– Можно подумать, вас жандармы не могли довезти, – хмыкнул Ячменев.

Загорский на это отвечал, что жандармы, разумеется, могли, вот только они с Ганцзалином решили не поднимать лишнего шума. Ему хотелось осмотреться на месте, поговорить с людьми, а потом уже и объявляться. Но ничего этого не вышло, в первую очередь из-за госпожи Котик.

– Боже мой, вы из меня делаете какую-то Екатерину Медичи[26]! – фыркнула Варя.

– Дослушайте сначала и, может быть, окажется, что все на свете Медичи рядом с вами – просто дети малые, – возразил действительный статский советник.

Итак, им ничего не оставалось, как ехать в деревню на телеге старика Антипа. Когда они проезжали мимо леса, возница обратил их внимание на то, что на берегу озера, кажется, что-то лежит. Загорский с Ганцзалином сошли с телеги и направились к озеру. Здесь они обнаружили куски какой-то светло-синей материи, которая напоминала обрывки жандармского мундира.

Когда действительный статский советник с помощником вернулись на дорогу, телеги они там не нашли – возница Антип сбежал вместе с их вещами. Однако на следующее же утро их саквояжи были подброшены к дому Дмитрия Сергеевича Ячменева.

– Ага, – проговорил учитель, морщась, – вот, похоже, и до меня добрались.

– Пока что нет, – покачал головой Загорский, – не спешите, всему свое время.

В подброшенных назад вещах явно кто-то порылся, но, что удивительнее всего, ничего не взял. Если бы Антип промышлял воровством и грабежом, он бы не удержался от того, чтобы что-то украсть. Тем более, в саквояжах были кое-какие ценные вещи. Однако вор удивительным образом оставил все как было.

– А то, что Антип – честный человек, который просто испугался и уехал – такую версию вы не рассматривали? – спросила Варвара Евлампиевна.

Рассматривали, конечно, любезно отвечал Загорский. Однако, если он честный человек, почему он, во-первых, рылся в чужих вещах, и что он там искал? Во-вторых, почему он просто не принес вещи назад, чтобы заодно получить свои законные два целковых? В третьих, откуда так удачно на берегу возник мундир следователя Персефонова, заставивший их вылезти из телеги? И, наконец, почему после того, как саквояж побывал у Антипа, вещи в нем стали пахнуть духами?

– Да вы, верно, перепутали с духами лампадное масло, – засмеялась Варя. – Крестьяне для благородства аромата иной раз добавляют в него разные пахучие ингредиенты.

Нестор Васильевич кивнул. Предположим, госпожа Котик ответила на последний вопрос. Но как быть с тремя первыми? Варя только плечами пожала: она понятия не имеет. Да и вообще, у нее хватает и своих забот. С какой стати ей выгораживать какого-то крестьянина?

– Ну, хотя бы потому, что вы у этого крестьянина буквально на руках выросли, – отвечал Нестор Васильевич. – Вы рано лишились матери, отец ваш был занят служением Господу, а Антип с его женой фактически удочерили вас. И уж, конечно, он не отказал бы вам в такой мелочи, как увести саквояжи из-под носа у зазевавшихся путников.

Варя нахмурилась и пробормотала сквозь зубы что-то вроде того, что его превосходительство судит всех людей по себе. Кроме того, он следователь и, значит, мысли не допускает о существовании честных людей. Действительный статский советник возразил на это, что честных людей он встречал гораздо чаще, чем жуликов и бандитов. Впрочем, к этому вопросу они вернутся чуть позже. А прямо сейчас он хотел бы обратиться к весьма примечательной личности Дмитрия Сергеевича Ячменева.

– Благодарю за аттестацию, – шутовски поклонился учитель, но серые глаза его смотрели настороженно.

При первом знакомстве с Ячменевым ничто не вызвало подозрений Загорского. Ни ружье в доме, ни внушительная историческая библиотека – эта страсть ему понятна, он и сам интересуется историей. Правда, на столе он заметил открытую книгу. Зрение у него прекрасное, так что даже издалека он смог прочесть имя автора вверху страницы. Написал книгу некий Владимир Ильин. Вы скажете, ну и что, мало ли в России Ильиных? Однако кроме фамилии автора прочитал он и еще кое-что: книга вышла в издательстве Марии Ивановны Водовозовой. Мария Ивановна, как известно, марксистка…

Фон Шторн неожиданно прервал действительного статского советника, заметив, что марксисты – это, кажется, нечто вроде религиозной секты, наподобие хлыстов. Он как-то просматривал их «Манифест коммунистической партии», там было что-то о каком-то призраке.

– Не о каком-то, а о совершенно конкретном, – поправил его Загорский. – Речь шла о призраке коммунизма, который, по мнению Маркса и Энгельса, давно уже бродит по Европе. Однако, похоже, в Европе ничего привлекательного этот призрак для себя не нашел, поэтому устремился в Россию. Так вот, марксистка Водовозова, имея свое издательство, публиковала кроме прочего, и книги известного российского социал-демократа и революционера Владимира Ульянова-Ленина. В том числе и под псевдонимом Владимир Ильин.

– Отдавая должное вашей зоркости, должен заметить, что никакой особенной крамолы тут нет, – нахмурился Дмитрий Сергеевич. – Книги Ленина, насколько мне известно, не отнесены цензурой к запрещенным.

– Не отнесены, – согласился Загорский и, прищурясь, посмотрел на учителя.

Тот дернул плечом.

– Что вы на меня так смотрите?

– Я мог бы сказать, что любуюсь вашей неординарной внешностью, но это было бы преувеличением. Мне показалось любопытным, что вы назвали Ульянова – Лениным. Так этого господина зовут только товарищи по партии, это его официальный революционный псевдоним. Может быть, вы, Дмитрий Сергеевич, тоже принадлежите к партии большевиков?

Ячменев пожал плечами: что за глупости! Он зовет его Лениным потому, что прочитал несколько его книг, подписанных именно так, а не по каким-то другим причинам.

– Следовательно, вы не большевик, а просто любопытствующий? – Нестор Васильевич глядел на учителя с интересом. – Я так и предположил с самого начала. И в самом деле, революционера, состоящего под гласным надзором полиции, едва ли отправили бы учителем в приходскую школу. А это значит, что у Фемиды российской серьезных вопросов к вам не было. Но даже если бы вы и были большевиком, какой вам смысл убивать бедного эстонца, не так ли? Жандарма – еще можно понять, но простого крестьянина? Нет, совершенно незачем. Поэтому я и не придал особого значения этой вашей книге, хотя и отметил для себя сам факт ее наличия.

Не придал особенного значения Загорский и собранию крокодильих историй, о которых рассказал ему Ячменев. С его точки зрения, это был всего лишь обычный фольклор с присовокуплением некоторых чудесных рассказов, которые сплошь и рядом попадаются в летописях.

– Признаюсь, на миг у меня возник соблазн поверить в крокодила, который прячется в здешнем озере, время от времени вылезает на берег и пожирает заплутавших путников. Таким образом, можно было бы закрыть дело и возвращаться домой. Однако мое отличие от обычного следователя состоит в том, что я не службу несу, но работаю не за страх, а за совесть.

Так или иначе, крокодилья версия продолжала существовать и даже получила дополнительные подтверждения. В частности, уверенность Загорского несколько пошатнула Варвара Евлампиевна, ходившая на озеро ночью кормить никому не известное чудище. Отгрызенная голова Саара тоже как будто говорила в пользу этой версии.

И тогда действительный статский советник решил пройтись по избам и побеседовать с местным населением. Экспедиция эта, надо сказать, вышла чрезвычайно содержательной. Выяснилось, что почти никто из опрошенных ничего не знал о живущем в озере крокодиле. То есть не было на этот счет ни легенд, ни сказаний – ничего. Что, вообще говоря, выглядело очень странно. Народная фантазия устроена таким образом, что ей дай только повод – она тут же и разродится песнями и былинами. А тут как раз и повод такой благодарный – гигантский ящер, а в деревне как будто только вчера о нем услышали.

Нестор Васильевич, однако, решил довести эксперимент до конца и отправился к местному старожилу и сказителю деду Семену. Зайти он решил издалека и попросил Семена спеть какие ни то песни, которые самому сказителю больше всего нравились. Деда словно подменили – глаз его зажегся молодым огнем, подагрические руки легко легли на струны домры, голос, до того хриплый, каркающий, очистился и повел песню ровно и мелодично. Не без удовольствия прослушав три былины, действительный статский советник спросил, нет ли у него сказаний про крокодилов, драконов, змеев или подобных же гадов.

Дед кивнул не совсем уверенно, и, отложив в сторону домру, повел неспешное повествование про дракона, захватившего озеро Листвянка, да про попа, который его кормил, а после отдал дракону свою собственную дочь. Сказание это, в отличие от предыдущих, на музыку не было положено, да и знал его дед Семен нетвердо, периодически сбивался с ритма и путал слова. На вопрос же, насколько давнее это сказание, дед отвечал в том смысле, что, надоть, давнее, только он его раньше не слыхал.

– А откуда же узнали? – спросил Нестор Васильевич.

Оказалось, несколько дней назад – сколько именно, он и не упомнит – нашел он у себя во дворе грамотку старинную. А в грамотке вся эта былина и была изложена, осталось только выучить ее да на музыку положить. Ну, выучить-то он выучил, а на музыку положить еще не успел. Но это дело несложное, это он как ни то спроворит.

Действительный статский советник спросил, нельзя ли посмотреть эту старинную грамотку, на что дед Семен, конфузясь, отвечал, что грамотку он где-то посеял и найти не может.

– Вы что же, думаете, это я грамотку написал и подсунул ее старику? – возмутился Ячменев.

Нестор Васильевич заметил, что ничего подобного он не говорил. Однако стало очевидно, что кто-то очень хочет, чтобы убийство в селе Розумихино списали на безответную и, скорее всего, несуществующую рептилию. Естественным образом под подозрение попал Дмитрий Сергеевич как наиболее рьяный защитник крокодильей теории. Вдобавок, вряд ли кто-то кроме него смог бы стилизовать сказание под старинный слог и записать его в соответствии с тогдашней грамматикой.

Впрочем, история с фальшивой грамоткой оказалась тут вовсе не главной. Из разговора с дедом Семеном Загорский вынес куда более важную вещь. Одно из сказаний, которые спел рапсод, повествовало о золотом коне Батыя.

– О, это должно быть очень интересно! – заявила Варвара Евлампиевна. – Вы нам расскажете об этом коне?

Действительный статский советник отвечал, что такой прелестной барышне он готов рассказывать хоть обо всех конях Золотой орды. Она подняла бровь: господин Загорский, кажется, решил за ней приударить?

– Как это ни грустно, но нет, – покачал головой Нестор Васильевич. – Просто я до глубины души восхищен вашей выдержкой и самообладанием.

– Да никакой нет у меня ни выдержки, ни самообладания, – заметила Варвара Евлампиевна, – просто я ни в чем не виновата. Однако же вы обещали рассказать об этом вашем коне Чингис-хана.

– Не Чингис-хана, а Бату-хана, или, попросту, хана Батыя, – поправил ее Нестор Васильевич. – Несмотря на некоторую брутальность моей профессии, я джентльмен, и не могу отказать даме в такой малости. Итак, золотой конь Батыя, а, точнее сказать, золотые кони – это предметы, имеющие необыкновенную историческую, археологическую и просто материальную ценность. До сего дня они считались утраченными безвозвратно.

Однако прежде, чем обратиться к коням, Нестор Васильевич прочел небольшую лекцию о хане Батые. Внук великого завоевателя Чингис-хана, Батый и сам был воином не из последних. Им была завоеваны не только древнерусские княжества и сопредельные народы, Бату-хан разбил польские войска, захватил Венгрию, Хорватию, Далмацию, Боснию, Сербию и Болгарию. В конце концов монголы добрались даже до Центральной Европы и только Божья милость спасла от разгрома Священную Римскую империю.

После этого Бату-хан вернулся в низовья Волги, и основал посреди степи свою столицу Сарай-Бату. В строительстве города приняли участие пленные мастера и вышел он на славу. Но главным украшением монгольской столицы стали два золотых коня. Всю дань, собранную за год, Батый велел обратить в золото, и уже из этого золота отлить двух коней, в глаза которым мастера вделали крупные рубины. Кони эти были поставлены у ворот столицы и олицетворяли собой могущество и богатство Золотой орды. В четырнадцатом веке столицу перенесли в город Сарай-Берке, сюда же перевезли и золотых коней.

В 1380 году на Куликовом поле русские полки под водительством князя Московского и Владимирского Дмитрия Ивановича[27] разгромили войско монгольского темника Мамая. Темник бежал, вместе с ним из монгольской столицы исчезли и золотые кони. По легенде, один из коней был захоронен рядом с телом Мамая. Его долго искали, но так и не нашли, как не нашли и самой могилы монгольского темника. В тех местах до сих пор имеется какое-то количество курганов, которые называются «мамаевыми». Не нашли и второго коня, хотя его судьба казалась более ясной. Так, старики в заволжских казачьих станицах до сих пор рассказывают, что следом за отступающими монгольскими войсками русские разъезды стали небольшими группами проникать на территорию Орды. Один из таких разъездов якобы прорвался даже в саму столицу Сарай-Берке. Ни захватить город, ни удержать его русские не могли – слишком они были малочисленны. Зато им удалось отломать основание одной из золотых статуй, погрузить ее на подводу и сбежать прочь с бесценной добычей.

Правда, уйти русским не удалось. Спустя некоторое время монголы пустили за похитителями погоню. Русские, обнаружив преследователей, решили вступить в бой. Однако силы были неравны, русский отряд был истреблен весь до последнего человека. Тем не менее, золотого коня Бату-хана ордынцы так и не нашли – ни тогда, ни позже. Увезти драгоценную статую русские не успели бы, точно так же, как не успели бы ее закопать. Делались предположения, что они ее попросту утопили.

– Где утопили – в реке? – спросила Варя, жадно слушавшая рассказ.

– Это первое, что приходит на ум, – кивнул Загорский. – Однако они вряд ли бы поступили так. Река, во-первых, занесла бы статую песком, во вторых, понемногу отнесла ее вместе с песком вниз по течению, после чего уже никто не смог бы ее обнаружить. Вероятнее всего, золотого коня утопили в стоячей воде – озере, болоте, пруду или другом подобном водоеме. Так вот, согласно былине, которую пропел мне дед Семен, конь этот был утоплен не где-нибудь, а в здешнем озере Листвянка.

– Ну, и при чем же тут мы? – раздраженно пожал плечами Ячменев.

– А вот тут позвольте мне вернуться назад, к началу нашей истории, – улыбнулся Нестор Васильевич.

Когда действительный статский советник появился в здешних местах, он планировал в первую очередь разобраться, что же представляет собой барон фон Шторн и чего ради после многолетнего перерыва вдруг поехал он в Розумихино с археологической экспедицией.

– То есть что значит – чего ради? – возмутился барон. – Как вы сами верно заметили, я приехал сюда заниматься раскопками.

Действительный статский советник кивнул: все верно, Прикаспийская низменность богата стоянками древнего человека. Однако непонятно, почему барон отправился именно в Розумихино. В окрестностях этого села до сего дня ничего не находили. Естественнее было бы сдвинуться на восток или юг, там места в этом смысле гораздо перспективнее.

– А вот это уж позвольте мне определять, где именно копать, – внезапно заметил фон Шторн. – Или, может быть, вы сами – археолог и лучше всех остальных знаете, как нам заниматься наукой?

– К сожалению, я совсем не археолог, – повинился Загорский. – В противном случае разговор наш был бы куда более предметным. Однако, будучи следователем, я обратил внимание на одну деталь. Основные события, в том числе и криминальные, в этой истории связаны с местным озером. Тут и вероятное утопление Саара, и найденный мундир следователя, и легенда про крокодила. Я предположил, что все это – не случайно, что, может быть, господин барон явился сюда вовсе не для раскопок, что раскопки – это лишь отвлекающий маневр, а основной его интерес связан именно с озером. И если так, то вполне возможно, что и раскопок-то никаких нет, а все якобы найденные тут черепки привезены заранее, для отвода глаз.

– Что за бред, – барон даже побагровел от возмущения. – Я археолог, неужели вы думаете, что я бы стал подделывать раскоп?

Загорский, разумеется, не был в этом уверен и на всякий случай решил проверить. Он незаметно изъял из раскопа пару черепков и отправил их известному ученому, профессору Московского археологического института Василию Алексеевичу Городцову, чтобы тот дал свое заключение, где мог быть найден такой осколок.

– К сожалению, ответ должен был прийти только спустя несколько дней, ну, а пока я продолжил следствие, – продолжал Загорский. – К моменту нашего знакомства у меня уже хватало фактов, наводящих на размышления: оригинальное поведение барышни Котик, кража и загадочное возвращение наших вещей, странный культ крокодилов учителя-марксиста Ячменева. К числу этих странностей немедленно добавилась и еще одна: все работники барона, кроме покойного Саара, не понимали русского языка, да к тому же еще были неграмотными. То есть вытянуть из них хоть какие-то сведения без участия барона представлялось делом почти невозможным. Согласитесь, на фоне убийств и исчезновений подобная артель «немых» выглядит крайне подозрительно.

– Я уже говорил, – с раздражением заметил барон, – я говорил, что это мои преданные работники, простые крестьяне, не знающие других языков, кроме собственного.

Насчет того, что работники эти преданы своему хозяину – еще как преданы! – так вот, на этот счет у действительного статского советника никаких сомнений нет. А вот насчет того, что все они из одной семьи – с этим позвольте поспорить. Три из них, действительно, близкие родственники. А вот рыжий великан Гуннар, очевидно, был совершенно из другого рода.

– Как вы это определили? – пожал плечами фон Шторн. – По тому, что у трех Мяги волосы соломенные, а у него – рыжие? Это ничего не значит, даже родные братья могут сильно различаться по внешнему виду.

– Могут, – согласился Нестор Васильевич. – Однако дело не только в волосах. Есть целый ряд признаков, определяющих наследственность и указывающих на нее. Если вам это интересно, отсылаю вас к трудам Августа Вейсмана, Томаса Моргана и в особенности же к работе Вильгельма Иогансена «Элементы точного учения наследственности». Определив, что Гуннар не относится к семейству Мяги, я получил основания не доверять и некоторым другим вашим словам. Я, например, предположил, что он, в отличие от остальных работников, все-таки понимает русский язык. Я даже проверил эту свою теорию. Я построил разговор с ним таким образом, что пару раз он отреагировал на вопрос раньше, чем вы перевели ему мои слова на эстонский. И мне стало ясно, что русским он владеет вполне сносно. От этого подозрения мои только усилились…

Тут за окном началась собачья драка, и Загорский на секунду отвлекся, глянув на улицу. В ту же секунду Ячменев бросил мгновенный взгляд на дверь. Однако Ганцзалин перехватил этот взгляд и, неприятно оскалившись, погрозил учителю пальцем, как школьнику, задумавшему какое-то озорство. Дмитрий Сергеевич отвернулся с деланным равнодушием.

– Н-да, – сказал действительный статский советник, переводя взгляд с улицы на барона. – Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что люди по своим свойствам не слишком отличаются от животных, а если и отличаются, то в худшую сторону… Но, однако же, продолжим.

Итак, Загорский понял, что, во-первых, Гуннар не относится к семейству Мяги, и, во-вторых, он вполне способен изъясняться на русском.

Впрочем, появление в раскопе головы несчастного Саара немного сбило действительного статского советника с толку. Злосчастная голова как будто подтверждала концепцию о наличии в озере крокодила-людоеда. Относительно того, как она попала в раскоп, вполне правдоподобно прозвучала версия Гуннара: после того, как голова оказалась на берегу, ее могли притащить и зарыть в песок дикие звери.

Однако довольно скоро Загорскому стало ясно, что все эти странности не случайны и складываются в общую картину. Он понимал, что Саара убили, понимал, что то же сделали и со следователем. Очевидно было и то, что кто-то пытается спихнуть убийства на крокодила – по его ощущениям, совершенно мифического. Впрочем, был небольшой шанс, что ящер существует в действительности: его на самом деле мог выпустить в озеро странный помещик Погудалов. Тем более, в отличие от большинства здешних солончаковых озер, вода в Листвянке почти пресная, даже рыбы там водятся, так что крокодил вполне мог в нем выжить. Но только в теплое время года: зимой тут довольно холодно, и даже если озеро не замерзает, крокодил все равно вряд ли бы выдержал такую разницу температур.

Если придерживаться той версии, что убийца относился к животному царству, в преступлении скорее уж можно было бы заподозрить какого-нибудь гигантского сома. Если верить газетам, не так давно в Туркестане поймали рыбину, чей вес превышал двадцать шесть пудов[28], в длину же она достигала семи аршин[29]. Ну, это явление уникальное, но сомов, доросших до трех аршин, ловят довольно часто.

Тем не менее, не было ясно одно – из-за чего затеялся весь сыр-бор? Что именно было нужно здесь фон Шторну, чего вдруг он решил вернуться к археологическим экзерсисам спустя десять лет после того, как вроде бы окончательно забросил науку? Намек на это дало Загорскому старинное сказание деда Семена о золотом коне Батыя, которого убегающие от монголов казаки – а точнее, их предки – затопили в озере. Вот это действительно был бы куш, ради которого стоило рискнуть по-настоящему.

Окончательную же ясность внесло письмо старшего из братьев Мяги, Арво, которое тот подкинул действительному статскому советнику. Рисунок был неумелый, но Загорский все понял. На нем был изображен конь, лежащий на дне озера, водолаз, который прикрепляет к нему сети и сам барон, который все дело организовал. Сопоставив еще кое-какие детали, действительный статский советник выстроил окончательную картину…

Тут Загорский прервался и посмотрел на часы.

– Однако время обеденное, – заметил он, – неплохо бы перекусить. Ганцзалин, вели принести нашим гостям чаю и какой-нибудь снеди из станционного буфета.

Помощник кинул быстрый взгляд на Нестора Васильевича – ему явно не хотелось оставлять хозяина одного. Однако тот кивнул успокаивающе и китаец вышел вон. Действительный статский советник же обернулся к оставшимся. Он перестал улыбаться, лицо его сделалось очень серьезным.

– Итак, – сказал он, – все связалось в одну цепь, когда я понял, что тут действует не один барон со своими работниками, а целая компания заговорщиков. Вот что на самом деле случилось в деревне Розумихино. Марксист, член партии большевиков, господин Ячменев собирал фольклор в окрестных селеньях. Местный сказитель дед Семен спел ему былину о героических казаках, укравших у монголов одного из двух знаменитых золотых коней Батыя. Дмитрий Сергеевич, безусловно, и до того встречал эту легенду в записях фольклористов. Но там не было указания на конкретное место. А тут вдруг, пожалуйста, золотой конь лежит прямо в здешнем озере Листвянка. Необыкновенная удача!

Ячменев смотрел на Загорского пронзительным взглядом, но ничего не говорил. Тот между тем продолжал.

– Вы можете подумать, конечно, что господин Ячменев руководствовался корыстными соображениями. Ничуть не бывало! Все дело в том, что устроение революции – занятие весьма и весьма недешевое, оно требует постоянных денежных вливаний. Притчей во языцех у жандармов стали так называемые большевистские «эксы» или, попросту говоря, ограбления, когда члены РСДРП нападали на банки, почтовые поезда и просто на частных лиц, чтобы изъять у них ценности. Все эксы были связаны обычно с большим риском, члены боевых дружин часто гибли на заданиях или попадали в руки Охранного отделения. Но с деревней Розумихино вышло совсем иначе. Не требовалось никуда врываться и никого расстреливать. Надо было только найти и поднять со дна коня Батыя. История не сохранила сведений, были ли кони Батыя отлиты из золота целиком или внутри они были пустотелые. Я склоняюсь ко второй версии. Цельнолитой золотой конь, вероятно, весил бы не меньше ста-ста пятидесяти пудов. Едва ли похитители смогли бы увезти такую тяжесть на обычной телеге, следственно, конь был пустотелый и весил гораздо меньше. Но даже двадцать пудов золота – это большие деньги. А если учесть историческую и художественную ценность коня Батыя, средства, которые за него можно выручить, продав какому-нибудь коллекционеру, составят поистине огромную сумму.

Загорский говорил все это таким торжествующим голосом, как будто это он сам решил продать коня за границу и получить эту самую баснословную выгоду.

Правда, с изъятием сокровища из озера возникли некоторые трудности. Во-первых, прежде, чем начинать работы по подъему, а, значит, привлекать внимание, нужно было убедиться в том, что золотой конь действительно лежит на дне. Господин Ячменев попытался сделать это сам, на время переквалифицировавшись в ныряльщика. Однако озеро Листвянка, хотя и небольшое по размерам, оказалось неожиданно глубоким. Стало ясно, что без специального водолазного снаряжения тут не обойтись. К сожалению, такое снаряжение и работа водолазов – это серьезные траты. Пока не было полной уверенности в том, что золотой конь действительно лежит в озере, партия большевиков могла и не пойти на такие расходы. Тем более, что Ячменев до поры до времени решил товарищам по партии ничего не сообщать. Он хотел прийти не с неясными предположениями, а, так сказать, со щитом.

И тогда господин учитель придумал следующий хитрый ход. Представившись ученым-исследователем, он убедил своего знакомого, остзейского барона фон Шторна в том, что на дне Листвянки действительно находится один из коней Батыя, и говорил об этом как о деле совершенно подтвержденном. На вопрос, почему же он сам не займется этим, отвечал, что у него нет средств на поиски и извлечение коня из озера. Государству он не хочет отдавать такой куш, а на паях с бароном вполне готов поучаствовать в столь выгодном предприятии.

– Я, разумеется, не могу знать, какой процент запросил себе Дмитрий Сергеевич, может быть, и небольшой, – сказал Загорский. – Но дело не в этом. Дело в том, что история, наконец, сдвинулась с мертвой точки.

Действительный статский советник обвел присутствующих лукавым взором.

– Вы, наверное, спросите, при чем же тут наша дорогая Варвара Евлампиевна? Признаюсь, мне тоже сходу трудно было определить ее роль во всем этом деле. Поначалу я подумал, что она соблазнила господина Ячменева, после чего тот включил ее в число доверенных лиц. Позже, впрочем, я отверг эту версию. Как сказал бы мой помощник Ганцзалин, любовь любовью, но кони врозь. Может быть, они сошлись на революционной теме, которой горела Варвара Евлампиевна, и Ячменев увлек ее идеей помощи революции. Я перебрал несколько версий и наконец остановился на самой правдоподобной. Госпожа Котик каким-то образом узнала о готовящемся изъятии золотого коня из озера. Вероятно, она и раньше слышала это сказание от деда Семена, но, как и все, посчитала его красивой сказкой, не более. Местные жители когда-то и сами не раз пытались искать золотого коня, пока не убедились, что толку в этих поисках нет никакого.

Однако, увидев ныряющего в озере Ячменева, Вера Евлампиевна, вероятно, что-то заподозрила. Может быть, сблефовала, напугав Дмитрия Сергеевича раскрытием его тайны, может быть, сделала еще что-то в этом же роде. Так или иначе, она тоже вошла в компанию. Я убедился в этом, когда увидел, как господин учитель направляется к ее дому. Кстати, товарищ Ячменев, что вы хотели мне сообщить, перед тем, как я собрался опуститься в озеро?

– Неважно, – отвечал учитель, хмурясь.

– Не хотите говорить? Ну, и не надо, я и сам догадываюсь. Вы хотели сказать, что, по словам госпожи Котик, в озере живет огромный крокодил, и мне ни в коем случае не надо туда лезть… Как жаль, что я не цыганка, я мог бы составить себе целое состояние, гадая на прошлое и будущее. Впрочем, вернемся к нашим баранам, точнее, к нашим баронам…

По мнению действительного статского советника, фон Шторн и Ячменев понимали, что к делу надо подойти деликатно, не привлекая внимания окружающих. Именно для этого и была придумана история с археологической экспедицией. Копают себе что-то в земле – и пусть копают, кому это может быть интересно?

Однако брать в экспедицию кого попало барон не мог. Нужно было позаботиться о сохранении тайны. Именно поэтому в экспедицию были взяты три неграмотных, говорящих только по-эстонски брата Мяги – Арво, Райво и Тааво. Кроме того, с бароном ехал его преданный слуга Гуннар. Он, в отличие от братьев Мяги, говорил не только по-эстонски, но и по-русски, и по-немецки. Однако барон перед посторонними велел ему изображать из себя неграмотного крестьянина, одного из семьи Мяги.

Прибыв на место, фон Шторн для виду устроил раскоп, в котором его работники изображали исследовательскую деятельность. Для правдоподобия он, вероятно, даже привез с собой кое-какие черепки и разбросал их на месте раскопок.

При этом настоящие поиски шли именно в озере. Первым делом надо было убедиться, действительно ли конь лежит на дне водоема. Для этого барон привез к озеру лодку и специальные тралы, работа при этом шла по ночам. Чтобы в тайну не проникли случайные люди, фон Шторн тщательно прятал от посторонних глаз и лодку, и тралы, но это ему не помогло. Тралы хранились отдельно, а вот спрятанную в лесу лодку легко отыскал Ганцзалин, после чего Загорскому стало ясно, что они на верном пути.

Итак, барон установил, что на дне озера, в придонном иле, действительно прячется некий крупный, судя по всему, металлический предмет. Оставалась самая малость – вытащить это предмет на свет божий. Для этого был привлечен бывший военный водолаз Магнус Саар. По приказу барона Саар опустился в озеро в нужном месте, обнаружил коня, опутал его сетями и приготовил к поднятию со дна водоема. Оставалось только доставить лебедку – и дело можно было считать сделанным.

Однако тут случился крайне неприятный казус. Саар, как это бывает с моряками, обладал одним дурным качеством – он был пьяницей. Выпив, он совершенно забывал себя и начинал болтать обо всем на свете.

Так вышло и в этот раз. Гуннар случайно услышал, как приехавший на станцию Саар напился в станционном буфете и стал рассказывать про золотого коня, который спит в озере. По счастью, по-русски говорил он плохо, и публика приняла его разговоры за пьяный фантазии чухонца, который случайно узнал местную легенду. Так или иначе, Гуннар силой уволок Саара прочь.

– Вы спросите, откуда я знаю такие подробности? – вдруг перебил себя Нестор Васильевич. – Нет ничего проще, эту историю рассказал мне буфетчик. Он, разумеется, не понял, о чем идет речь, в отличие от вашего покорного слуги.

Гуннар сообщил хозяину, что Саар едва не проговорился о золотом коне. Ситуация была вдвойне неприятна потому, что Саар ушел в запой и в любой момент мог сорвать все предприятие. И тогда барон отдал Гуннару приказ.

– Никаких приказов я не отдавал, Гуннар все сделал сам, – перебил его барон. – Если вам это сказал Гуннар, не верьте, он лжет.

Действительный статский советник кивнул. В самом деле, Гуннар ничего такого не говорил, он верен своему хозяину, а это – лишь его, Загорского, предположение. Тем не менее, Саар был убит. После того, как нашли его окровавленную одежду, прибыл жандармский следователь Персефонов. Он оказался человеком дошлым и сумел почти вплотную приблизиться к убийцам. Это было неприятно само по себе, но еще неприятнее было то, что он мешал вытащить коня из озера.

И тогда Ячменев придумал оригинальную версию с крокодилом, который сидит в озере и пожирает неосторожных. Для правдоподобия он даже сочинил былину, записал ее и подбросил сказителю деду Семену. В спектакле поучаствовала и Варвара Евлампиевна, которая выходила на берег озера и бросала кур мифическому монстру, которого изображал все тот же Гуннар, надев на себя ласты. Видимо, следователь этой инсценировке не поверил – пришлось убить и его. Возможно, что это роковое решение принял сам Гуннар, потому что барон вряд ли стал бы так рисковать. Впрочем, определенно утверждать не приходится: вожделенный золотой конь вполне мог отуманить мозги даже фон Шторну. Ему ужасно хотелось любой ценой смести все препятствия на пути к золотому скакуну.

После исчезновения следователя Персефонова дело дошло до командира Отдельного жандармского корпуса его превосходительства генерала Толмачева. Тот крайне обеспокоился и попросил заняться расследованием господина Загорского. Как именно он им занимался, все присутствующие прекрасно знают. В сущности, он мог бы предъявить им обвинения и раньше, однако преступника лучше ловить с поличным. Именно поэтому Загорский решил полезть в озеро. При этом он напугал барона и всю компанию рассказами о цигуне, который якобы позволяет его адепту находиться в воде неопределенно долгое время. Фон Шторн озаботился всерьез: а вдруг Загорский наткнется на тела следователя и Саара, заметит сети, не говоря уже о том, что увидит где-нибудь на дне силуэт золотого коня?

Барон понял, что надо действовать решительно. На это и рассчитывал Загорский. Правда, фон Шторн и госпожа Котик еще пытались его отговорить, но уже стало окончательно ясно, что Нестора Васильевича должен съесть крокодил, живущий в озере. В действительности же это означало, что его всего-навсего утопит Гуннар.

Конечно, если бы Загорский хотя бы на минуту мог допустить, что в озере на самом деле живет ящер, он бы никуда не полез. Но ни в какого крокодила он, разумеется, не верил. А людей действительный статский советник серьезными противниками себе не считал.

Вышло все так, как он и рассчитывал. Гуннар напал на него в озере, но не смог справиться с ним, и потому уже Загорский волок потерявшего сознание эстонца к берегу. После этого Гуннар признался в убийствах и рассказал свою версию событий. Загорский сделал вид, что он в эту версию поверил. Он объявил, что вместе с Ганцзалином везет Гуннара на станцию, дав, таким образом, заговорщикам возможность все-таки вытащить коня и попытаться увезти его прочь. Сделано это было для того, чтобы взять их с поличным.

Зная барона, Нестор Васильевич предположил, что тот захочет обмануть барышню и учителя и просто увезти прочь коня, ни с кем не делясь таким внушительным кушем. Однако фон Шторн не верил Ячменеву и полагал, что тот может подстеречь машину с ценным грузом и напасть на нее. Именно поэтому в село Розумихино прибыли сразу две машины. Одна – для отвлечения большевика, на другой же фон Шторн собирался перевезти золотого коня.

Чтобы этому воспрепятствовать, действительный статский советник и его помощник разделились, каждому достался свой выезд из села. Конечно, они рисковали. На первый взгляд могло показаться, что гораздо проще было бы обратиться к жандармам и устроить засаду вместе с ними. Однако к этому моменту Нестор Васильевич уже не доверял здешнему начальнику, полагая, что тот, вероятнее всего, подкуплен бароном. Именно этим можно объяснить осведомленность заговорщиков, а также уверенность фон Шторна и необыкновенное его хладнокровие.

– Уверяю, вы ошибаетесь, – спокойно возразил барон. – У меня есть гораздо более весомые основания для уверенности, чем какой-то там жандарм.

– Так или иначе, здешний жандармский офицер был подкуплен, – заметил Загорский. – Лишнее доказательство тому – неудачная попытка помешать Ганцзалину задержать Варвару Евлампиевну, которую жандармы предприняли в поезде.

Вошедший на этих словах в кабинет Ганцзалин сказал, что обед скоро поспеет.

– Прекрасно, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако я, с вашего позволения, закончу свой рассказ.

Итак, действительный статский советник и его помощник засели в разных концах села. Нестор Васильевич не без оснований полагал, что именно этой ночью барон вытащит из озера золотого коня и попытается увезти его прочь. Загорский специально объявил о своем отъезде, чтобы развязать фон Шторну руки.

Так оно и вышло. Ганцзалин легко остановил машину, которую вел Арво и в которой не было ничего, кроме тюков с соломой.

– Кстати, о воскресшем Арво, – прервал сам себя действительный статский советник. – Когда он пропал, я всерьез полагал, что его могли убить. Я понимаю, почему он, рискуя жизнью, написал мне письмо. Он решил, что после убийства Саара и следователя Персефонова очередь рано или поздно должна будет дойти и до братьев Мяги. То есть, когда надобность в них отпадет, с ними поступят так же, как с бедным Сааром – чтобы они каким-то образом не выдали тайну ханского сокровища.

Он посмотрел на фон Шторна. Тот только плечами пожал.

– Однако я переоценил способности господ заговорщиков, – продолжал Нестор Васильевич. – О письме они ничего не знали, просто Арво был отослан бароном, чтобы пригнать машины со станции. Те самые машины, одна из которых должна была увезти коня Батыя, а другая – сбить с толку господина учителя. Когда же я спросил, куда исчез Арво, они решили сделать вид, что он самовольно куда-то отлучился. Понятно, что признаваться в его убийстве Гуннар и не собирался, просто решил заморочить мне голову. Тут стоит заметить, что Гуннар действительно крайне предан своему барону и готов не только в тюрьму за него пойти, но даже и на плаху.

Итак, Арво поехал на машине с фальшивым грузом. Его легко остановил Ганцзалин. Однако Загорский предполагал, что дело этим не кончится. Было совершенно ясно, что господин Ячменев собирается отбить коня у барона. Действительный статский советник был уверен, что Дмитрий Сергеевич прибегнет к помощи товарищей по партии, приведет группу подпольщиков, чтобы отбить сокровище, если барон начнет сопротивляться. В этом случае Ганцзалин должен был исчезнуть, не вступая в бой, но максимально осложнить грабителям передвижение, например, расстрелять двигатель и пробить колеса.

– Однако, господа, случилось чудо, – Загорский обвел веселым взглядом публику. – Господин Ячменев решил не привлекать к делу товарищей. Вопрос – почему? Может быть, Дмитрий Сергеевич сам нам об этом расскажет?

Учитель, однако, был краток.

– Идите к черту, – только и сказал он, после чего отвернулся к двери.

Действительный статский советник развел руками: похоже, пребывание в среде революционеров огрубляет характер. Хорошо, он сам все объяснит. Итак, дело в том, что в процессе поисков Ячменев передумал. Золотой конь так часто вставал перед его мысленным взором, что он решил не отдавать его на нужды партии, а воспользоваться им сам, так сказать, в сугубо личных целях. Вы скажете, конечно, что это слабость. Спорить Загорский не будет – это действительно слабость. Впрочем, для революционера вполне простительная. Всеобщее благоденствие – дело труднодостижимое, а личного счастья никто не отменял. Именно поэтому Дмитрий Сергеевич и пошел на ограбление один.

– Это правда? – Варя остановила свой взгляд на Ячменеве, лицо ее было совершенно бледным. Учитель, однако, не глядел на нее.

Она вскочила со стула, подошла к скамье, взяла его за плечи, встряхнула.

– Дмитрий! Отвечай, это правда?

– Не трогай меня, – глухо проговорил Ячменев. – Я ничем тебе не обязан…

Секунду барышня испепеляла его взглядом, потом на лице ее застыло скорбное выражение.

– Мерзавец, – сказала она негромко. – Негодяй. Я так верила тебе, а ты…

Она отвернулась от Ячменева и подошла к окну. С минуту молча смотрела на улицу. Потом, собравшись с силами, взглянула на Загорского. Черты лица ее заострились, глаза были непроглядно черны.

– Он действительно соблазнил меня, – с трудом выговорила она. – Но не мужскими своими достоинствами, а верой в революцию. Он говорил, что благодаря большевикам будут осчастливлены многие миллионы по всей земле, что деньги, полученные за золотого коня, пойдут на восстановление социальной справедливости. И вот, когда дошло до дела, он оказался пошлым, тупым и трусливым фили́стером, худшей разновидностью мещанина. Я ради идеи готова была на преступление, а он предал меня. И, что хуже всего, он предал революцию. Барон – просто жадный стяжатель, типичный представитель своего класса, от него можно было ждать всего, чего угодно. Но меньше всего я могла думать, что на предательство способен Ячменев. – Она покачала головой. – Нет, он заслуживает самой тяжкой кары. Любое наказание будет для него недостаточным.

Воцарилось гнетущее молчание. И среди молчания этого раздался вдруг негромкий голос Ганцзалина.

– О, сколько нам открытий чудных готовят разные иуды…

Загорский посмотрел на него с укором и попросил не трогать Пушкина. Если ему хочется сказать что-то особенно мудрое, пусть перевирает пословицы и поговорки. А поэзия, друг Ганцзалин, не затем существует, чтобы валять ее в пыли. Поэзия – это дар богов…

* * *

Кабинет командира Отдельного жандармского корпуса генерала Толмачева выглядел разоренным, как пчелиный улей, на который покусился бурый медведь. Мебель, разумеется, стояла на месте, но все мечи и шашки, все экзотические картины, все булавы были сорваны со стен, которые теперь казались голыми, словно купальщицы французского художника Поля Сезанна.

Посреди этого леденящего сердце разгрома сидел за столом угрюмый Толмачев и мрачно смотрел в зияющую пустоту перед собой. Внезапно дверь открылась, и в кабинет вошел его превосходительство действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский.

Если бы знавшие Загорского люди, да хоть бы даже его помощник Ганцзалин увидели его в эту минуту, они немало были бы поражены трансформациями его внешности. Всегда приветливый и светский, сейчас он шел, словно аршин проглотил. На бледном лице сошлись черные брови, каре-зеленые глаза метали молнии. Толмачев озабоченным взором сопровождал его грозный проход.

Действительный статский советник дошел ровно до середины кабинета и встал там, похожий на духа мщения.

– А, Нестор Васильевич, – невесело заговорил генерал. – Мне сказали, что у вас какое-то срочное дело…

– Да, дело срочное, – погромыхивающим голосом отвечал Загорский.

– Прошу садиться, – Толмачев все так же невесело указал ему на стул.

– Благодарю вас, я постою.

Тут взгляды их встретились и несколько времени они жгли друг друга глазами. Первым не выдержал генерал. Он отвел взгляд и пробурчал куда-то себе под ноги:

– Так что у вас за дело?

– Господин генерал, – голос у Нестора Васильевича звучал крайне резко, – я бы хотел знать, что означает вся эта история?!

Толмачев повернул голову и посмотрел в окно. В окне, однако не было ничего нового и интересного, один только серый город святого Петра, который к осени начал уже понемногу смурнеть и дождить. Вероятно, если бы можно было выйти в окно, генерал бы вышел и пошел прочь куда глаза глядят. Но в окно выйти было нельзя, это было верное падение на мостовую и перелом шеи. Поэтому Владимир Александрович вздохнул и перевел глаза обратно на Загорского.

– Вы, верно, насчет барона фон Шторна?

– Точно так, – отвечал действительный статский советник. – Хотелось бы знать, каким образом человек, изобличенный в опасном преступлении, оказался на свободе и к тому же смог покинуть пределы Российской империи?

Усы Толмачева дрогнули и замерли. Замерли и глаза его, неподвижно глядевшие на Нестора Васильевича.

– Каким образом, вы говорите? Да очень просто: сел на поезд или пароход – и покинул.

Нестор Васильевич нахмурился.

– Не юродствуйте, ваше высокопревосходительство, вы прекрасно понимаете, о чем я.

Тут уже нахмурился сам Толмачев: не кажется ли господину Загорскому, что он переходит границы?!

– Ну, так вызовите охрану – и пусть она вышвырнет меня отсюда!

Несмотря на все свое самообладание, Нестор Васильевич пребывал в таком бешенстве, что на миг даже генералу сделалось не по себе. Он, однако, нашел в себе душевные силы подняться с места и подойти к действительному статскому советнику. Коснулся его плеча и сказал тихим голосом:

– Нестор Васильевич, голубчик, прошу вас, сядьте – и мы спокойно обо всем поговорим.

Несколько секунд Загорский стоял молча, потом все тем же бронзовым шагом обошел генерала и сел на стул возле стола. Генерал вернулся на свое место. Посидели так с полминуты, не глядя друг на друга, потом генерал заговорил.

– Вот, изволите видеть, собираюсь переезжать. Дали понять, что вскорости не будет командира Отдельного Жандармского корпуса генерал-лейтенанта Толмачева. Так сказать, приглашают на выход. Может быть, к МВД припишут, может, еще куда…

Нестор Васильевич сохранял отрешенное молчание, глядя не то, чтобы мимо генерала, но как бы сквозь него. Толмачев снова вздохнул.

– Да-с, так вот оно и вышло. Собственно, случилось то, о чем я вас и предупреждал. Только в этот раз дело зашло дальше, чем даже я мог подумать.

– Позвольте все-таки узнать, почему фон Шторн оказался на свободе? – хмуро осведомился действительный статский советник.

Толмачев покачал головой: его превосходительство совершенно не желает понимать намеков и иносказаний. Что ж, придется говорить напрямую. Барона отпустили, не найдя в его действиях преступного умысла. Все предъявленные Загорским доказательства признаны не имеющими отношения к делу. Археология к числу преступлений не относится – пока, во всяком случае. Заодно отпустили и барышню… как ее там, Котик, кажется. И башибузука Ячменева тоже. Убийца, эстонец, конечно, пойдет на каторгу. Однако действовал он в одиночку, на свой страх и риск.

На лице действительного статского советника заиграли желваки.

– Ну, убийства – бог с ними. Но как же золотой конь Батыя? Или попытка украсть такую ценность уже никем в преступление не ставится?

Толмачев поднял брови.

– Какой золотой конь?

– О котором я писал в рапорте. Золотой конь, из-за которого, собственно, и начался весь сыр-бор.

Генерал покивал головой: ах, в рапорте! Действительно, что-то такое там было. Вот только рапорт Загорского положен в особую папку и отправлен в архив. А в действительности никакого золотого коня так и не обнаружили. Нет его. И, судя по всему, не было никогда. И даже следов его не наблюдается. Вот так-то, дорогой Нестор Васильевич!

Секунду Загорский хмурил брови, потом откинулся на спинку стула.

– Так, значит, он все-таки его заполучил, – сказал он с досадой. – Украл на глазах у всей правоохранительной машины Российской империи. Но как, как ему это удалось?

Толмачев поглядел на него с изумлением. Ей-богу, его превосходительство рассуждает не как многоопытный дипломат, а как подлинный младенец. Не может быть, чтобы за столько лет служения отчизне он не понял, на чем стоит их государство, прославленное среди прочих.

– На чем же оно стоит? – несколько неприязненно осведомился действительный статский советник.

– На самодержавии оно стоит, то бишь на абсолютной монархии, – ласково, как умалишенному, объяснил Толмачев Загорскому. – И сколько тут ни принимай конституций, сколько ни разводи парламентов, а решаться все и всегда будет на самом верху. А правоохранительная машина и вовсе тут не при чем. Это я вам скажу, как часть этой машины. А если вдруг часть взбунтуется против целого, так ее, часть эту, отвинтят и отложат в сторонку. Вы думаете, вам одному в физиономию плюнули? Полагаете, может быть, что мне приятно, что наглый этот остзеец избежал суда и заслуженного наказания? Вы думаете, я не пытался голос возвысить? Еще как пытался! И вот вам результат – сижу, как птичка на жердочке, жду, когда снимут с должности. Полагаю, еще два-три месяца продержусь, а там уж отправят туда, куда Макар телят не гонял. Найдут, так сказать, синекуру[30].

С минуту Нестор Васильевич молчал, потом сказал.

– И тем не менее, я не оставлю это просто так. Я дойду до великого князя, а если понадобится, то и до его императорского величества.

– Вы под великим князем разумеете Николая Николаевича[31]? – осведомился Толмачев. Усы его задумчиво шевелились. – Да, его императорское высочество любит лезть в чужие епархии и дела, прямо его не касающиеся, но тут, боюсь, его окоротят. Что же касается самодержца… Вы, очевидно, решили подать в отставку? В таком случае я предлагаю вам найти более спокойный и безопасный способ, например, спрыгнуть с третьего этажа. Я уже сказал вам и повторяю: я сделал все, что было возможно. Результат перед вами. Больше сделать ничего нельзя, хоть бы даже на нашу сторону перешли все великие князья Российской империи.

Загорский молча поднялся, и, не прощаясь, пошел вон. Перед тем, как выйти, остановился, распахнул дверь и повернул к генералу мраморное свое лицо.

– Если дело действительно обстоит так, как вы говорите, запомните мои слова: у России может не оказаться будущего.

Сказав так, он вышел вон.

Толмачев барабанил пальцами по столу и задумчиво глядел на закрывшуюся за Нестором Васильевичем дверь. Усы его беззвучно шевелились, как будто он все еще продолжал незаконченный разговор с действительным статским советником…»

* * *

Старший следователь перевернул последнюю страницу, отложил ее в сторону и посмотрел на генерала.

– Понравилось? – спросил Воронцов, сложив руки на животе и хитро поглядывая на Волина из-под полуопущенных ресниц.

– Как всегда, – улыбнулся тот. – Конец, правда, грустный.

– Грустный, – кивнул генерал. – Вот только это не конец. Дальше было еще интереснее. Больше того тебе скажу: вся эта история тянется до сих пор.

Волин изумился: шутите?

– Какие уж тут шутки, – покачал головой генерал. – Сейчас я все тебе расскажу в подробностях. Но сначала давай-ка помянем дружка моего и сослуживца Сашку, точнее сказать, полковника Александра Анатольевича Лукова. Так уж вышло, что был он моложе меня, а на тот свет отправился раньше. Да еще и, сам того не зная, собственной грудью меня прикрыл.

Он разлил по рюмкам коньяк, поднял свою.

– Светлая память полковнику Лукову!

– Светлая память… – эхом повторил старший следователь.

Они выпили, не чокаясь. Генерал не поставил рюмку на стол, задумчиво вертел в руках.

– Пробирает, – вдруг сказал он.

– Что? – не понял Волин.

– Я говорю: коньяк пробирает, – отвечал тот нетерпеливо. – Хороший знак. Если коньяк пробирает, значит, есть еще порох в пороховницах. Значит, поживем еще.

Старший следователь кивнул: поживем, конечно, поживем, Сергей Сергеевич, о чем речь? Генерал со стуком поставил рюмку на стол, взглянул на Волина. Тому на миг показалось, что глаза его, желтые глаза старого филина наполнились вдруг молодой ясностью.

– Слушай, – сказал генерал, – и слушай очень внимательно. Потому что история эта все еще продолжается, и конец ее, может быть, зависит от нас с тобой…

Глава девятая. Допрос коменданта

Из-за стены гремят бравурные аккорды, трофейный баян фирмы «Вельтмайстер» вовсю наяривает песню Матвея Блантера «Молодость». Командует баяном, то есть растягивает меха и жмет на кнопки сосед Сашки по коммуналке, военный инвалид Иваныч. Однако просто играть ему мало, Иваныч выпил и желает еще и петь. А поскольку человек он веселый и, несмотря на отсутствие левой ноги, даже озорной, слова он выбирает не самые благонадежные. Стена не может полностью заглушить его молодецкий баритон, который сейчас надрывается так, как будто до самого Кремля желает допеться:

– На скамейке в томительной мукеС пионеркой сидел пионер.Они взяли друг друга за руки -Это был всем ребятам пример…

Казалось бы, вполне советская песня, никакой крамолы, однако Сашка видит, как напрягается мать. Она Иваныча хорошо знает и знает, что ждать от него можно любой шалости. И шалость тут же является – уже в припеве. На мотив той же «Молодости» Иваныч продолжает драть горло.

– Почему пионер,Всем ребятам пример,Завалил на скамейку её?Потому что у насКаждый молод сейчасВ нашей юной стране, ё-моё!

– Алкаш несчастный, – злится мать, – ему-то терять нечего, а нам каково? А ну, как услышат, донесут? Ведь всю квартиру потом перетряхивать будут: кто слышал, кто не слышал, почему не сообщил куда надо…

Она сердито смотрит на Сашку: чего он тут сидит, уши развесил? Пошел бы лучше на улицу, погулял, и то толку больше.

Сашку два раза просить не надо, он живо обувается и выбегает из дома. На улице солнце ослепляет его, и пару секунд он стоит, ошалело щурясь. Впрочем, непонятно, от чего он больше ошалел – от солнца или от пения Иваныча, которое все крутится у него в голове, в особенности же – самодельный припев.

Песня эта переделана так, что поется в ней про юных пионеров. А он, Сашка, как и все нормальные советские дети, и есть не кто иной, как юный пионер. Выходит, то, что поет в своей песне Иваныч, это именно обращение к нему, как пионеру и даже, можно сказать, призыв.

Сашка не вчера на свет родился, дружки давно объяснили ему, откуда берутся дети. Но, кажется, в клятве юного пионера никаких указаний на этот счет нет. И уж подавно нет там инструкции, чтобы заваливать своих же товарищей, юных пионерок, на скамейку. Нужно ли говорить, как странно Сашке слышать подобные песни – пусть даже и в исполнении человека заслуженного, фронтовика, отдавшего ногу в борьбе с фашистской гадиной за торжество идей социализма во всем мире…

Но тут, однако, размышления его прерываются самым грубым образом. Погрузившись в раздумья, он не замечает, что его собственные ноги завели его в соседний двор, на территорию врага. Опаздывая в школу, он иногда пробегает здесь по утрам, когда народ идет на работу. В это время шпана обычно прячется по углам и такой пробег почти безопасен. Но сейчас, ближе к вечеру, это может оказаться чистым самоубийством. Может – и оказывается.

– Дяденька, дай десять копеек, – сверху вниз на него издевательски глядит вечный второгодник Василий Сумкин по кличке Рында. Что такое значит эта кличка, Сашка, конечно, не знает, да и не очень-то интересуется. Достаточно того, что шестнадцатилетний Рында наводит нечеловеческий ужас на всех окрестных подростков, да и взрослые стараются обходить его стороной.

Рында глядит издевательски, и сама просьба его издевательская: Сашка на голову его ниже, какой он ему дяденька? Он судорожно хлопает по карманам, отчаянно надеясь, что там найдется хоть какая-нибудь мелочь – откупиться. Рында известен своей жестокостью. Сам он, впрочем, не бьет, для таких целей при нем имеется малолетняя шпана – им, в случае чего, даже тюрьма не грозит по малолетству. Но малолетство в данном случае дела не облегчает, а наоборот, усугубляет, потому что шпана не чувствует ни меры, ни жалости, а дай им волю, может и вовсе искалечить клиента.

Денег, как назло, у Сашки нет ни копейки, вся мелочь осталась в других штанах. Рында, между тем, прищурясь, глядит на него. Что делать? Рвануть? Догонят, вон в трех шагах скамейку облепила шпана, все внимательно смотрят на него: кто с ухмылкой, кто презрительно. Таким только дай повод – затопчут, как слоны, одно воспоминание останется. А даже если и не догонят сегодня, доберутся завтра, послезавтра – когда-то же надо будет из дома выйти. И никто тут не поможет, никто не защитит. Все знают, что за шпаной и за такими как Рында стоят настоящие уголовники, люди страшные и беспощадные, им на ножи кого угодно поставить – раз плюнуть.

– Время тикает, – Рында, видя, что Сашка замер, парализованный страхом, решает его немного поторопить. – Срок прокуковал, теперь с тебя не десять копеек, а целковый.

– Рында, сейчас денег нет, я завтра принесу, – ноет Сашка, надеясь отдалить расплату. – Завтра принесу, честное пионерское!

– Ты меня завтраками не корми, сучонок, – Рында хмурится. – Ты, я смотрю, вообще не из нашего двора, ты чего тут делаешь?

– Я мимо шел, случайно попал, ошибся, – снова начинает ныть Сашка.

Рында объясняет ему, что за случайно бьют отчаянно, слышал он такое или нет? Сашка холодеет, понимая, что вот сейчас настанет ему полный и безусловный конец. Однако перед тем, как напустить на Сашку своих волчат, Рында внимательно меряет его взглядом с головы до ног и внезапно осклабляется. Ладно, он сегодня добрый. Пес с ним, с рублем – пускай снимает штаны.

Услышав такое предложение, Сашка вздрагивает от ужаса. И не потому, что ему предстоит на глазах у всех разоблачиться до трусов, а потому, что штаны на нем непростые, штаны эти прислал ему отец из Германии, где служит сейчас военным комендантом в одном немецком городке.

Штаны эти, надо сказать, совершенно необыкновенные. Сделанные из черной лоснящейся чертовой кожи, они не имеют сносу, и хоть Сашка носит их уже полгода, смотрятся как новенькие. Текстура у них такая, что они почти не пачкаются, а если и пачкаются, то очень легко стираются, что является особенным источником радости для матери, вечно перегруженной домашними делами. Много у штанов этих достоинств, всех и не перечислишь. Но главное в них все-таки то, что подарил их отец и то, что это единственные у Сашки приличные штаны. И теперь, выходит, надо их паршивому второгоднику отдать?

Он пытается заболтать Рынду, уговорить его, выдвигает даже последний аргумент – что под штанами у него ничего нет, хотя на самом деле это не так. Однако Рында неумолим.

– Значит, домой пойдешь с голой задницей, – припечатывает он. – А если жить без штанов не можешь, так завтра принесешь сто рублей, и выкупишь, снова будут твои.

Сашка понимает, что выхода у него нет, подхватывается и несется, как заяц, прочь. За ним, ссыпавшись со скамейки, вопя и улюлюкая, гонится вся гоп-компания. Сашка чувствует, как слабеют и подгибаются у него ноги, как движутся они все медленнее и медленнее, как спина его холодеет от страха перед набегающими огольцами. Еще секунда-другая – и догонят, опрокинут, затопчут, будут пинать твердыми башмаками, но самое главное – стянут с него отцовские штаны.

Внезапно он чувствует, что кто-то хватает его за шиворот, но вместо того, чтобы опрокинуть на землю, железной рукой поднимает в воздух. На миг он немеет от ужаса, поняв, что догнал его сам Рында и сейчас ему выйдет полный и окончательный абзац. Спустя секунду Сашка решает, что жизнь надо продать подороже. Вися в воздухе, он начинает дергаться и брыкаться изо всех сил.

– Пусти! – кричит он. – Пусти, укушу! Я психический!

Не то, чтобы он надеется, что Рында его отпустит, но надо же что-то кричать, когда висишь в воздухе. Вот он и кричит. Однако внезапно слышит над собой знакомый голос:

– Что это у вас тут за скачки с препятствиями?

Сашка поначалу ушам своим не верит. Но спустя несколько секунд все-таки до него доходит: это же папка! Папка из Германии приехал!

В следующий миг Сашка уже стоит на земле, изо всех сил прижимаясь к надежной отцовской руке.

– Что происходит, я спрашиваю? – в голосе отца слышны нотки человека, привыкшего командовать. Но голос этот обращен не к нему, а к малолетним бандитам.

Вперед вразвалочку выходит Рында. Он крупный не по годам, ростом с отца. Видно, что привык никого не бояться. За ним стоит шпана помельче, но ее много. Сашке опять становится страшно. Что если они все вместе сейчас набросятся на папку? Их ни военная форма не испугает, ни майорские звездочки на погонах.

– Он нам деньги должен, – сплевывает на асфальт Рында.

– Ты брал у них деньги? – спрашивает отец у Сашки.

Тот только головой мотает.

– Да брешет он, – ухмыляется Рында. – Он у меня сто рублей свистнул.

Вся шпана согласно кивает: именно так, свистнул, все честная компания тому свидетели. Но отцу уже все ясно.

– Ну вот что, золотая рота, слушай меня внимательно, – говорит отец сурово. – Это мой сын, и он отродясь ничего ни у кого не крал. Так что расходитесь потихоньку во избежание неприятностей. Я ясно выразился?

Шпана молчит, признавать свое поражение ей не хочется. Но перед ней человек военный, бывалый, в кобуре у него наверняка наган или другой какой револьвер. Словом, говорить с ним с позиции силы не получится, но и отступать просто так не с руки.

– А это чё такое? – шпаненок лет двенадцати, подойдя поближе, пинает отцовский чемодан ногой. – Чё там есть?

Отец, не говоря худого слова, дает ему леща. Тот отскакивает, потрясенный, ноет, чешет ушибленное место.

– Я все сказал, – говорит отец, адресуясь к Рынде. – А если кому что непонятно, разговор будет происходить уже в другом месте. И не в милиции, а в военной комендатуре. Еще вопросы есть?

Вопросов нет, и все расходятся. Отец подхватывает в одну руку чемодан, другой берет за руку Сашку, и они отправляются домой.

Дома их встречает мать, совершенно растерявшаяся от радости. Нет, они с Сашкой, конечно, знали, что отец сложил с себя обязанности военного коменданта немецкого города Виртинген и должен вернутся домой, вот только не знали точно, когда именно это случится.

Когда Сашка с отцом только заходят в квартиру, их видит соседка, бабка Манёфа.

– О, – говорит Манёфа, – явился – не запылился! Что ж чемоданчик такой маленький, люди вон с войны вагонами добро везли. Гарнитуры мебельные, сервизы фарфоровые, хрусталь, серебро…

– Не знаю, что за люди, – сухо говорит отец. – Я на фронт не за серебром ехал и не за сервизами.

И проходит мимо бабки Манёфы прямо в их комнату.

Впрочем, кое-что отец все-таки привез из Германии. Это что-то – большая бронзовая статуэтка, изображающая фазана, за которым гонится лис. Она проходила таможенный досмотр, ехала в почтовом вагоне, отдельно от майора, так что вечером ее доставляет с вокзала шофер.

Отец долго ищет место в небольшой их комнатке, куда бы можно поставить фазана, наконец не без труда ставит его на книжный шкаф. Под тяжестью бронзовой композиции шкаф было охнул, скрипнул, но все же устоял.

Отец отходит к другой стене, любуется.

– Что это? – спрашивает Сашка. – Трофей?

– Не трофей, просто скульптура, – отвечает отец. – В Германии подарили. Жители города, где я был комендантом. Так сказать, на добрую память.

– А чья скульптура? – спрашивает Сашка. – Родена или Микеланджело?

Из великих скульпторов он знает только этих двоих. Ни того, ни другого, смеется отец. Это скульптура советского художника Георгия Лаврова.

– А как же она в Германию попала? – спрашивает Сашка.

Отец пожимает плечами – а кто его знает? Наверное, выезжал за границу, что-то там делал, вот и осталось. Она в помещичьем доме стояла в Виртингене, где он комендантом был.

Мать слышит про Лаврова и неожиданно меняется в лице.

– Лавров? – говорит она озабоченно. – Это который Лавров? Который террорист?

Отец изумляется: какой еще террорист? Это Лавров, знаменитый, он еще создал композицию с девочкой «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!».

– Точно, он, – говорит мать с ужасом. – Ты не помнишь, а я помню. В 1938 году был осужден за участие в антисоветской террористической организации и за покушение на Иосифа Виссарионовича Сталина. Пять лет ему дали.

– Ах ты, черт, – растерянно говорит отец. – Что же делать-то теперь?

– А ты не знаешь, что делать? – понизив голос, спрашивает мать.

Отец мрачнеет. Нельзя так просто взять и выбросить фазана. Это же подарок, люди от всего сердца старались.

– Что за люди? – спрашивает мать.

– Да вот, жители Виртингена. Где я комендантом работал.

– То есть немцы?

Отец не понимает: ну да, немцы, а кто еще может быть? Мать тихо отчитывает его. Мало того, что фазана этого террорист слепил, так его еще и немцы ему подарили, фашисты.

– Да какие фашисты, нормальные люди, наши же немецкие коммунисты, – слабо сопротивляется отец.

Мать уже просто шепчет, и из шепота ее понятно, что госбезопасность разбираться не станет, а дадут ему десять лет без права переписки, как террористу и немецкому шпиону, и весь разговор. А ее саму и Сашку репрессируют, как членов семьи изменника Родины. Напуганный отец машет на нее руками: ладно, ладно, придумаем, куда этого фазана девать.

– И поторопись, – говорит мать сурово, – неизвестно, может, это провокация. Может, кто-то из твоих же немцев уже донес на тебя. Или из сослуживцев.

Отец обещает в ближайшее же время избавиться от террористической композиции, но не успевает. На следующее утро его вызывает к себе полковник Любищев из особого отдела[32].

Полковник молод еще, моложе отца, строг, но справедлив. Смотрит на майора Лукова с хитрым ленинским прищуром, только бороды не хватает, усов и лысины. Но и без этого глядеть на него страшно. Есть в полковнике нечто такое, отчего вздрагивают не только нижестоящие, но и рангом повыше него. Говорят, у Любищева покровители есть на самом верху, оттого и боятся его так. А, может, и нет никаких покровителей, может, довольно и того, что он в особом отделе служит.

– С приездом, Анатолий Евгеньевич, – ленинский прищур не сходит с лица полковника.

– Спасибо, товарищ полковник, – майор неуверенно улыбается.

– Ну, как вам Германия?

Майор не очень понимает, что отвечать на такой вопрос. Понравилась? Не понравилась? В гостях хорошо, а дома лучше? Попробуй, попади в ожидания начальства. Выбирает беспроигрышный вариант.

– Новая, демократическая Германия с каждым месяцем расцветает и хорошеет… – говорит он, как будто политинформацию читает для бойцов Советской армии.