Ответ прозвучал немного двусмысленно.
– Господин Морозов интересовался переходом в четвертое измерение?
– Что за глупости? Никогда о подобном не слышала…
– Благодарю за угощение, госпожа Морозова, – сказал Ванзаров, отодвигая почти нетронутую чашку. – Потрудитесь пригласить сюда вашу гостью, мадемуазель Рейс… И не лгите, что чай накрыли для меня… Вы не курите, я это чувствую. В доме запах папирос «Нимфа». Ведите сюда Гортензию. Где вы ее спрятали?
Полина исчезла черной молнией. За дверями послышалась возня, споры, уговоры, отнекивания, кто-то всхлипнул, и, наконец, в столовую была введена корреспондентка «Ребуса». Для ведьмы она была слишком взволнована.
Как воспитанный человек, Ванзаров встал перед дамами. Рейс отшатнулась.
– Я не пойду в полицию… Не смеете меня арестовывать… Я ни в чем не виновата…
Потребовались усилия, чтобы убедить: арест не требуется. Во всяком случае, здесь и сейчас. Взволнованные дамы поверили, уселись рядышком. Как можно дальше от страшного человека, чтобы между ними был стол. И самовар. И сушки. И конфекты.
– Перейду к сути, – сказал Ванзаров вальяжно, показывая, что настроен миролюбиво. Как сытый тигр. – Сообщите, кто входит в ваш кружок.
– Какой кружок? – вырвалось у вдовы, ее дернули за кружевной рукав. – У нас нет никакого кружка, господин Ванзаров.
– Если бы говорили правду, ответили, что не состоите в кружке. Не важно, как вы называетесь. Цель вашего общества: пройти в четвертое измерение. Я хочу знать, сколько вас и кто вами руководит. Жду ответы. Врать не советую. Это грозит опасными последствиями.
Иногда женщинам надо срочно обменяться мнениями. Вдова что-то прошептала Рейс на ушко, затем ведьма ответила. Наконец, они сговорились.
– Вы ошибаетесь, господин Ванзаров, – ответила рыжая, как самая смелая.
– В чем же?
– Нами никто не руководит, – продолжила она. – Нас объединяет почитание и, я не побоюсь этого слова, преклонение перед великим медиумом. Его зовут Стефан Самбор.
Это имя Ванзаров слышал в «Ребусе». И видел портрет.
– В чем же его величие?
– Господин Самбор был учеником у самого великого Слейда. Только ему одному Слейд передал методы, как пройти в четвертое измерение…
– Самбор переведет вас в четвертое измерение?
Судя по напряженным лицам, догадка попала в цель.
– До «Ребуса» обещал быть у нас частным образом, – ответила мадам Морозова.
– Только Прибытков не должен знать об этом, – добавила Рейс. – Он с ума сойдет от зависти и ревности… Да, это я списалась с Самбором. Он почувствовал, что мы те, с кем он может войти в четвертое измерение… Должно стать великим опытом.
– Для этого требовалось зеркало? – спросил Ванзаров, не веря, что спрашивает такую чушь.
– Да, зеркало Алексея Николаевича, – ответила вдова. – Оно разбито…
– Иное, платиновое, тоже разбито, – напомнила Гортензия. – Я намеревалась одолжить его в паноптикуме на наш вечер.
Кажется, барышни не слишком сожалели о погибших.
– Самбор поставил условие: такой опыт можно провести лишь раз в три года, – продолжила она. – И вдруг я узнаю от Полины: ее муж пытался сделать переход…
– Простите, Родион Георгиевич, что немного запутала вас, – опережая вопрос, сказала вдова. – Я не была уверена, Гортензия разъяснила мне, что означала смерть Алексея Николаевича…
– Вы не знали, что ваш муж ищет путь в четвертое измерение? – спросил Ванзаров.
– Ни малейшего представления, честное слово…
– Полина ничего не знала, купец все держал в секрете, – уверила ведьма. – А я сразу поняла, что означает его смерть. Я так испугалась… Просто не знала, что делать… А тут еще полиция и вы…
Рейс вскочила и принялась бродить мимо стола.
– Странность в другом, – продолжила она. – Самбор должен был приехать 26 декабря. А он уже в Петербурге!
– Что это значит? – из вежливости спросил Ванзаров: женщины из пустяка любят делать трагедию.
– Я видела его в «Англии», – заявила Рейс, встав и положив руки на плечи вдове. – Этого не могло быть. Но я видела его дважды. Не спорь, Полина, это был он, ты его знаешь только по фотографии, а я была в Киеве на его сеансе… Хотела к нему подойти, но меня оттеснили какие-то серые личности… Просто не подпустили к нему… От них пахло полицией… Теперь я совершенно не понимаю, что нам делать… Как провести сеанс, когда не осталось нужных зеркал…
Ванзаров принял к сведению, что медиума охраняют. Вероятно, отряд филеров. Надо будет спросить у Курочкина, из-за чего такая кутерьма.
– Кто еще почитает Самбора?
– Наша подруга Ариадна Клубкова, – ответила мадам Морозова. – Только прошу вас, не беспокойте ее. Она милая женщина, ни в чем не виновата.
Кто виноват, а кто нет, обычно решает сыск. Ванзаров не стал пугать и без того растерянных женщин. Он откланялся, прихватив сушку.
Среди мусора, который обильно сыпался из хороших головок, оказался крохотный брильянт: Рейс не знала, кого увидела в паноптикуме мертвым, а вдова не знала ни про новое завещание, ни про богатство, которое вернется к ней со смертью Федора Морозова.
Ванзаров вышел в полутемный Апраксин переулок. Но повернул не к дому, а в другую сторону, к реке Фонтанке. Прогуляться ему вовсе не хотелось, тем более оставался шанс успеть к брату. Причина была иной: несколько раз казалось, что за ним идут. Слежка весьма умелая, на пустой улице убедиться проще.
Неторопливо миновав несколько домов, Ванзаров краем глаза заметил черную тень, которая вылетела из ворот. Он успел отпрянуть.
За воротами послышались смешки. На снегу лежал женский сапожок.
– Сударь, прощения просим! – раздался озорной голосок. – Как вас зовут?
«Дельфийский оракул и прочие прорицатели и сивиллы!» – мог воскликнуть Ванзаров, когда б имел такую привычку. И здесь девицы не утерпели, гадали на суженого уже в Сочельник. Как бы их порадовать?
– Николай, – сказал он громко в темноту. Самое распространенное имя. Плюнь – в Николая попадешь. Такое уж любимое имя в народе.
От ворот донеслась веселая возня.
– Спасибо, сударь! – крикнул тот же голосок. – Счастья и радости вам в праздник!
– И вам, – тихо ответил Ванзаров.
Он дошел до угла переулка и набережной Фонтанки. Сомнений не осталось: за ним шли умело, тихо, расчетливо. Оставалось узнать, кто старается.
Покачнувшись, Ванзаров попятился, схватился за сердце, рухнул на колени и завалился плашмя. Лежал правильно: ногами к переулку, головой к речке. Наблюдатель растеряется, не утерпит, подойдет проверить, что случилось.
Ванзаров лежал мертвым телом. Видя улицу перевернутой, он заметил осторожное приближение. Фигура петляла, замирая и вглядываясь. Пока не оказалась вблизи. Невзрачный господин огляделся и наклонился. Это было ошибкой. Нижней подсечкой Ванзаров повалил его, стремительно прыгнул, придавив так, что нельзя шевельнуться, и применил борцовский удушающий прием.
– Кто такой?
– Пустите… Господин… Ванзаров, – хрипел пойманный, не смея сопротивляться. Что было бесполезно: в греческой борьбе чиновник сыска давно не проигрывал поединки.
Ванзаров уже понял, кого поборол и как начать правильный разговор.
– Доложить, как положено, – приказал он, ослабив удушение. – Отвечать!
– Филер… Ухнов… Московский отряд…
– Кто командует?
– Старший филер Филиппов… Отпустите, ваше благородие…
Душить и мучить не имело смысла. Вести в участок – тем более. Легко вскочив, Ванзаров помог филеру подняться и даже стряхнул с его спины снег.
– Приношу извинения, – сказал он.
– И меня простите, – филер был печален: думал, как доложить старшему.
– Можете умолчать о том, что у нас случилось, – помог Ванзаров.
– Признателен, ваше благородие… Служба у нас такая… Не пытайте, кому доносим.
Задавать неудобный вопрос «Кто приказал следить?» не требовалось. Ванзаров точно знал, кому не дает покоя его скромная персона.
25 декабря 1898 года, пятница
Разные известия. Как надо сниматься? Сначала надо изучить хорошо свое лицо перед зеркалом, а затем следовать указаниям, которые дают эти интересные занятия. У кого, например, глаза светлые, голубые, тот не должен садиться лицом к свету. Темные глаза, напротив, требуют яркого, сильного освещения. У кого глаза маленькие, тот должен раскрыть их широко и смотреть кверху, как будто мечтая о чем-либо. Большие глаза лучше выходят на фотографии, если они слегка прищурены. Жаль только трудно применить эти полезные советы.
«Петербургский листок», 25 декабря 1898 года
42
«Мир и покой», – шептали снежинки небесам. «Мир и покой», – обнимал ветер пустые улицы. Праздник пришел в столицу предрассветной дымкой. Утро тихое рождественское светлилось любовью и радостью. Скоро-скоро зазвенят колокола со звонниц. Скоро-скоро побегут детские ножки к елке за подарками. Скоро-скоро сядут за праздничный стол, будут поздравлять, желать наилучшего, говорить тосты, принимать гостей, кататься с горок, делать визиты и радоваться до полного изнеможения.
Пришли дни радости. Прочь печаль, прочь грусть, прочь заботы. Будь ты министр или нищий, радость открыла свои объятия. И ты открой их, подари радость ближнему своему и дальнему. Чем можешь, тем одари. Радуйтесь, люди, радуйтесь. Хоть три дня пожить так, как надо жить всегда. Без зла, в чистой радости. Долгожданный, любимый, самый веселый и бескрайний праздник наступил. Радуйтесь!
Не мог Обух радоваться. Не осталось сил. Вчера вечером нашелся доктор, который согласился зашить щеку, не задавая вопросов и не сообщая в полицию. Предупредил, что ночью разойдется, придется потерпеть. Дал порошки какие-то. Сказал: явиться на перевязку через сутки. Только не предупредил, какие мучения начнутся. Не мучения, пытка лютая. Ночью Обух не заснул, глаз не сомкнул от боли. Порошки не помогали, выпил все. Умники советовали морфий, в тайных запасах имелся. Обух не согласился. Боль, конечно, утихнет. Но ведь такая зараза: пристрастишься – и пропал. Видел он, как крепкие мужики побаловались разок и становились рабами пузырька. Быстро сгорали, как уголек. Лучше потерпеть. И Обух терпел.
Под утро стало совсем невмоготу. Он вышел во двор, скомкал снежок, приложил к повязке. Холод затягивал боль. Обух крикнул, чтоб стул принесли, сел в расстегнутом полушубке, стал замерзать. Мороз успокаивал. Щека ныла, но терпеть можно. Обух скомкал и приложил сухой снежок.
Рынок был пуст. В праздник торговать нельзя. Во дворе чернели прилавки, ларьки и лотки, будто руины города, который сжег враг. А в душе Обуха разгорался пожар сильнее боли. Не обида, а лютая ненависть занимала все мысли. Не то беда, что изуродовали лицо, шрам останется, а мир воровской может кличку на Резаный поменять. Воровскому старшине нанесли оскорбление, которое нельзя оставить без ответа. Иначе хевра решит: постарел Обух, бояться стал, потерял хватку стальную. Как подумают, так и жди: недалек час, когда найдется молодой и дерзкий, кто захочет его сменить. У вора пенсии нет. Исчезнет Обух в ближнем канале, и будет на Никольском новый старшина. Нельзя такое спускать.
Он терзался мрачными думами, когда во двор неторопливо вошла фигура. Господин приличного вида был в простом, но теплом пальто и шапке модного фасона. Шел уверенно, не озирался, будто знал, куда попал. Повернув от арки направо, миновал пустые ларьки и прямиком направился к Обуху. Дорогу ему загородили Мишка Угол и Петька Карась. Бедолаги могли дышать, не слишком кашляя, после вчерашней встречи, только затылки ныли. Рука у воровского старшины тяжелая. Молодые воры не знали, кто перед ними. Имели шанс заработать вывих рук вдобавок к прочим неприятностям. Обух вовремя прикрикнул, приказав убираться.
Господин подошел близко, приподнял шапку и вежливо поклонился.
– С праздником, Семен Пантелеевич, – сказал он негромко без заискиваний.
– Благодарствую, Родион Георгиевич, и вас взаимно, – ответил вор, не встав и не отдав поклон. Что ему было непозволительно.
Обух уже имел дело с Ванзаровым. Относился к нему так, как редко заслуживает полицейский. Дружбы между ними быть не могло. Воровской старшина по слухам знал и сам убедился, что чиновник сыска обладает умом ясным, характером стальным и редкой порядочностью: не делает гадостей, подлостей не позволяет, взяток не берет. Он враг, но враг достойный, заслуживающий уважения. С ним нельзя шашни водить, да он и не позволит. Зато следует выказать должное уважение. Не переходя границы. Чтобы у своих сомнения не возникли: уж не ссучился ли Обух, уж не стал ли полиции прислуживать? Надо держаться, как матерый волчище, когда встречает себе подобного по силе и уму.
Повязку с просочившейся кровью на щеке Ванзаров заметил, но спрашивать о ранении значило лезть не в свое дело.
– За покупками пожаловали? – продолжил Обух, не запахнув полушубок. Что-то ему стало жарко. Не к добру такой гость с утра пораньше. – День нынче не базарный, сами знаете…
– Разговор к вам имеется, Семен Пантелеевич.
Ванзаров не называл вора по кличке, показывая, что обращается к нему как к обычному человеку, жителю столицы, члену общества. Только с редкой и опасной профессией. Обуху это нравилось: приятно слышать давно забытое имя-отчество.
– Так ведь праздник, какие дела могут быть нынче.
– Мое дело не может ждать. Вчера начальник сыска провел у вас облаву и среди прочих захватил одного человека…
Обух забыл про боль. Сразу понял, куда зухер
[34] клонит и зачем пришел. Непростой предстоит разговор.
Вынув из кармана фотографию, Ванзаров показал ее на вытянутой руке. Чтобы Обуху было виднее в уходящей мгле.
– Это он?
Глаза Обуха не подвели: Корпий. Только в строгом костюме, при галстуке и такой важный, будто начальник. Вор повел головой, будто мается болью, промолчал. Нельзя отвечать на вопросы полицейского сразу, чай не на допросе. А у него в гостях. Тут свои правила, воровские.
– Благодарю, Семен Пантелеевич, – Ванзаров спрятал фотографию. – Позвольте пояснить кое-что. Этот человек пропал примерно два месяца назад. Он врач больницы Святителя Николая Чудотворца на Пряжке… Его зовут Охчинский Константин Владимирович. У него жена и двое детей. Мы перерыли всю столицу, а он все это время скрывался у вас. Простой вопрос: как Охчинский у вас оказался?
Догадка Обуха оправдалась: он давно подозревал, что Корпий настоящий врач, а не знахарь. Уж больно ловко справился с болячками. Но узнать настоящее имя было неприятно: будто родной Корпий стал чужим.
– Говорите: доктор больницы умалишенных?
– Совершенно верно.
– Что же он, с ума сошел?
– Был подвергнут сильному гипнозу, после чего исчез. Вынужден напомнить о своем вопросе…
Обух знал, что Ванзарова не запугаешь и силой не сломаешь. Надо было шустро соображать: может, пригодится помощь зухера, чтобы отомстить? Что тут сомневаться: такой союзник лишним не будет. Зверь уж больно опасный. Старшина встал и предложил отойти от дверей лавки, у которых терлись Мишка с Петькой. Незачем лишние уши. Обух проковылял до ларька под скошенным козырьком, что торчал посередке двора, и оперся на локти, будто торговец.
– Не сам он к нам прибился, привели его.
– Почтовый привел? – спросил Ванзаров.
Вор не удивился: лихой зухер, насквозь видит. Опасный и толковый. Нужный союзник.
– Ваша правда, Филюшка постарался, – ответил он. И рассказал подробности.
В начале ноября Почтовый появился с человеком, который выглядел будто дикий зверек: в одном нижнем белье, сорочке и кальсонах, босоногий, мокрый, продрогший, волосы спутаны. Филипп потребовал согреть бедолагу, накормить, одеть во что придется и держать на рынке. Обух не стал упоминать, что ему было заплачено триста рублей.
– Что требовалось от Охчинского?
Снова чужое имя. Обух невольно поморщился, щека напомнила о себе.
– Что возьмешь с блаженного – живи, радуйся… Добрый человек, мухи не обидит. Целый день сидит, в пустоту глядит… А если кого полечить надо, возьмется и будто во сне вылечит. Наши его полюбили. Корпием назвали. Всегда с уважением относились.
– Когда Почтовый обещал его забрать?
– Кто ж его знает… Филюшка мне не докладывал.
– Наверняка за Корпия было заплачено. Только деньгами убедил помочь?
Нет, у зухера слишком бойкий ум. Не угонишься, надо с ним осторожно.
– Кто ж ему откажет, – ответил Обух, вспомнив ножик у горла.
– Почтовый представился сотрудником охранки? Этим пугал?
Не хотелось Обуху выдать страх, но кто же охранке отказать сможет? У них разговор короткий: раз – и ты уже в крепости.
– Мы документы не спрашиваем, – будто оправдываясь, ответил он. – Нам несложно приютить доброго человека…
– Он бывший филер, выгнан со службы, его описание в розыске в каждом участке столицы, – сказал Ванзаров.
Обух деловито кивнул: дескать, знаем, само собой. Но себя клял последними словами: с его-то нюхом поверил обману. Провели как щенка. Ну ничего…
– Почтовый часто заглядывал?
– Бог миловал, – ответил Обух. – Не являлся с той поры. Все было ладно. Да только вот позавчера чудить начал.
– Внезапно прибыл забрать Корпия?
Вору стало приятно: зухер-то не всеведущий. И то хорошо.
– Девку свою прислал.
– Кто такая?
– Да как бы тебе сказать, Родион Георгиевич… Сначала явилась под видом горничной, человека моего в плечо ранила… Из браунинга. Игрушка крохотная, а бьет крепко. Приказала Корпия в баню сводить, переодеть в хорошую одежду, что в узле принесла. Явилась за ним уже барыней…
– Какой барыней? – спросил Ванзаров, будто к слову, чтобы не выдать интерес.
– Распрекрасной: шубка куничья, шапка-боярка камчатского бобра с перышком и брошкой веснушной
[35]. Важная такая, а в муфте браунинг прячет… Не на пролетке явилась, увезла на тройке с лихачом. Думали – все, прощай, Корпий. А она поздно вечером вернулась, вывалила Корпия из саней. Дескать, поживет еще… А тут наутро облава.
– Как представилась?
– Сказала, Сара Бернар, – Обух скривился. – Хоть чернявая, волосы колечками, но не еврейка, уж поверь мне.
Ванзаров поверил. Даже представил черные колечки.
– Куда возила Корпия?
Обух мог соврать, что это ему неведомо. Но, смекнув, выложил подробности: как нарядил Мишку с Петькой филерить, как тройка приехала на Крестовский на дачу, как Корпий вышел другим человеком, гулял по Невскому с дамой под ручку и в миг стал прежним, стоило ей что-то прошептать ему на ухо.
– У вас хорошие филеры, – сказал Ванзаров, раздумывая о чем-то своем. – Наблюдательные… Где дача, точно можете указать?
За неимением карты Обух пересказал, как до нее добраться. Мишка с Петькой перепутать не могли. На этом он посчитал, что достаточно сделал для зухера. Настал черед ответной любезности.
– Просьбишка к вам, Родион Георгиевич, – начал осторожно.
– Хотите, чтобы Корпий вернулся?
Такая прозорливость смутит кого угодно. Только не воровского старшину.
– Конечно, у него семья и детки… Но блаженным он им не нужен… А нам от него большое подспорье… Людям помогает… Может, на месяцок оставите? Сделайте милость на праздник…
– Почтовый выкрал Корпия из участка.
Обух умел различать, когда ему врали. Зухер не врал.
– Да как такое возможно?
– Почтовый показал дежурному старое удостоверение филера. Неопытный чиновник поверил, вывел из общей камеры Охчинского.
С такой новостью Обух не знал, как совладать. Мало того что Корпий исчез, так теперь поди сыщи врага…
– Филипп вам щеку порезал, Семен Пантелеевич? – спросил Ванзаров, рассчитав, что вор не заметит дерзость. Слишком удивлен.
– Злой Филюшка, безжалостный… Ножиком орудует, как чиновник перышком…
– Как держали с ним связь?
– Какая связь, Родион Георгиевич, являлся сам, когда вздумается… Надо найти его, иначе убьет Корпия, зарежет блаженного, душу невинную, негодяй законченный, – убеждал он, надеясь, что сыщик попросит помощи в розысках. А уж они разыщут. Только бы Филюшке в тюрьме оказаться. Уж там Обух до него доберется. Там ему деваться некуда, и ножичка при нем не будет. За все ответит… Ну и зухер ему должен будет. Тоже пригодится.
– Не убьет, – ответил Ванзаров как отрезал.
Обух насторожился.
– Это почему же?
– Он ему нужен. Живым. Подробности не спрашивайте…
– Ну, воля ваша… Так что же делать-то теперь?
Ванзаров размял замерзшие руки, хоть и в перчатках.
– Не сделайте ошибку, Семен Пантелеевич, – сказал он, будто наставляя.
– Это какую же?
– Не пытайтесь найти Почтового… Людей потеряете и его спугнете. Он отчаянный, терять ему нечего. А вам есть. Рана заживет. Только не забывайте ходить к доктору на перевязку… Примите мои поздравления с праздником… Благодарю за помощь…
Ванзаров приподнял модную шапку, чуть поклонился и пошел к выходу. Ничего не боясь и не оглядываясь.
Обух смотрел ему вслед и не мог решить: злиться на зухера или восхищаться? Такой необыкновенный человек. Редкий в наше смутное время… Вот только не понимает он кодекса воровского: у них за порезанную щеку подставлять другую не принято. Даже в великий праздник.
43
Праздник был испорчен. Отстояв вечернюю службу в Казанском соборе вместе с высшими чиновниками Министерства внутренних дел и получив поздравления от министра Горемыкина, улыбаясь, пожимая руки и поздравляя ответно, Сергей Эрастович приехал домой в отвратительном настроении.
Радости не было в помине. Торжество отравляла тревога: как там Самбор? Зволянским овладело странное беспокойство, причин для которого не имелось. Варшавский гость под надежным присмотром, о его визите неизвестно. Да и откуда может грозить опасность? Слащавый мальчишка всего лишь спирит, маг, жулик. Ну какое и кому до него может быть дело?
Чем больше убеждал себя Сергей Эрастович, что для беспокойства нет причин, тем больше не находил себе места. Дошло до того, что он чуть не приказал кучеру поворачивать к «Англии». В последний миг счел это окончательно невозможным. Что подумают филеры, когда посреди ночи явится директор Департамента? Подумают: уже успел отметить праздник. Ничего иного…
Дома праздничный стол ломился от закусок, яств, бутылок и хрустальных графинчиков. Супруга постаралась. Рюмка и еда не шли в горло. Выпив что-то сладкое и закусив грибочком, Сергей Эрастович расцеловал жену, сослался на жуткую усталость и отправился в спальню. Он не заснул, а провалился в мучительную дремоту, в которой мельтешили гадостные видения. То за ним летела рука и показывала кукиш. То он бродил по каменным коридорам среди множества поворотов, не находя выход. То ему встречалось существо с телом человека и головой быка. Существо разевало пасть, чтоб сожрать крохотного Сергея Эрастовича, но ему удавалось сбежать. То виделась вовсе несусветная чушь.
Утро он встретил невыспавшимся. Тревога не покидала. Зволянский подошел к столу, съел кусок чего-то безвкусного и окончательно убедился, что не сможет принимать визиты и веселить гостей за столом. Он надел будничный сюртук и приказал подать карету.
К «Англии» Сергей Эрастович подъехал, когда свет утра еще не смахнул ночную вуаль. Как написали бы в слезливом романчике. Не в нашем, разумеется…
Швейцар открыл ему дверь, поздравил с праздником и не получил на чай. В холле было пусто. Витал запах пролитого шампанского и ночного разгула. Зволянский огляделся. Филеры на местах. Двое сторожили главный вход, один у лестницы, четвертый у дверей ресторана. Двойной состав. Свежие и бодрые, видно, что сменились недавно. Изображают господ, страдающих бездельем: покуривают папиросы, держат газеты.
Проверять их не пришлось. Старший наряда заметил высокое начальство, подошел, отдал поклон и представился: старший филер Игнатов.
– Как положение? – спросил Зволянский, принюхиваясь к волнующим ароматам.
– В полном порядке, ваше превосходительство, – выученно отрапортовал Игнатов. – Объект наблюдения Призрак находится у себя в номере, происшествий нет.
Сергей Эрастович невольно отметил: филеры – мастера давать клички. Как верно улавливают самую суть человека. Одно слово, а сразу понятно, о ком речь. Не спутаешь.
– Когда заступили на дежурство?
– В семь утра, как полагается.
– Что передала ночная смена?
Игнатов вынул филерский блокнот, незаменимый помощник слежки.
– Ничего существенного.
– Доложите подробно.
– Слушаюсь, ваше превосходительство, – филер подтянулся. – В три часа дня Призрак общался с портье. Хотел узнать, какие рестораны в столице лучшие.
– Далее…
– В пять вечера Призрак направился в ресторан. К нему попыталась приблизиться некая барышня, но попытка была пресечена.
– Кто такая? – с некоторым интересом спросил Зволянский. Барышни до сих пор его интересовали.
– Рыжая, примерно двадцати пяти лет, курит папиросы «Нимфа».
– Что ей надо было от… от Призрака?
– Поклонница. Узнала Призрака… Вероятно, хотела получить автограф…
– Нехорошо, очень нехорошо… Задержали?
Игнатов выглядел смущенным:
– За что? Она вела себя прилично.
– Нарушена секретность… Пойдет болтать.
– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, старший смены описал мне ситуацию. Они приняли меры, чтобы барышня молчала и больше здесь не появлялась.
– Это какие же?
– Ей было заявлено, что она ошиблась, обозналась. А если еще раз сунет нос в гостиницу, ее арестуют как бланкетку.
Филер был доволен расторопностью коллеги. Зволянский не нашел сил ругаться: какой смысл бранить подчиненного, который пересказывает чужую глупость. Хотя сам в нее верит. Все-таки наивность и мягкость нравов в полиции царит изумительная. Надо с этим заканчивать. До добра не доведет.
– Будем надеяться, что так, – сказал он. – Что еще?
– Призрак съел легкий ужин в одиночестве и вернулся в номер, – доложил филер. И закрыл блокнот. Что означало: более событий не имеется.
– Больше не спускался? – спросил Зволянский, испытывая сомнения. – Даже в праздничную ночь?
– Никак нет, ваше превосходительство. Старший смены подтвердил.
Это было странно. Молодой человек избегает праздника, проводит ночь в номере, как монах. Может, колдовал помаленьку? Или показывает польский гонор, игнорирует русское Рождество?
– К завтраку не спускался?
– Никак нет… Не зафиксировано.
Сергей Эрастович прикинул: юноша без еды более пятнадцати часов. Допустим, вода у него в графине. Мог у коридорного чай заказать. Но все же столько времени на голодный желудок… Молодой человек, организм требует… Или спириты ду́хами питаются и сыты?
Беспокоить бесценного гостя не хотелось. Но и копить сомнения тоже. Зволянский решил оказаться невежливым, чем известись нервами. Поднимется в номер, поздравит с праздником, спросит о желаниях и со спокойным сердцем поедет домой завтракать.
Оставив Игнатова на посту, Сергей Эрастович поднялся на второй этаж. Собрался с духом и постучал в номер 202. Выждав, сколько хватило терпения, постучал снова. И в третий раз ему никто не ответил. Коридор был пуст, коридорный где-то отсыпался. Зволянский воровато оглянулся, недостойное поведение для директора Департамента, и потянул на себя дверную ручку. Она бесшумно поддалась.
– Господин Самбор, спите? – нарочно громко спросил он, не заходя через порог.
Шторы были задернуты. Света от двери хватило. Сергей Эрастович замер, не в силах понять и принять представший ужас. Он так испугался, что не мог шевельнуться. Захотелось проснуться. Чтобы сонный кошмар сгинул, как в детстве. Счастье невозможное. Проснуться нельзя. Зволянскому предстало очевидное, но невероятное.
44
Редкое явление наблюдалось у полицейского дома Казанской части. У дверей стояла карета, принадлежавшая высокому сановнику. Кто пожаловал с визитом в такую рань, Ванзаров догадаться не смог. И не слишком хотел.
Он шел в сыск нарочно, чтобы не отправиться в гости к брату на праздничный завтрак. Борис был так зол, что сумел найти курьера, который согласился в рождественское утро, засветло, доставить послание. Письмо не обещало младшему ничего хорошего в ближайшем будущем: если он посмеет в третий раз ослушаться, ему будет отказано в родственных отношениях.
Ультиматумы Ванзаров отвергал с детства. Упрямство его было сродни стали: чем дольше бьют молотом, тем прочнее становится. Возвращаясь с Никольского рынка, он бродил в мысленных дебрях. Требовалось разыскать ответ: где Почтовый может прятать Охчинского. Доктор, конечно, не корова, много корма не требует. Но все же новый человек в квартире; дворник или домовладелец начнут спрашивать: кто такой, почему проживает. Значит, его надо держать почти на привязи. Как арестанта. Доктор тихий…
Прогулку по мыслям прервали. Из кареты выскочил невзрачный господин и бросился к Ванзарову с такой прытью, будто повстречал старинного знакомого, который вернулся из поездки на Крит. Ванзаров помнил филера в лицо, но не его имя. Филер был так взволнован, что забыл поздороваться и попросил чиновника сыска в карету, потому что его срочно надо доставить, дело слишком срочное. Обилие срочностей не убедило, Ванзаров потребовал разъяснений. Филер с забытой фамилией не мог говорить: ему было настрого запрещено. Тогда Ванзаров бесчеловечно заявил, что с места не сдвинется. Пока не получит то, что желает.
Что оставалось бедному филеру? Он сознался. Карета принадлежит директору Зволянскому. Сам директор в состоянии, близком к безграничному бешенству, сейчас в холле «Англии» обещает филерам каторгу и вечные муки. Затребовал хоть из-под земли доставить Ванзарова. Причина в том, что в номере обнаружен мертвый юноша из Варшавы, которого берегли как реликвию. И не уберегли.
– Случайно не Стефан Самбор? – спросил Ванзаров.
Глаза филера вылезли из орбит, он убедился, что слухи о ясновидении чиновника сыска не враки. Оставалось только подтвердить. Более филер ничего не знал: Зволянский никого в номер не пустил, поставил охрану.
– Не выдавайте меня, господин Ванзаров.
Дав слово, Ванзаров залез в карету. И оказался у «Англии» так быстро, будто перепрыгнул через пространство. У дверей гостиницы дежурил Зволянский. Внешне директор был спокоен. Только галстук вылез из жилетки. Подойдя к карете, он выгнал филера, не разрешил Ванзарову выйти и залез сам.
– Что случилось, ваше превосходительство? – спросил Ванзаров, держа слово.
Зволянский забился в угол диванчика.
– Разве вам не доложили?
– Никак нет. Филер молчал, выдержал мои терзания.
– Ну хоть здесь не оплошали…
Сергей Эрастович приказал трогать и по дороге сообщил все, что Ванзаров уже знал. В общих чертах. С небольшим уточнением: что именно директор увидел в номере.
Поездка была недолгой. Карета пересекла Исаакиевскую площадь, въехала на Большую Морскую и остановилась у дома с эркером. Они поднялись на второй этаж. Дверь открыл дворецкий бодрого вида. Сюртук обтягивал крепкие мышцы. Выправку Ванзаров оценил глазом борца-любителя.
Приведя галстук в порядок, Зволянский пригладил виски.
– Будь что будет, – подбодрил он себя. Ванзарову этого не требовалось.
Их пригласили в большую гостиную. Посреди обширной комнаты в восточном стиле с персидскими коврами и лежанками шелестел струйками воды фонтан каррарского мрамора. Ждать не пришлось. Вошел хозяин квартиры в домашнем халате для визитов. И распахнул объятия Зволянскому.
– Как приятно в праздничное утро видеть вас, Сергей Эрастович, – сказал он с крепким рукопожатием. И перевел взгляд на второго гостя. – Да это тот самый героический юноша, что выручил нас в доме Александра Ильича. Приятно видеть вас, молодой человек.
Руки Ванзарова не удостоили, он отдал официальный поклон.
– Ну, друзья мои, прошу за стол угоститься, чем богаты.
Князь Оболенский слыл обходительным человеком. Таким он и был на самом деле. Во всем, что не касалось службы, трудно было найти более милого, радушного и гостеприимного хозяина дома. Надсмотр за полицией империи накладывал определенный отпечаток на его характер. Другого заместителя Горемыкин не стал бы держать у себя.
– Ваше высокопревосходительство, позвольте обратиться, – начал Зволянский, стоя почти смирно.
Князь всплеснул руками так, что кисточки на шнуре халата весело запрыгали.
– Сергей Эрастович, ну что за тон! Мы не на службе. И на службе этого почитания не люблю…
– Дело чрезвычайное.
– Какие дела могут быть в Рождество?
– Доложит чиновник Ванзаров, – сказал Зволянский, развернувшись и уступая место казни.
– Ну и что стряслось? – еще добродушнее спросил князь, но в глазах появилась настороженность. – Не тушуйтесь, молодой человек, докладывайте.
Выбора не осталось. Разве сразу подать в отставку. Сделав шаг, Ванзаров кратко пересказал то, что услышал от филера и Зволянского.
Повисла нехорошая пауза. Заложив руки за спину, князь прогулялся мимо фонтана. От добродушия не осталось и пушинки.
– Печально, господин Ванзаров, – сказал он, вернувшись. – Печально, что вы не справились и не исполнили как должно то, что вам было поручено… Что об этом говорить… Надо решить, как поступить дальше…
– Считаю необходимым в кратчайший срок найти убийцу, – отметил Зволянский.
Князь наградил старание кивком.
– Непременно, Сергей Эрастович. Важнее найти, кто его послал. Найти и доказать причастность, – сказал он таким тоном, что в слове «доказать» послышалось «наказать».
– Будет сделано, ваше высокопревосходительство.
Теперь князь обратил свой взгляд на ничтожного чиновника сыска.
– Что скажете, господин Ванзаров? Готовы искупить свой промах?
– Сделаю, что будет в моих силах, – ответил провинившийся.
– Будем надеяться… Сергей Эрастович окажет необходимую поддержку, не так ли?
Зволянский горячо согласился: именно так. И не иначе.
– Хочу подчеркнуть: мало найти убийцу. Надо изобличить того, кто это устроил… Это самое главное, господа, – князь обменялся с директором понимающими взглядами.
Оба думали на одного человека, который мог за этим стоять. Только не произнесли его имя вслух при ничтожном чиновнике. Намек Ванзаров понял. Нет тайны в том, что отношения между заместителями Горемыкина испортились окончательно.
– Господин Ванзаров, это вы изучаете аппарат доктора Котта?
– Только приступили, – ответил чиновник, храня самообладание.
– Какие результаты?
– Противоречивые. Требуются еще опыты. Так считает криминалист Лебедев.
Кажется, ответ не слишком понравился.
– Ну так доведите дело до конца, получите окончательные и точные результаты, – сказал князь с заметным раздражением, но сразу поменял тон: – Вот вам хороший случай проверить действие аппарата. Найдите того, кто нам нужен.
Ответил Ванзаров молчаливым поклоном.
– Что ж, господа, раз такие обстоятельства, не смею задерживать.
Князь вышел из гостиной. Будто забыл, что приглашал за стол. Перемена была резкой, но ожидаемой.
Зволянский с Ванзаровым спустились к карете.
– Полиция столицы в вашем распоряжении, – без радости сказал директор. Будто расставался с самым дорогим, чтобы было у него.
– Пока нужен господин Лебедев.
– За ним уже послано… Когда привлечете доктора Котта?
– Немного позднее.
– Сегодня же… Приказ его светлости… И мой… Что намерены делать сейчас?
– Осмотреть место преступления, – ответил Ванзаров.
– Что там осматривать? Этот фокусник… То есть маг… Спирит, или как его, все одно мертв. Надо искать убийцу, а не тратить время попусту.
– Должен выслушать мнение господина Лебедева о случившемся.
– Едем, – приказал Сергей Эрастович и полез в карету.
Ванзаров предпочитал пройтись. Но возражать не стал. Он и так провинился в деле, которое ему не поручали.
Однако странные дела случаются в этом мире, господа…
45
Фигура представляла собой образ безделья. Лучше придумать нельзя. Развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, Аполлон Григорьевич разглядывал потолок гостиницы и вальяжно помахивал сигарильей, будто в душе у него играла музыка. Бездельничал он в одиночестве.
Старший филер отдал строгий поклон и не посмел беспокоить пустыми разговорами. А филер Никодимов, который был послан за Лебедевым, еще не пришел в себя после того, чего наслушался, и указаний, куда следует послать того, по чьему приказу за криминалистом отправили в такую рань.
Господин, которому было адресовано столько добрых слов, что уши должны покраснеть, появился в холле. Щеки его покрывал румянец. Вовсе не от мороза или ругани. А к заочным оскорблениям Зволянский давно привык. Ситуация, в которой оказался, не сулила ничего хорошего. Он нервничал, кровь прилила к лицу. Чего доброго, удар хватит. Сергей Эрастович даже подумал: нечего было обхаживать гостя, засунули бы в камеру, целей был бы.
Нарочно не замечая виновника ранней побудки, Лебедев нацелил сигарилью на того, кто следовал за директором Департамента.
– Ну конечно! – гаркнул он столь бодро, что портье вздрогнул. – Я так и думал! Кто ж еще не даст поспать в праздничное утро! Какие могут быть сомнения!
– Доброе утро, Аполлон Григорьевич, – Ванзаров прикрыл собой Зволянского, который робел перед неуемной личностью. – И я рад вас видеть.