягким светом, красиво очерченные брови, чуть приоткрытые алые губы, обнажавшие сверкающие белые зубы. Кожа на ее лице и шее была чистой, а обнаженные плечи сияли белизной, с которой не могла бы сравниться даже морская пена при ярком свете солнца. Но конечно же мой взгляд не стал задерживаться на плечах. Он скользнул ниже и обозрел то, что было обтянуто гладким платьем из джерси.
Сопровождаемая своим кавалером, красотка пересекла танцевальную площадку и задержалась у маленького столика. В ту же самую минуту метрдотель наклонился и элегантным движением руки, каким, наверное, матадор убирает из-под носа быка раскрытый плащ, смахнул со стола табличку «Заказан». Впрочем, если бы он и вправду был матадором, а красотка — быком, он был бы тут же разорван в клочки. Я заметил, что с полдюжины мужских голов повернулись, чтобы поглазеть на белокурую красотку, и не менее дюжины мужчин пожирали ее глазами. Всех этих мужчин можно было бы назвать моим именем, ибо я делал то же самое.
Я махнул рукой официанту, залпом осушил свой стакан и заказал еще бурбон. И тут только я заметил, что высокий мужчина, сопровождавший красотку, был не кто иной, как Пол Херши. Ну и дела! Либо он так увлечен своей блондинкой, что не заметил меня, что было вполне возможно, либо специально не стал останавливаться у моего столика. Я остался сидеть на месте и попытался поймать его взгляд. Ха-ха, поймать его взгляд — какая наивность!
В «Звездном свете» по ночам играл ансамбль из четырех человек. Справа от меня раздались звуки — музыканты были в сборе и настраивали инструменты. Наконец зазвучала мелодия под названием «Звездная пыль», которой они по традиции открывали свою программу. Официант принес мой бурбон. В ту же самую минуту блондинка схватила Херши за руку и потащила на площадку для танцев. Они начали танцевать, и уже через восемь тактов я от досады готов был вылить содержимое моего стакана вместе со всеми кубиками льда себе на голову.
Я не могу сказать, что блондинка танцевала. Нет, она отдавалась под мелодию «Звездной пыли», самым натуральным образом обольщала своего партнера, прижималась к нему всем телом. Она просто приклеилась к Полу, как пленка. Его взгляд упал на меня, но я не заметил в нем ни единого намека на то, что сенатор Херши меня узнал. Наконец глаза его стали более осмысленными, Пол улыбнулся и открыл было уже рот, чтобы сказать мне «Привет!», но в эту минуту выражение его лица изменилось.
Я допил свой бурбон, и, словно догадавшись, о чем я думаю, музыканты заиграли румбу. В этот в высшей степени ответственнейший момент чьи-то широкие плечи загородили мне весь обзор. Я догадывался, что происходит на танцевальной площадке. Но мне хотелось все это видеть, и я было уже собрался сказать стоявшему передо мной типу, чтобы он сгинул с глаз долой, как тут до меня дошло, что такие широкие плечи могут быть только у одного человека.
Мужчина был среднего роста, с руками и ногами нормальных размеров, зато его грудь и плечи были так непомерно широки, что фигура казалась уродливой. Он стоял в полутора-двух метpax от меня, и я видел только его спину, но и этого было достаточно, чтобы я его узнал. Это был Эд Гар, бывший боксер, бывший портовый грузчик, бывший заключенный, принадлежавший, как поговаривали, к тому типу людей, в которых не осталось ничего человеческого. Это было грубое, грязное и тупое чудовище, правая рука Джо Блейка, убивавшая всех, кто был неугоден хозяину.
Глава 2
Когда я понял, что передо мной стоит Эд Гар, волосы у меня на загривке встали дыбом. Не то чтобы я боялся его босса, нет, все дело в том, что Гар не относился к числу завсегдатаев интим-клубов. Если он и заглядывал в них, то только по случаю, да и то крайне редко. Я чувствовал его запах. Мне бросилась в глаза грязная полоска на его шее и засаленный воротник спортивной рубашки. Я успокаивал себя тем, что появление Эда здесь — чисто случайное совпадение, мол, он заглянул сюда, чтобы пропустить стаканчик джина, а может, просто послушать музыку. Но я и сам в это не верил.
Эд стоял совершенно неподвижно, чуть наклонив вперед плечи, и не отрываясь смотрел на танцующих. Он загораживал мне весь вид, но я не стал просить его отойти. Этот тип был не просто туп, у него было не все в порядке с головой, и предсказать его реакцию было невозможно. Если я попрошу его отодвинуться, он, может, и сделает это, но скорее всего отодвинет меня — в зависимости от того, что взбредет ему в голову.
Гар пошевелил плечами и повернулся ко мне боком — огромное угрюмое чудовище с обезьяноподобным лицом, как у Квазимодо, которого ударили по голове колокольчиком. Рот Эда был открыт, и толстая нижняя губа, свешиваясь, обнажала покрытые пятнами зубы. Мне показалось, что Гар чем-то возбужден, скорее даже рассержен. Эд закрыл рот, нахмурил брови, и на его челюстях заходили желваки. Бывший боксер бросил взгляд на танцующих, потом обошел танцевальную площадку справа и остановился, словно в раздумье, куда идти дальше. Он опять уставился на танцующих.
Я тоже посмотрел на них и подумал, что, может быть, Гар вовсе и не сердится, а просто танец так завел его, что у него задвигались челюсти. Блондинка могла бы завести кого угодно, а музыканты играли с таким азартом, что девушка забыла обо всем на свете.
Это была женщина, с которой я бы и сам с удовольствием потанцевал. Танцы — моя слабость, и я задумался о том, как бы мне пригласить ее. Подойти и сказать — не станцуете ли следующий танец со мной? Никак не выйдет, поскольку то что она делала с Полом, танцем не назовешь. Но тут случилось нечто неожиданное.
Я не видел, как Гар пересек танцевальную площадку, и заметил его только тогда, когда он своей огромной правой ручищей сгреб галстук Пола Херши. Приподняв сенатора над полом, Эд схватил Херши за подбородок и какое-то мгновение подержал его на весу, а потом бросил и повернулся к блондинке.
Девушка в шоке застыла на месте. Прижав руки к побледневшим щекам и раскрыв от ужаса рот, она взирала на происходящее. Гар схватил ткань на ее груди и дернул, разорвав платье. Музыканты перестали играть, и в клубе наступила мертвая тишина.
Блондинка по-прежнему не шевелилась, словно превратившись в мраморную статую, только сжимала ладонями лицо. Гар не отрываясь смотрел на нее и что-то бормотал, его огромная грудь вздымалась. Херши лежал распростертый у их ног. Я вскочил со стула и бросился к ним; в ту же минуту блондинка сорвалась с места.
Выход из зала был за моей спиной, и девушка со всех ног бросилась туда наперерез мне. Лицо ее было искажено гримасой ужаса, из горла вырывались какие-то животные звуки. Я был уверен, что она ничего не видела впереди. Девушка со всего размаху налетела на меня, и при этом толкнула с такой силой, что я вынужден был отшатнуться назад. Я прочел боль, гнев и недоумение на ее лице.
Не задумываясь, я скинул с себя пиджак и набросил на ее голые плечи. Не переставая издавать какие-то нечеловеческие звуки, блондинка одной рукой стянула полы пиджака у себя на груди, а другой врезала мне по лицу. Пощечина была такой сильной, что, когда я оглянулся, чтобы посмотреть, как она выходит из клуба, у меня все еще звенело в ушах.
Даже при таких весьма необычных обстоятельствах и несмотря на то, что блондинка отплатила мне за заботу звонкой пощечиной, я не мог не признать, что она чертовски хороша. Во мне шесть футов два дюйма росту и чуть больше двухсот фунтов весу, так что мой пиджак закрывал все пикантные места, которые у этой девушки были, прямо сказать, весьма пикантными. И все же ставлю восемь против пяти, что многие пешеходы на бульваре, увидев ее, потеряли дар речи.
Пока я, разинув рот, глядел ей вслед, за моей спиной раздался грохот, заставивший меня резко обернуться. Гар, правая рука Блейка, бросился на кухню, куда вели распашные двери. По дороге он опрокинул столик, скорее всего он просто отшвырнул его ногой. Столик с грохотом покатился по полу. Эти звуки совершенно не вязались с умиротворяющей обстановкой клуба — все равно как если бы кто-нибудь во время чинной беседы вдруг взял бы да и рыгнул. Я бросился за Гаром, толкнул распашные двери и, очутившись на кухне, резко затормозил.
Толстый повар в съехавшем набок колпаке прижался к стене и не отрываясь глядел в распахнутую дверь черного хода, выходившую в переулок. Весь пол был усеян зелеными листиками салата; тут же лежала и начищенная до блеска металлическая миска. Слева от меня я увидел другую раскрытую дверь.
— Он удрал? — Я показал на черный ход.
— Да, черт бы его подрал, — оглянувшись, ответил повар.
Я выскочил в переулок и услыхал, как взвизгнули тормоза и взревел двигатель. Мимо меня по переулку промчался светло-голубой «паккард»; он пересек улицу и, проехав квартал по переулку, свернул налево.
Я вернулся в клуб. Музыканты пытались вернуть былую атмосферу веселья, исполняя румбу. Но в их игре почему-то теперь не было огня — их румба скорее напоминала унылую мелодию «Звездной пыли», чем зажигательный латиноамериканский танец. Пола Херши в зале не было.
Никто не танцевал. Двое официантов и посетители уставились на меня, вернее, не на меня, а на мою грудь. Я глянул вниз и все понял — на фоне белой рубашки четко выделялись мои доспехи — кобура под мышкой и торчавшая оттуда рукоятка «кольта-спешиэл» 38-го калибра. Ну что ж, по крайней мере оружие осталось при мне — оно может пригодиться.
Глава 3
Херши застонал, его веки дрогнули. Мы были одни в кабинете управляющего; я сидел на краешке стула рядом с кушеткой, где лежал сенатор.
Пол открыл глаза, застонал и задал мне именно тот вопрос, который я и ожидал услышать.
— Что... со мной случилось?
— Эд Гар вцепился в твой подбородок.
Пола передернуло.
— У меня такое ощущение, что этот тип до сих пор не отцепился. — Сенатор закрыл глаза, но минуту спустя снова раскрыл их и обвел взглядом комнату. Потом он скосил глаза на меня, и на его приятном худом лице появилось выражение безграничного презрения.
— Что же ты, Скотт, не гоняешься за преступниками, не стреляешь в Эда Гара, не защищаешь...
— Погоди, Пол, — улыбнулся я ему. — События развивались чересчур стремительно, к тому же твоя красотка спутала мне все карты.
— Какая красотка? — сначала не понял он.
— Да та куколка, с которой ты танцевал. — И я рассказал ему обо всем, что случилось после того, как он потерял сознание. В заключение я поинтересовался, что это была за девица? И какое отношение имеет к ней Эд Гар?
Херши сидел на кушетке, осторожно потирая ушибленный подбородок. Ему перевалило за сорок, он был на дюйм ниже меня, но гораздо худее. Выступающие кости не портили его лица, но красавцем его тоже нельзя было назвать. С таким лицом можно смело выступать по телевидению — избирательной кампании это не повредит. Херши оторвал руку от подбородка и пригладил свои густые, слегка вьющиеся волосы, в которых уже пробивалась седина.
— Эту девицу зовут Лорри Вестон, — ответил он. — Неделю или две назад она была близка с Блейком.
— Представляю, насколько близка, — хмыкнул я. Сенатор кивнул.
— А Эд Гар, как ты знаешь, подручный Блейка.
Херши впервые увидел эту девушку примерно час назад. Утром она позвонила ему и сказала, что один из людей Блейка сообщил ей, что раздобыл для босса сведения, которые помогут «покончить с Херши». Больше она ничего не могла сказать, но и этого оказалось достаточно, чтобы сенатор тут же бросился проверять свой сейф, где он хранил папку — «дело Блейка».
— Пропала не только папка, — закончил свой рассказ Пол, — но и сам сейф.
Я встал. Теперь мне стало ясно, зачем он меня позвал. Пол между тем продолжал:
— В сейфе у меня хранились и другие важные документы. Много личных бумаг, которые я бы не хотел увидеть обнародованными. Например, то письмо из департамента государственных сборов.
— Черт с ними... — начал было я, но тут же замолчал. До меня дошло, что это значит.
Пол недавно получил письмо от парней, занимающихся налогами, в котором говорилось, что льготы, указанные им в своей декларации о доходах, ему не полагаются. Пол вовсе не хотел ограбить казну, он просто не так понял один из бесчисленных законов о налогах. Однако сумма, которую он задолжал государству, составила несколько сотен долларов. При обычных обстоятельствах такие дела улаживаются безо всяких проблем, но если это письмо попадет в руки Блейка, то разразится грандиозный скандал. Можно не сомневаться, что Блейк использует эту историю в качестве компромата против Херши.
Пол тихо выругался.
— Не пройдет и двух дней, как я стану в глазах публики аферистом, потешающимся над доверчивыми избирателями, чьи денежки я прикарманил самым бессовестным образом. Мы ведь с тобой отлично знаем методы работы Блейка.
— Да, знаем. Но ведь ставленник Блейка еще не избран... — напомнил я.
— А, черт с ним, с этим письмом. Меня гораздо больше беспокоят показания свидетелей, они ведь были подписаны, ты не забыл?
— И в самом деле. — Я об этом как-то не подумал. Свидетельские показания были подписаны не только мной и Херши, но и теми людьми, кто нам их дал.
Пол медленно произнес:
— Если Блейку до этого не было известно, что мы под него копаем, то теперь он это знает. И теперь ему известны имена людей, которые выдали нам его тайны.
— Надо проверить... все ли с ними в порядке, — пробормотал я.
— Я уже проверял. Звонил всем троим, но никого не застал, — заявил Херши.
Двумя нашими осведомителями были гангстеры по имени Энди Нельсон и Вилли Фейн. Но первая моя мысль была о Мартите. Не только потому, что она дала нам свои показания совсем недавно, всего три дня назад, но главным образом потому, что это была Мартита. Мартита Дельгадо, невысокая мексиканская девчонка с мягкими черными волосами и с губами красными, как кровь.
Я медленно произнес:
— Ты думаешь, что Блейк... — На столе управляющего стоял телефон, я схватил его и набрал номер Мартиты в отеле «Паркер». В ухе у меня отдалось не меньше двенадцати гудков, и только тогда я повесил трубку. Я позвонил Вилли Фейну и тоже не дождался ответа, после чего набрал номер Энди Нельсона.
Нельсон, самый нервный и самый беспокойный из всей троицы, дав нам свои показания, два или три раза сменил уже место своего проживания. Всякий раз, сообщая нам новый адрес, он не переставал трястись при мысли, что Блейк пронюхает о его предательстве. Я знал, что Нельсон продал нам своего босса потому, что, не выполнив данного ему обещания, получил от Блейка основательную взбучку. Словом, Энди проиграл дважды.
Нельсон оказался дома. Когда я сообщил ему, что Блейк узнал о том, что гангстер его продал, Энди разразился потоком ругательств.
— Заглохни, — велел ему я. — Мне очень жаль, но теперь уже ничего не поделаешь. Отправляйся в городское управление и найди там капитана Сэмсона из отдела по расследованию убийств. Это мой друг — я ему позвоню и объясню ситуацию. Он тебя куда-нибудь спрячет и, если хочешь, даже приставит охрану.
Нельсон заявил, что конечно же хочет, и бросил трубку с таким грохотом, что у меня зазвенело в ухе. Я тоже хотел, чтобы его охраняли, — так, на всякий случай. Ни один следователь не может позволить, чтобы его осведомители страдали оттого, что сообщили ему нужные сведения, — так он быстро лишится и осведомителей, и информации.
Я повернулся к сенатору Херши.
— С Нельсоном все в порядке, так что, может быть, и с остальными тоже. — Я подумал, что мы задали Блейку задачку.
Херши кивнул, но ничего не сказал. Лицо его осунулось и стало еще длиннее, чем обычно. У меня тоже на душе скребли кошки. Мы с Блейком до этого по-настоящему ни разу не сталкивались. Но за время своей работы частным детективом я отправил двух его парней в тюрьму Сан-Квентин, а одного, причем совсем недавно, — на кладбище. Так что, когда мы с ним однажды встретились, он очень вежливо сказал мне, что если я еще раз суну нос в его дела, то останусь без оного.
— А ты хоть примерно представляешь себе, когда грабители унесли сейф? — спросил я Херши.
— Прошлой ночью, но точного времени я не знаю, — пожав плечами, ответил он. — Вчера меня попросили выступить на обеде Торгового союза. С шести вечера до двух часов ночи примерно я был там. Выступил перед собравшимися, а потом выпил несколько коктейлей, — тут он снисходительно улыбнулся, — и объяснил им, почему они должны голосовать за меня.
— Торговый союз? Но я слышал, что это — вотчина Блейка. Очень странно, что оппозиционеры пригласили тебя выступить с речью. А эта девица, Лорри Вестон, не сказала тебе, кто сообщил ей о том, что Блейк все узнал? Очень уж все это подозрительно, — рассуждал я. — Она сообщает тебе важные сведения, ты приводишь ее в этот клуб, тут появляется Эд Гар, вырубает тебя и срывает одежду с девицы. Я знаю, что это весьма своеобразный тип, но такой эксцентричной выходки я не ожидал даже от него.
— Я знаю не больше тебя, — со вздохом проговорил сенатор.
— А она сказала, почему это ей вздумалось рассказать тебе о том, что Блейк все узнал?
— Нет. Я позвонил ей сегодня днем и пригласил пообедать в этом клубе. А потом позвонил тебе. Она приехала, и мы встретились у дверей клуба. Я думал, мы сможем выяснить, что случилось. — Пол покачал головой. — Но у меня так и не получилось с ней поговорить. Да и Лорри вела себя так, как будто приехала сюда только для того, чтобы развлечься. Я без конца повторял ей, что надо заняться делом, но она словно оглохла, а может, просто не хотела меня слышать.
— Скорее всего, не хотела, — согласился я. — Может быть, она занимается совсем другим делом. — Я улыбнулся Полу, но тут же согнал с лица улыбку. — А может, Блейк ее специально подослал? Ведь Гар появился сразу же после вашего прихода.
— Не знаю, как-то не задумывался над этим. — Пол осторожно пошевелил челюстью. — Давай-ка выбираться отсюда. Может быть, у меня в офисе мы придумаем, что нам делать.
— Встретимся у тебя, — подтвердил я.
В машине я отстегнул кобуру, которая слишком бросалась в глаза, и засунул ее под сиденье, а потом развернулся и поехал по бульвару Беверли. Через пару кварталов показался отель «Паркер», и я остановился около него. Комната номер 27 была свободной, служащий стола регистрации сообщил мне, что мисс Дельгадо покинула отель вчера в семь часов вечера. За ней зашли двое мужчин, и она уехала с ними. Нет, своего адреса она не оставила.
Я хорошенько осмотрел комнату, но в ней не осталось ничего от Мартиты, кроме, пожалуй, воспоминаний о том, как я впервые увидел здесь эту крошку. Один из моих осведомителей сообщил мне, что эта девчонка в свое время состояла у Блейка в любовницах и, возможно, расскажет о нем много интересного. Я нашел ее в отеле «Паркер» и убедил — за триста баксов — рассказать нам с Херши о темных делах Блейка, что она и сделала.
Но когда я впервые постучал к ней в дверь и она открыла, я был так ослеплен, что даже забыл, зачем я сюда явился. Впрочем, ненадолго. Мартита, одетая в голубое платье из тонкой и прозрачной материи, расчесывала свои длинные черные волосы, которые сияющей массой падали ей на плечи. Мы немного поболтали, а потом я сообщил ей, зачем пришел, и в конце концов она согласилась нам помочь.
Но теперь комната, где жила Мартита, была пуста, и я не знал ни куда она уехала, ни почему. Возвращаясь к своему «кадиллаку», я вспоминал нежные черты ее лица и чертиков в ее больших черных глазах.
Глава 4
К тому времени, когда я добрался до дома сенатора Херши, он уже приготовил мне и себе спиртное. Пол показал мне разбитое окно в комнате для гостей и глубокую вмятину на газоне. Сейф, вне всякого сомнения, выбросили из окна, а потом увезли. Мы вернулись в гостиную. Херши сел на край стула, а я позвонил по телефону в управление, в отдел по расследованию убийств. Капитан Сэмсон взял трубку.
— Сэм, это ты? Это я, Шелл. — Сэм — мой лучший друг, и я подробно рассказывал ему о расследовании, которое ведем мы с сенатором. Я коротко обрисовал капитану, как повернулись события, и сказал, что Энди Нельсон, единственный из троих наших свидетелей, с которым мне удалось связаться, скоро будет у него и, трясясь от страха, попросит защиты.
— Значит, их будет двое, — ответил Сэм. — У нас здесь уже есть один.
— Что ты хочешь этим сказать, Сэм? — спросил я. Что-то в его голосе меня насторожило. — О ком ты говоришь?
— Вчера где-то около полуночи двое моих парней обнаружили в переулке тело. Тело Вилли Фейна. Сейчас он в морге. В его груди нашли три пули 45-го калибра.
— Он мертв?
— А ты думаешь, что его привезли в морг, чтобы сделать переливание крови? Три пули 45-го калибра...
— Ладно, Сэм, я понял. Я тебе верю.
Прислушиваясь к моему разговору, Херши спросил меня, что случилось.
— Люди Блейка добрались до Вилли, — ответил я. — Его убили прошлой ночью.
Пол нахмурился и медленно покачал головой.
— Сэм, — сказал я в трубку. — Мне важно узнать, пытали ли его перед смертью?
— Да, и очень сильно. Его так изуродовали, что мать родная не узнает. — Сэм помолчал, а потом добавил: — Может быть, тебя заинтересует еще вот что. Примерно в то же самое время дорожный патруль обнаружил в канаве еще одно тело, с тремя пулями 45-го калибра в сердце. Предвижу твой вопрос — он тоже мертв.
— Думаешь, между этими двумя убийствами есть какая-нибудь связь?
— Не знаю, но тот парень, которого нашли в канаве, работал на Джо Блейка. Этого молодчика звали Стью Роб. Это имя тебе что-нибудь говорит?
— Нет, ничего, — произнес я. — Пока еще ничего.
О Мартите Дельгадо Сэм ничего не слыхал. Я поблагодарил его и повесил трубку.
— Значит, Фейна прикончили, — тихо сказал Херши.
Он говорил как-то подавленно, да и вид у него был совершенно убитый. Херши встал, сделал пару шагов и, остановившись, неуверенно произнес:
— Я никогда не думал, что дело дойдет до убийства... Не стоило затевать это расследование. Тогда Фейн был бы жив. — Сенатор выглядел совершенно убитым.
Артур Филипс
Король на краю света
— Выкинь из головы эти мысли, Пол, а то я подумаю, что это ты прикончил Фейна, — неуклюже пошутил я.
Моим родителям, Энн и Феликсу, с любовью
Херши снова нахмурился, но мои слова немного приободрили его.
— Это Блейк велел его убить, — продолжал я. — Значит, Блейк и виновен в его смерти. А то, что мы раскопали всю эту грязь и Вилли нам в этом немного помог, ничего не меняет. Рано или поздно его бы все равно убили.
Пол немного помолчал. Потом он нахмурился и сказал:
Мы знаем, что наши враги лгут нам. Но какая разведывательная операция могла бы убедить вас в том, что их заявление — не ложь и не оперативная легенда? Что нет никакого советско-американского отставания в ракетной технике. Что Хусейн не скрывает оружие массового уничтожения. Если отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия, то что, черт возьми, вообще может им быть?
Т. Маккрэди Хьюз. Жизнь в разведке
— Как им удалось узнать, что у нас есть документы против Блейка? И что они хранились в моем доме?
Arthur Phillips.
THE KING AT THE EDGE OF THE WORLD.
— Похоже, что они выследили Вилли, выбили у него признание, а потом наведались сюда, — предположил я. — Вилли не знал о свидетельских показаниях двух других осведомителей, но мы ведь хранили их здесь же. Когда парни Блейка захватили эти документы и узнали имена, они скорее всего помчались, чтобы схватить Мартиту и Нельсона. Только Нельсон успел скрыться. — Я помолчал. — И тогда они убили Вилли.
This translation published by arrangement with Random House, an imprint and division of Penguin Random House LLC.
Херши снова сел.
Перевод с английского: Наталия Осояну.
— Подумать только — такой мерзавец, как Блейк, имеет своих людей в законодательном собрании штата и стоит за спиной кандидатов, которые...
Copyright © 2020 by Arthur Phillips.
Я перебил его:
All rights reserved.
© Наталия Осояну, перевод, 2022.
— Меня это уже не удивляет. Послушай, ведь на свидетельских показаниях указаны и наши имена. Здесь люди Блейка уже побывали, наверное, наведались и ко мне. Пойду-ка удостоверюсь в этом. — Я встал. — Не падай духом, Пол. Они ведь не знают, что часть документов хранится у портье в моем отеле. Так что не все еще потеряно. Нельсон жив, и мы с тобой тоже. Может быть, и Мартите удалось скрыться от людей Блейка. Мы можем восстановить свидетельские показания, за исключением показаний Вилли.
© ООО «Издательство АСТ», 2022.
Часть первая
Однако мои слова не успокоили сенатора. Когда я уходил, его лицо было мрачным, а сам он выглядел совершенно больным. Я тоже чувствовал себя разбитым. Однако усилием воли я заставил себя не думать о Вилли Фейне, чей окоченевший труп лежал сейчас в морге, и сел в свой «кадиллак». Хорошо было бы встретиться с самим Блейком или с Эдом Гаром. Кроме того, я надеялся найти Лорри Вестон — ведь у нее остался мой пиджак.
Махмуд Эззедин, 1591 г
Мне так и не удалось перейти на третью скорость. Недалеко от дома Херши стоял знак остановки — на него опирался какой-то парень, остановившийся покурить. Однако я не обратил на него особого внимания — мои глаза были прикованы к автомобилю, стоявшему позади меня у тротуара и вырулившему на проезжую часть сразу же после того, как я тронулся. Когда я остановился на перекрестке, эта машина пристроилась у меня с левого бока, и в ту же самую минуту правая дверца моего «кадиллака» открылась. Все это произошло так стремительно, что я даже не успел выхватить из-под сиденья револьвер.
В салон моего автомобиля просунулся ствол автоматического пистолета 45-го калибра, а за ним в машину влез молодой брюнет с жидкими волосами и презрительной ухмылкой на бледном болезненном лице. Я видел его фотографии в картотеке полицейского управления. Это был Ди Толман, и я знал об этом парне все, включая и то, что он был солдатом в армии Блейка.
В своей переписке с султаном [прося о помощи в борьбе с испанскими католиками] королева [Елизавета I] подчеркнула тот факт, что, будучи христианкой-протестанткой, она отвергла идолопоклонничество, которое практиковали папа и испанский король. Ее христианство, как она намекала, было ближе к исламу, чем католицизм… Католики говорили [в Константинополе], что «англичанам не хватает сущего пустяка, чтобы сделаться правоверными мусульманами: достаточно лишь шевельнуть пальцем — и станут они едины с турками по внешнему виду, по религиозным обрядам и во всех характерных особенностях».
Набиль Матар. Ислам в Британии, 1558–1685
1
— Руки на руль, папаша, и не рыпаться, — произнес Толман тонким, как у девчонки, голосом, который так хорошо гармонировал с его обликом, но совершенно не соответствовал характеру.
В начале 1591 года по христианскому летоисчислению визири Мурада Великого
{1} — третьего османского султана, носящего такое имя, Хранителя Двух Святынь
{2}, Халифа Халифов — собрались во Дворце счастья
{3}, что в Константинополе, в стране турок, и отправили посольство в далекое, бессолнечное, отсталое, промозглое, языческое королевство на самом краю цивилизованного мира. Султан назначил послом человека преданного, достойного доверия — пусть и не играющего важной роли при дворе, — и уполномочил его вести переговоры с обитателями этого клочка сырой земли.
У моего левого крыла остановилась вторая машина, и я услыхал, как хлопнула дверца. Левая дверца моего «кадиллака» открылась, и вскочивший в машину второй бандит обыскал меня. Не найдя пистолета, он проворчал какое-то ругательство. В нос мне ударил запах немытого тела — это был Эд Гар. Не при таких, конечно, обстоятельствах я хотел с ним встретиться.
Так или иначе, было необходимо послать кого-нибудь, чтобы обсудить торговлю, охранные свидетельства и возвращение на родину несчастных турецких моряков, захваченных пиратскими судами, которые прятались в гаванях этого варварского острова. Пираты процветали под покровительством взбалмошной султанши, ожесточившейся из-за нищеты, слабости, вселяющей страх изоляции и противоестественного статуса незамужней женщины у власти. Она также умоляла османского султана о поддержке в борьбе с врагами, поскольку увязла в кровавой и бесконечной сектантской войне с себе подобными в связи с каким-то непостижимым разногласием по поводу их фальшивой религии. Султан счел, что пришло время отправить компетентного человека на остров англичан, чтобы добиться от королевы уступок.
И вот посол и его свита собрались на край света. Посол — евнух, который родился христианином в Португалии и постиг истину Мухаммеда, в возрасте одиннадцати лет попав в плен — возглавлял небольшую компанию, всего четырнадцать человек: его главный советник, доктор медицины, слуги, писцы, охранники. Он вез для султанши, помимо множества других подарков, пару львов, ятаган, рог единорога и десяток английских пиратов, захваченных турецкими моряками.
— Нет пушки, — пророкотал он над моим ухом.
Этот последний подарок обеспечил послу и его спутникам торжественную встречу с факелами в Лондоне, возле церкви Святого Лаврентия у Гилдхолла
{4}, где толпа горожан таращилась на гостей, пока они извилистым путем направлялись к большому дому, где им предстояло жить пять месяцев до возвращения в Константинополь.
— Нет, как видишь, — спокойно подтвердил я.
2
Доктор Махмуд Эззедин, отвечавший в первую очередь за здоровье посла и по остаточному принципу — всех прочих участников посольства, пытался избежать этого путешествия, но о его участии попросили особым образом.
Гар грубо сдвинул меня с сиденья и уселся за руль. На другом сиденье устроился Ди Толман. Эд Гар своим мощным плечом придавил меня к нему. Я легко мог дотянуться до пистолета Гара. И если бы я захотел выхватить его, то сделал бы это без особого труда. Но я решил не рисковать. Во второй тачке я заметил двух других бандитов, да и пистолет Толмана, упиравшийся мне в бок, тоже охлаждал мой пыл. Кроме того, я знал, что с Эдом Гаром мне не справиться.
Он обогатился и приобрел репутацию, заполучил расположение и почет, жену и ребенка, дом и безопасность исключительно благодаря тщательно накопленным медицинским знаниям. Он возвысился до того, чтобы стать одним из врачей, которым были доверены тела самого султана и его семьи, и жил в Константинополе, ни в чем не нуждаясь. Не было ровным счетом ничего приятного в том, чтобы на год расстаться с женой, не видеть, как растет сын, не пытаться зачать второго ребенка. Успеха в этом деле пока что не наблюдалось, но доктор наслаждался процессом. И, что не менее важно, не было ничего приятного в том, чтобы оказаться вдали от семьи властителя, чье здоровье он оберегал и лелеял даже больше, чем собственное.
Он осмелился поинтересоваться у влиятельного придворного, нельзя ли сделать так, чтобы вместо него послали другого врача. Придворный сказал, что попробует разузнать, но, должно быть, сделал это неуклюже, ибо через несколько дней к Эззедину домой явился Джафер
{5} бин Ибрагим — будущий главный советник посла в экспедиции.
Эд завел мотор, и я спросил:
— Доктор Эззедин, — сказал Джафер за кофе и инжиром, которые укутанная в прозрачное покрывало жена доктора, Сарука, принесла во внутренний двор и подала в тени иудиных деревьев
{6} в розовом цвету. — Это я предложил султану отправить вас в Англию. И он с энтузиазмом воспринял идею, что вы будете нас всех оберегать. Неужели вы отказываетесь?
— Куда едем, Гар?
— Ну что вы, я и не думал отказываться.
— К Джо Блейку.
— Рад слышать это из ваших уст. Я ошибочно истолковал речи некоего придворного недоумка, который исказил ваши слова и душевные порывы. Будьте осторожнее с тем, кому вы их доверяете. Могу я взять еще один инжир?
Сын доктора, Исмаил, проплакал две ночи после того, как узнал о приближающемся отъезде отца в христианскую Англию.
Вот и весь разговор. Вторая машина двинулась за нами.
— Но ведь я не уезжаю так уж надолго, — сказал доктор Саруке, когда мальчик устал рыдать и заснул. — Привезу ему что-нибудь английское в подарок. Приятно думать, что по мне будут так скучать.
Он потянулся через кровать к руке жены.
Глава 5
— Он боится, что ты не вернешься, — сказала она. — Он говорил мне, что боится, будто тебя съедят львы.
— Я успокою его. У англичан нет львов.
Однако на следующее утро мальчик был не в том настроении, чтобы с ним сюсюкались.
Джо Блейк жил всего в четырех-пяти милях от Голливуда. К его двухэтажному кирпичному дому вела грязная узкая дорога длиной около полумили, обсаженная эвкалиптами. Единственная дорога, по которой можно было подъехать к дому и отъехать от него. Вокруг поблизости не было другого человеческого жилья. Только скала, поросшая лесом, да пустоши, на которых валялись валуны. Изоляция от людей, в которой жил Блейк, была своего рода защитой от вторжения недоброжелателей. А таковых у Блейка было немало. Джо Блейк не огораживал своих владений — он считал, что это отпугнет непрошеных посетителей гораздо вернее, чем колючая проволока и сигнализация. Однако я был уверен, что его дом оснащен самой современной техникой, начиная от радара и кончая пистолетами-пулеметами. К тому же я знал, что у него всегда под рукой было несколько крутых парней. Джо Блейк не доверял людям.
— Я не говорил «львы»! — заявил он, топнув ножкой. — Я сказал — Львиное Сердце. Ты отправляешься туда, откуда пришел Ричард Львиное Сердце.
Перед домом дорога, покрытая гравием, образовывала петлю, в центре которой располагалась лужайка овальной формы. К входной двери вело бетонное крыльцо, у которого стоял темно-бордовый «линкольн», принадлежавший Блейку.
Эззедин постарался не рассмеяться.
Дверь открыл уродливый тип, который осмотрел нас, а потом повел в конец короткого коридора. Из его бокового кармана свешивалась кожаная петля дубинки. Охранник отпер дверь в конце коридора, пропустил нас вперед и снова запер дверь. Мы оказались в другом коридоре, расположенном перпендикулярно первому. Да, из этого дома так просто не выберешься...
— Но Львиное Сердце давно умер. И все крестоносцы давным-давно потерпели поражение. Крестоносцев больше нет.
— Но его народ все еще может быть таким же, как он. И они захотят тебе навредить.
Джо Блейк в купальном халате и кожаных шлепанцах ожидал нас в одной из своих спален. Изо рта у него торчала трубка, сделанная из корня эрики. Этот человек смахивал на голливудскую кинозвезду, хотя и не ставил перед собой цель кому-то подражать. Просто он любил удобства — ему нравилось курить трубку из корня эрики, и он ее курил, поскольку всегда делал то, что ему нравилось. Если бы Блейку вдруг захотелось, скажем, убить вас, ему стоило лишь приказать, и вас бы уже не было в живых. Он носил очки в роговой оправе и совсем не был похож на человека, который скупил половину сената штата Калифорния и был заправилой преступного мира. Впрочем, люди, занимающие такое положение, внешне всегда выглядят очень благопристойно. Блейку было сорок шесть лет от роду; роста он был невысокого — всего пять футов два дюйма, худощав и недурен собой.
— Обещаю, со мной все будет хорошо, — сказал доктор Эззедин, целуя мальчика в макушку. Пахло чем-то сухим и сладким, как цветочная пыльца.
Сарука сказала ему вечером перед отъездом:
Я бы даже сказал, что он мне понравился, если бы выражение его лица не было столь злобным. И уж конечно, злости ему было не занимать.
— Плохо, что ты уходишь. Я не хочу смотреть, как ты уезжаешь. Поэтому я тренируюсь: воображаю, что это уже случилось, и пытаюсь принять случившееся. Я не хочу проклинать твое отсутствие.
Утром на улице, пока сын цеплялся за его ногу, жена поцеловала Махмуда Эззедина.
Блейк встретил меня любезной улыбкой.
— Я принимаю, — сказала она, прежде чем заплакать и оттащить плачущего мальчика.
— Привет. Присаживайтесь, мистер Скотт, — сказал он и указал мне на стул. Сам же уселся на краешек кровати. — Рад видеть вас. Хорошо, что вы приехали.
Доктор отправился к морю. Он старался не оглядываться, но ничего не вышло.
— Я получил ваше приглашение, — сообщил я, усаживаясь.
3
Он рассмеялся и большим пальцем поправил очки на переносице.
— Мои ребята мастера доставлять приглашения.
В период пребывания в Англии посол и его люди побывали на аудиенциях у английской султанши в Гринвичском дворце
{7} и еще одном, Несравненном
{8}, а сами, в свою очередь, принимали ее и сопровождающих на пирах à la Turkeska
* в резиденции посла, где самостоятельно забивали животных и готовили мясо надлежащим образом. Официальные переговоры тянулись несколько месяцев, в холодных комнатах королевских дворцов или в принадлежащих владычице зеленых парках. Стороны достигли соглашения относительно морских путей и свободных сухопутных проходов, обмена захваченными пиратами/моряками, различных иммунитетов и способов защиты для англичан, путешествующих по Османской империи. Дипломатия, в основном, представляла собой дуэль воображений, конструирование событий, которые еще не произошли, но внезапно стали весьма насущными.
— Да уж, судя по тому, как они отделали Вилли Фейна...
Блейк снова рассмеялся. Он вел себя так, будто мы с ним были давние приятели, встретившиеся, чтобы поболтать. Сейчас откроется дверь, и прислуга внесет поднос с чаем и печеньем.
— А если англичанин, путешествующий по Константинии, пожелает обратиться в религию Мухаммеда? — спросил главный советник посла Джафер бин Ибрагим.
— А кто такой этот Вилли Фейн? — с невинным видом спросил он.
На этот раз мы уже смеялись вместе. Наша беседа проходила в теплой дружеской обстановке. Судя по тому, как этот хмырь себя ведет, он заманил меня, чтобы и вправду убить. Впрочем, если его намерения действительно таковы, он мог бы сказать своим парням, чтобы они расправились со мной по дороге сюда.
Этот конкретный вопрос позабавил английских переговорщиков, которые никогда не покидали родину, но глубоко встревожил других, кому довелось путешествовать, особенно в магометанских землях. О любой религии, которая обещала богатство, возможности и жен в этом мире, а не в загробном, можно было сказать многое. (Туркам эта истина была близка, как воздух, и жить с нею приходилось постоянно. Дома, в Константинополе, бин Ибрагим всегда поспешно продавал рабов-христиан, подумывающих о переходе в истинную веру, поскольку иначе пришлось бы освободить их себе в убыток: порабощение единоверцев — дело противозаконное.)
— Ну хорошо, я приехал к вам, — напомнил я. — Что вы от меня хотите?
И наоборот, возник вопрос о турецких купцах, путешествующих по Англии, об их свободном и безопасном проезде по всему королевству, о том, какую защиту королева могла бы гарантировать гипотетическому магометанскому покупателю, скажем, олова. Мог ли такой человек невозбранно поселиться в Лондоне? Или отправиться на рудники вглубь страны? И молиться Аллаху и его святым, как того требовал закон, пять раз в день? Даже когда было указано, что евреи (которые, очевидно, были хуже и опаснее) иногда могли беспрепятственно передвигаться, англичане сочли перспективу турка, свободно путешествующего по их землям, настолько удивительной и явно нездоровой для политики, что эту тему временно отложили. Но затем один из тайных советников королевы, Роберт Бил
{9}, отметил, что если (как настаивали турецкие переговорщики) любому англичанину в Османской империи, который со свободной совестью желает присягнуть на верность Мухаммеду, нельзя помешать поступить подобным образом, то любой магометанин, желающий заявить о своей преданности Иисусу Христу, также может сделать это, находясь в Англии. Посол Османской империи с готовностью согласился на подобную взаимность, не в силах представить себе ни единого соплеменника, который увидел бы выгоду — духовную или денежную — в вероотступничестве или, если уж на то пошло, поселился бы на этом острове навсегда. Англия была попросту слишком бедной, а христианство — слишком малообещающим в том, что касалось жизни бренной. На самом деле, туркам с трудом удалось убедить некоторых английских пиратов покинуть Константинополь. Включая тех, которые сидели в тюрьме.
— Ну, например, я бы очень хотел узнать, где находится Лорри Вестон, — ответил Блейк.
Тем временем, по предложению доктора Эззедина, все члены посольства собрали закят
{10} — кто сколько смог — и заплатили за освобождение или благополучие турецких заключенных, содержащихся в Англии. Эззедин на этом не остановился и в сопровождении стражников обследовал самые темные районы Лондона в поисках общины мавров, которые, по слухам, ожидали охранных документов или денег, позволяющих отправиться в более благоприятные края. Доктор Эззедин щедро одарил бы этих несчастных, сумей он их найти.
— Я тоже! — искренне воскликнул я. — Но я этого и сам не знаю.
Что бы Сарука и Исмаил подумали об этом месте? Он обрисовал его для них при помощи картинок и слов, все дворцы и скрипучие деревянные здания, где так и не удалось обнаружить мифических мавров. Но истину невозможно было запечатлеть на бумаге. Исмаил часто заявлял, что хочет путешествовать по миру, изведать каждый уголок империи султана, но все еще стеснялся других мальчиков и прятался за ногами отца. Эззедин подозревал, что один вид домов, разрисованных знаками, предупреждающими о чуме, лишит его сна на несколько ночей. «Иногда гораздо приятнее оставаться дома», — говорил Исмаил отцу почти каждый вечер в течение нескольких недель, когда был поменьше.
— Знаете. И я советую вам сказать мне. Есть много способов заставить человека говорить...
Позже Эззедин привел Исмаила посмотреть хранилище карт в Блистательной Порте
{11}, показал ему отдаленные уголки империи, где находились Сараево, Буда, Афины, Иерусалим и Каир — до них было так много трудных месяцев пути, в разлуке с Константинополем и птичками в клетках, любимицами Исмаила. В знак уважения к доктору мальчику разрешили посмотреть на глобусы и даже покрутить один из них. Эззедин наблюдал, как ребенок с беспокойством начинает осознавать вопрос размеров и расстояний.
— И тем не менее мой ответ будет прежним. От козла молока не... — Но тут я сообразил, что пример мой неудачен — ведь я же не козел.
— Неужели мы все живем на этой крошечной точке? Но как такое может быть?
Эта идея завладела разумом мальчика на целый месяц, и временами доктор отчаивался заставить сына понять, что к чему.
Находившийся в спальне Гар в тупом недоумении уставился на меня. Он стоял, и его длинные руки пока спокойно висели по бокам; Ди Толман прислонился к двери с пистолетом в руке.
— Даже мама? Даже мои птицы? Даже ты? Все мы живем внутри черной точки? Но ведь земля снаружи не темная…
В конце концов Сарука преуспела там, где потерпел неудачу сам Махмуд Эззедин. Исмаил объяснил отцу:
— Послушайте, — сказал тогда я Блейку, — я не могу налететь на вас и ваших парней, съесть все ваше оружие и столкнуть вас всех лбами. Но и вы тоже не можете изуродовать меня — или что вы там задумали со мной сделать — и сделать вид, что вы тут ни при чем. Даже вы, Блейк, со всем своим могуществом, не можете рассчитывать на то, что, расправившись со мной, вы останетесь безнаказанным. Это вызовет такой скандал в Лос-Анджелесе, который даже вашему Эду Гару не снился. Так что кончайте вилять — поговорим начистоту.
— Посмотри, какими маленькими кажутся лодки на воде, когда мы стоим на вершине холма. Но они не маленькие, когда мы рядом с ними. Они не меняются, просто выглядят маленькими. И если бы какая-нибудь птица летела очень высоко, для нее мы казались бы достаточно маленькими, чтобы поместиться в одной точке.
— Ну хорошо, Скотт. Выложу свои карты. — Блейк улегся на подушки, лежавшие в изголовье кровати, и подложил под голову руки. — Не будем водить друг друга за нос, — небрежно произнес он. — Я знаю, что вы с Херши вот уже несколько недель копаете под меня. — Он мягко улыбнулся. — Только не спрашивайте, откуда я это знаю.
В тот вечер Сарука поддразнивала мужа:
— Значит, Вилли Фейн тут ни при чем, — предположил я.
— Если хочешь, чтобы я сама занялась воспитанием мальчика, так и быть — поищу время, свободное от всех ежедневных забот.
Блейк улыбнулся.
4
— А кто такой Вилли Фейн? Вам с Херши удалось получить показания трех свидетелей — теперь этих показаний у вас нет. Однако вы с помощью Нельсона можете передать дело в полицию или в суд, что доставит мне некоторые неприятности. Вы следите за ходом моей мысли? Вам, конечно, не удастся погубить меня, но мне не хотелось бы, чтобы некоторые мои дела получили огласку сейчас, перед выборами.
На протяжении невыносимо влажного и холодного лета посла и его людей развлекали по приказу королевы, устраивая одно торжество за другим, но частенько они не могли есть большую часть подаваемых яств. Оставалось лишь созерцать спектакли и маскарады, танцоров и музыкантов, даже акробата-турка, который уже много лет состоял на службе у Елизаветы. Эззедин спросил его, как он оказался в Англии, но мужчина занервничал, не пожелал беседовать с бывшими соотечественниками, и даже деликатный подход доктора не помешал ему сбежать.
В первый же месяц посольство дважды увидело любимейшее развлечение королевы: кота, наряженного католическим папой, сажали на спину лошади и привязывали к седлу. Лошадь, задрапированная английскими знаменами, рысила по кругу, пока медведь, одетый в ливрею мистера Уолсингема
{12}, недавно скончавшегося государственного секретаря ее величества, не сбрасывал кота, чтобы разорвать его на куски.
Блейк помолчал. Я понимал, почему, упомянув Нельсона, он не упомянул имени Вилли Фейна — он уже никогда никому ничего не расскажет. Но я недоумевал, почему он не назвал имени Мартиты Дельгадо.
— Это аллегория, — объяснила придворная дама Эззедину.
Доктор отвел взгляд, не желая смотреть, как умирает животное.
— Так что, — продолжил Блейк, — я хотел бы, чтобы вы все это бросили.
— Что именно я должен бросить?
Главнейшие из членов посольства отправились кататься верхом с хозяином лошади, фаворитом королевы (который, как рассудили турки, совершенно очевидно являлся сожителем английской султанши в интимном смысле), графом Эссексом
{13}. Граф был рад поохотиться с парой соколов, привезенных послом в подарок ее величеству. Он счел посла достойным и общительным джентльменом и обнаружил, что главный советник Джафер бин Ибрагим «необычайно искусен в обращении с благородными птицами». Именно бин Ибрагим научил Эссекса произносить команды на арабском языке, которые хищники понимали лучше всего. Затем бин Ибрагим удостоился чести быть гостем за столом Эссекса и охотиться с ним наедине. Он часто беседовал с английским военачальником, задавая наивные вопросы, которые заставляли графа говорить без умолку, получая очевидное и предсказуемое удовольствие от возможности чему-нибудь научить невежественного, как ребенок, иноземца.
— Это дело. Откажитесь работать с сенатором Херши. Дайте мне слово, что больше ни минуты не будете помогать ему, не будете собирать улики против меня и моих парней — словом, отцепитесь от меня.
Бин Ибрагим поощрял членов посольства, которые говорили по-английски или на каком-нибудь языке, понятном англичанам, часами беседовать со странными обитателями этого странного места. Позже, в резиденции посла, он вызывал соотечественников по одному и лично выслушивал доклад обо всем, что они обсуждали, о всяком английском слове и интонации. Затем каждый получал дальнейшие инструкции о том, с кем следует пообщаться на следующий день и на какие темы.
Я попытался было что-то сказать, но Блейк повысил голос:
Джафер бин Ибрагим сводил все эти отчеты в устное резюме для посла, которое ежевечерне излагал хозяину в его покоях, удаляя и добавляя определенные детали, чтобы посол все как следует понял. Затем бин Ибрагим возвращался за свой стол, чтобы подготовить для некоего визиря в Константинополе письменное свидетельство. Его бин Ибрагим отправлял всякий раз с уходящим кораблем, в то время как посольство оставалось в Лондоне. Хотя визирь сказал ибн Ибрагиму, что ни один англичанин — ни одна живая душа на всем острове — не может читать по-арабски, все же он зашифровывал донесения. Еще долго после того, как кроткий толстячок-посол начинал удовлетворенно похрапывать, бин Ибрагим вертел гравированную спираль из красного дерева: по ее поверхности перемещались изящные плитки, каждая с двумя буквами, причем одна буква во всякой паре была перевернута. После завершения трудов он крутил шифровальную палочку в обратную сторону, упорядочивая плитки для следующего дня в соответствии с системой, согласованной с визирем до отъезда посольства. И все равно просыпался по крайней мере один раз за ночь в страхе, что допустил какую-нибудь фатальную ошибку и превратил зашифрованное сообщение в абракадабру.
— Вы же знаете, Скотт, что без вашей помощи Херши — труп. — Он рассмеялся. — Я имею в виду, политический. Уничтожить его физически я не могу, ведь слишком хорошо известно, что я охочусь за его скальпом. Но без ваших документов, без вашей помощи, без Энди, которому вы задурили мозги, — кстати, я знаю, что Нельсон скрывается в полиции, но я могу достать его и там, — Херши не представляет для меня никакой опасности. Понятно?
5
Джафер бин Ибрагим мечтал о том, чтобы знать все и всегда, и во сне его тело переполнялось блаженством — ощутимым и в щеках, и в паху, и в почках, — как будто он превращался в сосуд, до отказа набитый фактами и секретами, и это беспредельное знание весьма напоминало рай. Он действительно мечтал о рае — не таком, каким его описывали, но таком, на какой сам надеялся: чтобы всякий вопрос получил ответ, чтобы у знания не было изъянов и чтобы его вечно юную душу ласкали во множестве безупречные копии женщин, коими он восхищался на протяжении земной жизни, включая султаншу, дам, совсем недавно покинувших султанский сераль ввиду возраста, жен других придворных. Самой важной и прелестной среди них была бы супруга Махмуда Эззедина: дочь богатого человека, приз, нелепым образом потраченный впустую на провинциального врача; женщина, чьим лицом Джафер бин Ибрагим любовался сквозь прозрачную вуаль, и чьи глаза, несомненно, выдавали похотливую натуру.
— Разумеется. Может быть, вы и правы. Только я не собираюсь помогать вам. — Я не хотел давать Блейку никаких обещаний. Тем более до того, как они начнут меня избивать. Более того, они зря надеялись, что я послушно лягу на пол и сам скажу им: «Бейте меня, ребята». Ди Толман легонько покачивал своим пистолетом, словно подтверждая, что он с удовольствием пустит его в ход. А может, просто так выражал недовольство по поводу того, что я не хочу подчиниться Блейку.
В часы бодрствования бин Ибрагим довольствовался неполным знанием, хотя с особым интересом наблюдал, как доктор Эззедин — по натуре застенчивый — подружился с Джоном Ди
{14}, королевским колдуном. Казалось маловероятным, что Эззедин осознает, насколько ценным источником информации может быть этот человек, но подобное невежество могло сослужить бин Ибрагиму хорошую службу; по крайней мере, открытого и честного доктора не надо было просить лгать или играть какую-нибудь роль. Он просто пересказывал застольные беседы.
— Еще одна вещь, — проговорил Блейк. — Просмотрев свидетельские показания из сейфа Херши, я понял, что вы располагаете еще и другими документами. Они у вас есть — только вы храните их не дома и не в офисе, конечно.
Махмуд Эззедин родился в Бейруте и был настолько светлокожим, насколько подобное случалось с людьми из этого выгоревшего на солнце уголка турецкой империи.
— Вы могли бы быть итальянцем, — сказал ему один из английских придворных.
— Если кто-то из ваших громил украл из моего дома...
Этого человека называли «рыцарем», но он не носил доспехов, лишь тонкий как прутик меч, негодный для битвы. Эззедин на протяжении всей своей жизни слышал много историй о крестоносцах и христианских мародерах — их рассказывали, чтобы напугать и приструнить расшалившихся детишек, — однако этот рыцарь совсем не походил на дьяволов, какими были те люди. Доктор подумал, что с радостью поведает сыну: похоже, христиане с тех давних пор ослабли. Он хотел бы оказаться дома тем же вечером, разбудить мальчика и сказать ему: «Исмаил, я видел христиан. Они вовсе не крестоносцы. Скорее, они похожи на человечков из палочек, которых ты мастеришь с товарищами по играм».
— Да, несомненно, вы могли бы быть итальянцем.
— Ну что вы, все было сделано без сучка без задоринки, — перебил меня Блейк. — Мальчики пошарили у вас дома, но так аккуратно, что вы бы никогда не догадались, что они у вас были, если бы я вам не сказал. Я хотел бы получить и другие документы, Скотт.
Тон придворного подразумевал, что это лишь чуть более приемлемый вариант, чем если бы Эззедин был мавром. Английский рыцарь, как и многие его соотечественники, был таким вялым и худым, с тонкими руками и ногами, таким своеобычным и женоподобным, что Эззедин задался вопросом, сколько среди них евнухов. Позже смеющийся мальчик-паж заверил его, что у христиан так не принято, и тогда доктор поставил диагноз: большинство англичан страдали от слишком водянистой крови, не способной содержать в себе много тепла или энергии. Из-за сырого климата на этом острове, как правило, не рождались на свет мужчины, наделенные физической красотой и мощью. Погода (слава Аллаху) обрекла эту нацию на слабость, как по отдельности, так и в совокупности. Возможно, уплывая на юг, англичане становились сильнее и в Африку или Иерусалим прибывали на пике могущества.
Тощий рыцарь продолжил говорить с доктором по-французски.
Я ничего не ответил — это нужно не мне, а ему.
— Я бывал южнее итальянских земель. Там живут люди, похожие на вас — загорелые, но не такие темнокожие, как африканцы или даже как некоторые другие турки из тех же краев. Вы видели портреты дикарей Америки? Двоих доставили сюда, ко двору. Надо сказать, они действительно удивили кое-кого. Вероятно, их несколько миллионов, можете себе представить? Они ничего не знают о Боге. О мире. О вашей империи — тоже ничего, доктор. Это… — Рыцарь налил себе еще вина, затем посмотрел на резной и расписной потолок одного из залов Гринвичского дворца. — Ваш народ действительно не пьет вино? Надо же. Об этом даже думать тревожно. Откуда могло взяться так много красных дьяволов? Сколько веков они существуют? И мы про них не ведали? Как думаете, есть ли другие такие земли, полные народов, о которых мы ничего не знаем? Если подсчитать… сколько миллионов может проживать к востоку или к западу от нас… Я вообще никогда о таких вещах не размышлял — с чего бы? Но если бы христиане в целом… поймите, я не ученый… если бы они не представляли собой большинство… я не в состоянии объять это разумом, вот что я пытаюсь сказать.
— Я знаю, о чем вы думаете, — приятным голосом произнес Блейк. — Не дам я этому придурку Блейку ничего, верно? Но вы ведь не дурак, Скотт. Я все равно заполучу то, что мне надо. Если вы захотите мне помочь, мы быстренько все уладим и никто не пострадает. Ни вы, ни Херши, никто. Если же вы заартачитесь, то вам будет очень плохо. А я все равно получу то, что хочу.
Эззедин с трудом понимал, что именно из этого странного и тревожного разговора он должен пересказать бин Ибрагиму.
— И не надейтесь на мою помощь, Блейк, — твердо повторил я.
6
— Я думаю, вы заговорите совсем по-другому, когда узнаете, что от вашего упрямства кто-то может очень сильно пострадать.
Доктору Эззедину казалось, что его собственное тело размягчается и расплывается, будто стремясь сделаться похожим на тело какого-нибудь англичанина. Жизненная сила и тепло покидали его в этом больном воздухе, посреди жутких улиц. Он дрожал даже днем, даже когда стояла сухая погода. Кашлял, но никак не мог откашляться. Плохо спал по ночам, зато быстро засыпал в полдень. Он был далеко от своей собственной семьи и семьи возлюбленного султана. Он твердил себе, что ему по-прежнему доверяют, что дома ничего не изменилось в его отсутствие, но иногда расстояние ощущалось непреодолимым и незыблемым, как будто между Махмудом Эззедином и вверенным ему драгоценным телом в султанском дворце пролегла бесконечность. Иногда доктор испытывал ребяческий страх перед грядущим и трижды видел мучительные сны, в которых узрел самого себя дряхлым, седым и иссохшим, совершенно одиноким среди отбросов и ручьев из человеческих нечистот, которые текли по бесполезным улицам отсталого Лондона. Он всякий раз просыпался, коря себя за трусость.
— Например? — не сдавался я.
В те месяцы, которые посольство провело в Лондоне, обязанности доктора Эззедина были, по большому счету, необременительными. Ему надлежало заботиться о здоровье посла, но этот евнух каким-то образом оставался в добром здравии без особых усилий, словно английский воздух на него не действовал. Возможно, он был под защитой, потому что родился христианином: так иные дети переболевших чумой сами для нее неуязвимы. Кроме того, посол ввиду дипломатического протокола был недосягаем для английской пищи и в результате механического вмешательства не подвержен искушению, которое представляли гротескные англичанки, эти влажные, потные средоточия скверны, источающие то аромат роз, то запах лука.
— Лишиться зубов, получить разрывы внутренних органов и, наконец, — главарь гангстеров снова мягко улыбнулся, — просто умереть.
Эззедин помолился, возблагодарил Аллаха. Он напомнил себе, что олицетворяет здесь силу и уверенность перед лицом бесконечных странностей, угроз здоровью и крепости ума. Он должен упрочить тела соотечественников (включая собственное) и снабдить их умы защитой против всего, что в этой стране было неправильным: полуобнаженных женщин, еды, тумана, грязи, опьяняющих напитков, интеллектуальной мягкости, бытующих на острове разновидностей ложной веры с ее ревностными сторонниками. В те дни, когда доктор мог нормально работать и дышать, чувствовать благодарность и надежду на будущее, а не горечь и страх, он засыпал, напоминая себе, что честно заработает награду по возвращении. Прикосновение Саруки станет воздаянием за храбрость перед лицом этих противоестественных созданий; смех Исмаила — за то, что он слушал их разговоры; приготовленные Сарукой яства — за кислые фрукты, которыми его угощали в хлипких дворцах; компания Исмаила, его маленькая рука в отцовской руке — за насмешки христиан, произнесенные шепотом.
Он говорит обо мне, угрюмо подумал я.
И он просыпался, готовый снова приступить к своим обязанностям. Помимо общения с англичанами и пересказывания их речей ненасытному в своем любопытстве Джаферу бин Ибрагиму, Эззедин составлял гороскопы для посла и занимался жалобами других соотечественников на их физическое состояние: раздавал порошки и мази от болезней желудка и высыпаний на коже, готовил полезный бальзам для тех, кого угораздило развлечься с какой-нибудь англичанкой. В оставшееся время он изучал местные травы и растения и все больше сближался с алхимиком-астрономом королевы и натурфилософом доктором Ди. Этот добрый христианин с интересом беседовал с Эззедином. Обнаружилась удивительная вещь: доктор Ди обладал значительными познаниями в математике и медицине и даже читал переводы Аверроэса, Авиценны и аль-Хорезми. Двое мужчин сидели рядом на пиру в посольстве, потому что так устроил бин Ибрагим. «Мне говорили, вы оба любите рассматривать траву и грязь. Возможно, он знает секреты, которыми поделится с вами».
— Блейк, вы, наверное, совсем выжили из ума. В морге уже лежат трупы Роба и Вилли, — напомнил я. — Еще парочка мертвецов — и о вас пойдет дурная молва. И вам уже не придется беспокоиться об исходе выборов. — Я встал. — Я забыл сказать еще об одном. Если ваши парни хоть пальцем ко мне прикоснутся, здесь появится кое-чей труп.
После этого празднества Ди пригласил Эззедина к себе домой, и бин Ибрагим одобрил визит, утвердив свою власть — с течением времени она делалась все более явственной — и контроль над передвижениями людей из посольства. «Потом расскажете мне, чему вы там научились. Если ему ведомы лекарства, о которых вы не знаете, проявите предприимчивость — и султан будет доволен. Если он захочет поведать об использовании королевой магии для ведения войн с иноземцами или переговоров с нами, еще лучше. Любые гороскопы, которые он составил для придворных, вы должны запомнить и немедленно пересказать мне».
Блейк усмехнулся, встал с кровати и прошел мимо меня к двери.
Но про интриги или дворцовые тайны они совсем не говорили. Вместо этого ученый муж Ди застенчиво продемонстрировал своему новому другу философские инструменты для чтения по звездам, библиотеку и собственную стеклянную оранжерею для выращивания лекарственных трав. Все это значительно превосходило то, что Эззедин ожидал увидеть за пределами турецких или мавританских земель, и он похвалил хозяина дома, выразив надежду, что когда-нибудь сможет отплатить ему тем же, показав обширные чертоги, выделенные ему для ученых занятий в Новом дворце. Ди охотно принял приглашение, искренне желая совершить такое путешествие, и Эззедин был рад пробудить в англичанине некоторую зависть к знаниям магометан. Ди даже с сожалением признал, что построенное на средства султана, скорее всего, затмит то, что можно соорудить в Англии, где «люди слишком часто нервничают, узнавая о вещах, противоречащих их драгоценным заблуждениям».
— Пошли, — на ходу бросил он.
Доктору Эззедину понравился доктор Ди — он понравился бы ему при любых обстоятельствах. Эззедин восхищался мудростью христианина, который мог шагнуть навстречу свету, увидеть проблески истины во тьме. Когда Ди однажды увез его за пределы Лондона в лес, где принялся по-латыни объяснять щедрость английской земли, Эззедина глубоко тронули энтузиазм и познания собеседника, а также обилие чудес, которые скрывали в себе чужеземные заросли. То был крайне редкий момент, когда Эззедин не стремился немедленно умчаться прочь с отвратительного острова.