– А как вы увидитесь? – поинтересовалась я.

– Я поеду в Израиль. Он меня встретит.

Но Шломо не встретил Кима. Ким стоял в аэропорту «Бен Гурион». И растерянно смотрел по сторонам. Полет был долгим – четыре часа. И в аэропорту Шереметьево его допрашивали, проверяли чемодан, буквально трясли.

Ким – молодой мужчина вполне мог оказаться чеченцем. Очень многие чеченцы имеют светлые волосы и голубые глаза.

Россия в это время воевала с Чечней, а мусульмане смерти не боятся. Вполне могут подорвать самолет вместе с собой. Убить неверных – значило попасть в рай, а в раю – хорошо.

Израильская разведка – самая дотошная. Ким три раза вспотел и высох, пока не поднялся на борт самолета. И когда самолет взлетел, Ким не верил, что это правда. Боялся, что его высадят на ходу. Но не высадили. И не встретили.

Ким стоял в аэропорту «Бен Гурион» и растерянно поводил глазами по лицам встречающих. Встречающие стояли с табличками. На табличках было крупно написано нужное имя. Ким не значился. Как это понимать? Шломо передумал? Не счел нужным? Умер, может быть? Но вчера вечером он был еще здоров и весел и полон ожидания.

Ким стоял в аэропорту два часа. Потом вышел на улицу и стоял еще час. Душный воздух овевал лицо. Тепло. Но противно.

Ким взял такси и поехал в Арат. Адрес у него был.

Арат – город новый. Без прошлого, без исторического центра. Некрасивый. Бетонные коробки. Однако дышится легко. Воздух – целебный. Рядом Мертвое море с полной таблицей Менделеева.

Ким не обратил внимания ни на архитектуру, ни на кислород. Он раскаивался в своем необдуманном путешествии: приперся в такую даль, за семь верст киселя хлебать.

Ким нашел нужный дом и нужную квартиру.

Дверь оказалась открыта. Ким вошел. Его никто не встретил. Он стоял в прихожей и раздумывал – не повернуть ли обратно…

Не повернул. Вошел в одну из комнат. Посреди пустой комнаты стояла широкая кровать, а в ней маленький человек. Шломо. Русский еврей из Молдавии. В России его имя было Шурик.

– Это ты? – спросил Шломо.

– Я, – сознался Ким.

– Хорошо, что приехал. Я вызвал «скорую». Поедешь со мной.

– Зачем?

– Должен кто-то сопровождать. Я умираю.

«Ничего себе», – подумал Ким. Он хотел есть, писать и спать. А вместо этого должен сопровождать незнакомого типа, который ему не понравился. Некрасивый, с узкими плечами и круглой головой, как у кота. Котоголовый. Киму даже не предложили присесть. Но что можно требовать от человека, который умирает или думает, что умирает.

Приехала «скорая». Ким не понял: врачи это или пожарники. Разговаривали на иврите.

Прежде чем покинуть квартиру, Ким зашел в туалет. Почти одновременно за его спиной появился Шломо и сказал:

– Пошли.

Пришлось прервать мочеиспускание. Неудобно было продолжать при постороннем.



Больница оказалась близко, в десяти минутах езды.

В больничном коридоре стоял запах сырой штукатурки. Видимо, недавно был ремонт.

Шломо куда-то увели. Ким стоял в коридоре и не понимал: зачем все это? Лучше бы остался дома. В своей квартире с двумя окнами, которая плыла как корабль в облаках. Отсюда, из чужих и равнодушных стен, его дом казался островом покоя и даже стук калитки в сочетании с криком детей воспринимался чем-то родным и необходимым.

Ким ехал за счастьем, но «кто-то камень положил в его протянутую руку».

Из застекленной двустворчатой двери вышел врач в голубом халате.

– Забирайте, – коротко сказал он.

– Умер? – испугался Ким.

В коридоре нарисовался Шломо. Подошел к Киму и хмуро сказал:

– Поехали.

– А что с тобой было?

– Ничего, – сказал врач. – Нервы…

– А что делать? – спросил Ким.

– Жить по-человечески, – ответил врач.

Врач говорил по-русски с грузинским акцентом. Грузинский еврей, догадался Ким. Шломо плюнул в пол и пошел к выходу.

Ким не понимал: что ему делать? Идти за Шломо или отправляться в Тель-Авив. Обратный билет у него был. Тель-Авив далеко, конечно, но не слишком. Всю страну из конца в конец можно объехать за два часа.

Шломо обернулся и коротко свистнул. Позвал как собаку.

Ким вздохнул и двинулся следом. Шломо – не только урод, но еще и симулянт. Хитрозаточенный.

Ким не любил хитрозаточенных, и еще он не выносил, когда его унижали, хотя унижения подстерегали Кима на всех углах. Почему? У него не было защиты, не было денег и не было профессии. Оставалось одно: верить в свое будущее, и он верил.

А дальше произошло невероятное: любовь вспыхнула как ядерный взрыв. Ким понял наконец, для чего люди живут на белом свете.

Это продолжалось две недели, пока не кончилась виза. Надо было расставаться. Шломо провожал его в аэропорт.

Они шли, не касаясь земли. Парили. При этом Ким не мог взять друга за руку. Почему? Потому что мир против них.



Ким таки сказал мне при нашей встрече:

– Мир против нас.

Я не испытывала сочувствия. Мне кажется, что, создавая геев, природа экспериментирует зачем-то. Может быть, затем, чтобы уменьшить рождаемость и разгрузить земной шар, который трещит от перенаселения. Земля не может всех прокормить, и напоить, и обогреть. Не хватает ни нефти, ни воды, ни мяса.

Я спросила:

– А чем Шломо занимается?

– Ничем.

– А где он работает?

– Нигде. Так же, как и я. Мы – свободные люди. Мы не хотим и не будем подчиняться.

– Вы живете как пенсионеры. Пенсионеры без пенсии.

– Ну и что? Мы не зависим от чужого мнения.

– А жрать на что? Или воровать, как цыгане?

– Это другой вопрос. Это физика, а я говорю о химии.

– Он же тебе не понравился, – напомнила я.

– Вначале не понравился, – согласился Ким. – А потом я прозрел.

– Прозрел или ослеп?

– Это одно и то же.

Я не стала продолжать этот разговор. Моя мать всю жизнь работала, тянула семью. Я всю жизнь работала, тянула семью. Мы не короли. Мы не можем позволить себе праздную жизнь.



Кончилась пора пишущих машинок, копировальной бумаги. Пришёл новый век. Началась эра компьютеров, интернета, ютьюбов и фейсбуков.

Я человек сугубо гуманитарный. Мне эта новизна чужда, я в ней ничего не понимаю. Когда я пыталась освоить компьютер, меня начинало тошнить и болела голова. Мои нейроны отказывались фиксировать порядок действий. Кончилось тем, что я, как и раньше, писала от руки своей любимой ручкой с золотым пером. А потом приходил Ким и набирал это все на компьютере.

Ким стал частью моей профессии, а значит – частью моей жизни.



Мой издатель Лева Костин в десять раз умнее, чем обычный человек! Его разрешающая способность мозга феноменальна. Для него нет неразрешимых проблем.

Я познакомила Кима со своим издателем. Ким умел понравиться: хорошая внешность, прекрасная речь, уважение к собеседнику. А главное, он умел работать с текстом.

Издатель поручил ему редактировать мою книгу. Платил за это хорошие деньги. Однажды сказал мне:

– Этот парень один на тысячу. Он делает книгу лучше. Я с удовольствием взял бы его в штат.

Мое сердце радостно вздрогнуло. Наконец-то от меня исходила реальная польза, которую Ким так долго и терпеливо ждал. Теперь у него будет занятость и зарплата.

Вечером я позвонила Киму и озвучила предложение: пойти в штат на должность редактора.

– Не хочу, – тут же отказался Ким.

– Почему? – удивилась я. – Как можно отказываться от такого реального и выгодного предложения?

– Это заберет время у моих замыслов, – объяснил Ким.

– Но твои замыслы тебя не кормят.

– Так будет не всегда.

– Но есть хочется каждый день, – напомнила я.

– Если я пойду работать, я предам свое будущее. Я поставлю на нем крест.

Мы познакомились с Кимом десять лет назад. За это время его карьера не продвинулась ни на сантиметр. Его первая книга упала как камешек на дно. Никаких кругов по воде. Ким как был начинающим автором, так и остался. Где гарантия перемен?

Я хотела озвучить свои мысли, но это бестактно. Я промолчала.

– И потом, я не хочу работать с другими книгами. Мне интересны только вы, – добавил Ким.

Что на это можно сказать? Лесть необходима художнику. Каждый хочет услышать подтверждение своей жизни, своих способностей, своего предназначения.

Все осталось по-старому.



Однажды мы сидели втроем: Лева Костин, Ким и я. Беседовали. Разговор зашел о переоцененных и недооцененных романах.

Переоцененным я назвала «Что делать?» Чернышевского.

– А вы читали? – спросил меня Лева.

– Нет, но мне кажется, что это бред сивой кобылы.

– Я тоже не читал, – сказал Лева.

– «Что делать?» изучали в школе, – напомнил Ким. – Навязывали. Поэтому никто и не читал. Литературу нельзя навязывать.

Это правда. Литература – как любовь. Ее бесполезно навязывать.

– Интересная мысль, – сказал Лева. – Я слышал: вы пишете. Я хотел бы почитать ваши сочинения.

Я посмотрела на Кима, его глаза сияли, как у ребенка, которого привели в цирк. Наверное, Киму казалось, что Лева берет его за руку и подводит к высокому холму. Это Олимп. Дорога к вершине долгая и каменистая, но главное – подняться, оглядеться и осознать.

– Вам, наверное, приходится читать километры текста, – заметил Ким, как бы извиняясь.

– Километры читают рецензенты. Они за это деньги получают. А я – ловец жемчуга. Мне достаточно несколько страниц. Единственная просьба: не надо меня торопить. Иначе я начинаю ненавидеть.

Лева Костин читал не долго. Буквально три дня. Позвонил и сказал:

– Чайник без носика.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Талант без щели. Человек внутренне талантлив. Энергия кипит, но пар наружу не вырывается. Бурлит внутри. Таких людей сколько угодно. Они нужны. Они ценят и понимают литературу. Мы работаем для них. Талантливому писателю нужен талантливый читатель.

Я молчала, пыталась осознать сказанное. Нечто подобное я и предполагала. Человек все понимает, а выразить не может. Талант без щели – значит талант без выхода наружу.

Какое будущее у Кима? Никакого. Он – талантливый читатель. Значит, талантливый редактор, критик, искусствовед.

Лева Костин не ошибается. Он и сам из таких: талантливый издатель. Его щель – ум.

Сказать Киму, что он чайник без носика, – значит выстрелить в упор. Выстрелить в мечту, в смысл жизни, в нашу дружбу.

– Я не буду ему это говорить, – отказалась я.

– Хорошо. Я сам скажу.

– И вы не говорите. Вы ударите его по рукам.

– Ничего страшного. Я привык. Таких, как ваш Ким, – большинство. Талант – это большая редкость. Как крупица золота среди песка. Представляете, сколько песка в пустыне? Море.

Я поняла, почему Ким дружит со стариками, состоявшимися мастерами. Он надеется на помощь. Но как можно помочь чайнику без носика?

Лева вернул Киму папку с рассказами. Сказал одно слово, вернее два:

– Я разочарован.

Ким не спросил: «Почему?» Он промолчал, но в нем как будто погас свет.

Он перестал общаться с издателем. Они стали друг другу неинтересны.

Ким любил нравиться. А в данном случае он перестал нравиться Леве. Ну и не надо. Остались только деловые отношения. Тоже немало. Лучше, чем вообще ничего.

– Ким, может быть, предтеча, – сказал мне однажды Лева Костин.

– Это как?

– Как Иоанн Креститель предтеча Христу. У Кима могут быть талантливые дети. Он – предтеча своих детей.

Я хотела сказать: «У Кима не будет детей», но промолчала.

Тогда пришлось бы объяснять причину, раскрывать чужие тайны.



Отношения Кима с израильским другом рассохлись, практически не начавшись.

При расставании Ким и Шломо договорились о следующей встрече в Москве. Шломо должен был приехать к Киму, поселиться у него с питанием и проживанием, поскольку Шломо – птица, а у птиц денег не бывает.

Единственное материальное обязательство Шломо – купить авиабилет до Москвы.

Шломо не мог накопить нужную сумму и все время откладывал путешествие, рассчитывая, что Ким вложится в мероприятие. Киму это не нравилось. Он заподозрил Шломо в халяве, в желании проехаться за чужой счет. Так оно и было.

Шломо выживал как умел. А Ким – романтик. Ему требовались натуральные чувства, вплоть до самопожертвования.

Шломо жертвовать не стал. Зачем? Ведь геев полно и в Израиле. Он так и сказал.

– А ты что ответил? – спросила я.

– Ничего. Я поднял выше свои щиты, чтобы стрелы в меня не попали.

Ким защищался своими виртуальными щитами, но стрелы все-таки попали. Оказывается, все проблемы можно решить деньгами. А денег нет и не предвидится.

Ким погрузился в депрессию.

Я платила Киму за его работу. Он тратил эти деньги на шоколадки. Шоколад перебивает аппетит.

Вечером после работы я его провожаю. Мы стоим у моей калитки. Смеркается.

– Я все время думаю: как я буду жить в старости? – произносит Ким. – Ни семьи, ни привязанности, ни работы. Я ничего не добился. И наверное, не добьюсь. Отец завел параллельную семью и родил параллельных детей. Он во мне разочаровался. Считает, что я неудачник. У меня постоянная депрессия.

– А я всего добилась, но у меня тоже депрессия, – ответила я.

– Почему?

– Жизнь кончается…

Мы стоим друг против друга. Мужчина в расцвете и женщина на закате.

– Но вы добились успеха, – напоминает Ким.

– Успех и счастье не одно и то же. Можно быть счастливым и без успеха, как собака. Собака любит хозяина, и больше ей ничего не надо. Умение любить – это самый большой талант.

– Я умею любить, но у меня нет хозяина. Как с этим справиться?

– Постом и молитвой, – говорю я. – Иди в монастырь.

– Вы шутите?

– Нет.

И это правда. Я не шучу. Я часто об этом думаю: сбросить все суетное, самоустраниться, очиститься, содрать с себя все лишнее, как рыбью чешую.

– А сейчас есть монастыри? – спрашивает Ким.

– Наверное…

Куда бы он ни поехал, у него не появится щель.

Непонятно: каким образом из таких длинных и тягостных дней складывается такая короткая жизнь?

– Наши дела безнадежны, – говорю я. – Просто надо с этим смириться. «Неси свой крест и веруй», – как учит Антон Павлович.

– Крест неподъемен, а дорога нескончаема, – замечает Ким.

– А Чехову было легко? Умереть в сорок четыре года. Он был врач. Знал о скорой гибели. И ничего. Смирился.

– Зато какая всемирная слава! Я бы согласился: жизнь – за славу.

– Он про славу ничего не знал. Только кашлял.

Мы расстались с Кимом, не придя ни к какому решению. За нас все было решено. Не нами.

Какой смысл трепыхаться как бабочка. Только крылья сломаешь и пыльцу растрясешь.



Я получила заказ: написать мюзикл по своей повести.

Решила перекинуть эту работу Киму. Мне показалась, что ему будет не сложно: сюжет есть, диалоги есть. Он справится и заодно заработает.

Но Ким не справился и, как следствие, не заработал.

Однажды меня угостили искусственной черной икрой. Говорят, она делается из нефти. Внешне – похожа, а на вкус не похожа. Что может быть общего у нефти и осетровых рыб?

Мюзикл Кима – искусственная икра. Он был похож на первоисточник (моя повесть), как копия на подлинник. Все примерно так же, но энергия другая, а точнее – никакой энергии.

Ким был прав, когда не хотел работать с чужими замыслами. Чужие замыслы – это чужая и чуждая энергия, в которую невозможно попасть.

В литературном бизнесе – свои мошенники. Писатели с именем нанимают литературных негров и выдают за свое. А потом забирают себе восемьдесят процентов выручки.

В данном случае я выступаю как мошенник. А это стыдно и главное – заметно. Заказчики догадаются. Не хорошо.

Я села и написала сама, но этот несчастный мюзикл не поставили. И не заплатили. Так бывает. Режиссера посадили в тюрьму. И так бывает.

Я решила посоветоваться с мужем: как быть в данном случае? Я обещала заплатить Киму за работу, а деньги пролетели как «фанера над Парижем». Современное выражение, хотя при чем тут фанера и тем более Париж.

Кстати, в моей жизни был случай. Я прилетела в Париж во время урагана. Самолет едва сел, чуть не перевернулся на взлетной полосе, но не перевернулся.

Меня встречал пожилой богатый француз, друг моих друзей. Мы ехали по Парижу, и вдруг я увидела, как по воздуху плывет лист шифера, ураган сорвал крышу гаража. Тяжелый прямоугольник подплыл к нашей машине и тюкнул в стекло.

Француз тихо воскликнул: «Ой!» И поехал дальше. На стекле осталась вмятина.

Я спросила:

– А что теперь?

– Ничего, – сказал француз. – Страховка заплатит.

В моем случае с мюзиклом никто ничего не заплатил, и я не понимала, как быть с Кимом.

– Ты должна ему заплатить не за настоящее, а за прошлое, – сказал муж. – Он десять лет являлся к тебе по первому зову и делал все, что ты попросишь. Ты ему должна.

– Я не воспринимала Кима как наемного работника. Он был друг, поклонник, ученик, рыцарь. При чем тут деньги? Ким – не таджик, который приехал на заработки.

Режиссера выпустили из тюрьмы довольно быстро, тем не менее он поседел. Посидел и поседел.

Ким тоже преобразился, причем мгновенно. На другой день он явился с новым лицом: глаза серые, злые, волчьи. Брови – низкие. Взгляд – свирепый. Где его детская улыбка? Где его доброта и доброжелательность?

Мы работали в полном молчании, не отвлекаясь на мелочи, как прежде. Мне показалось: я вижу его в последний раз.

– Ты завтра придешь? – проверила я.

– При условии: если вы купите себе компьютер. Мне тяжело тащиться со своим через всю Москву.

– Хорошо, – согласилась я.

В его требовании был свой резон. Однако десять лет он таскал компьютер, а теперь ему тяжело. На другой день он не явился. Позвонил и сказал:

– В субботу и воскресенье я хочу остаться дома.

– Почему?

– В выходные дни детский сад не работает, я хочу посидеть в тишине. Я хочу заниматься своими делами, а не вашими. Вы меня постоянно отвлекаете от моих замыслов.

Мне захотелось сказать: «Ну и сиди в своей норе», но я промолчала. Это и так очевидно. Ким останется в своей норе со своими замыслами, которые он никогда не сможет реализовать, потому что у него нет щели.

Но у каждого – своя жизнь, которая каждому дорога.

Во второй половине жизнь катится быстрее. Кажется, это открыл Эйнштейн, создав теорию относительности.

В детстве каждый день бесконечен и наполнен событиями. В молодости все окрашено ожиданием счастья и каждый листик на дереве обещает счастье, но вдруг… вернее не вдруг, а медленно, как гусеница, подползает старость и накрывает тебя, как бабочку сачком. Вначале бабочка трепыхается, а потом перестает. Какой смысл?

Меня накрыло не сачком, а скорее одеялом равнодушия. Мои книги по-прежнему выходили, но мне это было все равно. Я привыкла.

Со мной здоровались незнакомые люди на улице. Говорили:

– Здравствуйте.

Я отвечала:

– Здравствуйте.

Вот и все, что называется словом «успех».

Я привыкла к множественной доброжелательности. Раньше мне это льстило, теперь никак. Скорее приятно, но можно обойтись.

Когда-то я мечтала оказаться на Олимпе и вскарабкалась, цепляясь каким-то образом. А зачем? Лучше бы детей нарожала, как таджики.

Смысл жизни – в самой жизни. Чтобы это понять, надо состариться.



Алексей Максимович Горький был прав: «Летай иль ползай, конец известен. Все в землю лягут, всё прахом будет…» Тогда зачем была молодость и зрелость со свирепыми страстями, честолюбивыми планами, победами и поражениями? Куда это все уходит? И где это все записано? Или никуда и нигде.



Ким от меня отказался.

Мне ничего не оставалось, как принять его решение.

Я купила компьютер, научилась им пользоваться. Это не сложно.

Я осталась один на один со своей зимой. Надо познавать жизнь во все времена года. Старость – это зима. А дальше будет весна, но для других.

Иногда меня посещает бессонница. Я встаю среди ночи и пробую себя чем-то занять: читать, смотреть телевизор.

Однажды я включила первый канал. Показывали Голливуд, вручение премии «Оскар». По красному ковру шли полубоги. Женщины, доведенные до совершенства. В пятьдесят лет выглядели на тридцать, а тридцатилетние – на пятнадцать. Женщины – как цветы. Каждая неповторима.

И вдруг… Именно вдруг я вижу на красной дорожке Кима. Он идет один, в смокинге, рядом с ним – никого, ни мужчины, ни женщины. Выражение лица спокойное, углубленное, как будто он думает о чем-то своем, не имеющем никакого отношения к происходящему.

Ким среди избранных… А в каком качестве? Продюсер? Сценарист? Он гость или участник?

Я включила передачу на середине и не услышала кто и за что. Но это не столь важно. Важно то, что Ким на дорожке славы.

Мое сердце вздрогнуло от радости, а душа подкатила к горлу.

Ким для меня – не пустой звук. Наши души совпадали как ключ с замком. Это редчайшее совпадение, потому что оно отпирает дверь в космос и не имеют значения ни возраст, ни пол, ни сексуальные предпочтения. Просто встретились два человека, созданных по одинаковому замыслу, скроенные по одинаковым лекалам. Неужели он прорвался? Через нищету, через одиночество, через непонимание…

А может, щель была, а мы ее не разглядели?

Вода камень точит.

Ким верил в себя и шел не останавливаясь. И вот он на лестнице славы, среди талантливых и богатых.

А может, это не Ким? Просто похож…

Александр Володин

Володин любил женщин. А они – его.

Володин был некрасив – носатый, мелкоглазый, казался женщинам легкой добычей. Но они заблуждались. Александр Моисеевич (Саша) был крепко женат на своей жене Фриде, и эта связь оказалась незыблема. У них было общее прошлое, общая бедность, путь к успеху, а главное – сын Володя.

Володя – вундеркинд. Необычный мальчик – гениальный, красивый, глубоко нравственный. Таких не бывает. Володин говорил: «Я его стесняюсь».

Благодаря сыну Александр Моисеевич стал Володиным. Его настоящая фамилия – Лифшиц. Но редактор – это была женщина, – сказала однажды:

– С такой фамилией вы никогда и никуда не пробьетесь. Возьмите псевдоним.

– Какой? – не понял Александр Моисеевич.

У его колен стоял восьмилетний сынок. Отец взял ребенка с собой, видимо, не с кем было оставить.

– Этот мальчик, кто он вам? – спросила редактор.

– Сын.

– А как его зовут?

– Володя.

– Вот и будьте Володиным.

Александр кивнул головой. Согласился.

И сейчас уже никто не помнит, да и не знает, что фамилия Володин – псевдоним.

Именно под этим именем существуют классические пьесы и фильмы: «Пять вечеров», «Осенний марафон», «С любимыми не расставайтесь», «Приключения зубного врача», «Фабричная девчонка» и прочие шедевры.

Володин был ходок. Он черпал свои сюжеты из своих похождений. Горестный плут. Однако Фрида стояла крепко, как скала.

Володин, как правило, не проявлял инициативы. Женщины сами на него вешались. Можно понять: статусный мужик, знаменитый, постоянно один. Фриду он с собой не брал, да она и не стремилась. Разные люди, разные характеры. Володин говорил о Фриде: «Волевая и цельная».

Володин потрясающе звучал. Когда он начинал что-то рассказывать, самолеты входили в турбулентность, пароходы меняли курс, а женщины замирали и были готовы на все.

Так появилась в его жизни Лена. Познакомились в театральном буфете. Кажется, Лена была второсортная актриса, а может, и не актриса – я не знаю, да это и не имеет значения.

Лена – средненькой внешности, однако на двадцать лет моложе. Ей страстно хотелось иметь мужа, ребенка, семью. Но у нее были только родители и глубокий застой в личной жизни. Пустыня.

Володин показался заманчивой перспективой. Быть женой Володина – все равно что поймать жар-птицу. Душа одинокой женщины как пересохшая земля без дождя, растрескавшаяся от засухи. Лена устремилась в роман.

Роман затянулся. И Володин спохватился: пора заканчивать. Девочка рассчитывает, строит планы, которым не суждено сбыться. Саша принял решение: порвать связь. Пригласил Лену на последнее свидание, чтобы сообщить о своем решении.

Они встретились. Саша сообщил. А Лена? Что она могла сделать? Ничего. Только заплакать. Она заплакала. Саша стал горячо ее утешать. Она была ему дорога. Эта последняя встреча явилась роковой. Лена забеременела и решила родить ребенка.

– Нет, нет и нет! – заорал Володин, столкнувшись с событием.

Лена спорить не стала. Просто родила мальчика. Володин встречал ее из роддома. Она протянула ему сверток с живым человечком и произнесла:

– Да, да и еще раз да!

Фрида, естественно, узнала и, естественно, не обрадовалась, но все осталось по-прежнему. Володин из семьи не ушел, ребенка навещал, помогал материально. Нового мальчика назвали Алеша. Он был беленький и большеглазый, похож на пастушка. Абсолютно славянская внешность.

Володин конечно же любил своего пастушка, но менять ничего не планировал. Приходил-уходил, много работал, постоянно отсутствовал.

Лена превратилась в типичную нервную мать-одиночку.

Лена надеялась, что ситуация как-то переменится, но время шло и все оставалось по-старому. Лену это уязвляло.

Однажды я наблюдала их встречу в Доме творчества. Лена приехала из Ленинграда без разрешения. Просто взяла и приехала на правах младшей жены. Володин был недоволен. Он скрывал свою параллельную семью, прятал. А Лена взяла и обнародовала, явилась, не запылилась.

Володин буквально взбесился. Волосы на его загривке встали дыбом, как у кота во время драки. Он яростно выговаривал свои претензии. Лена слушала, втянув голову в плечи. Как будто боялась, что ей дадут по башке. Вид у нее был зашуганный. Я смотрела и думала: «Не дай бог оказаться на ее месте». И Володин удивил меня своей жестокостью. В своих пьесах он был добрый, великодушный, все понимающий. А здесь – все наоборот, как в кривом зеркале: злой, эгоистичный.

Я знала, что профессиональные комедиографы в жизни бывают мрачные и злобные личности. Но Володин – большой писатель, выдающийся драматург, он не может быть мелким.

Оказывается, может, и еще как. Возможно, его угнетала настойчивость Лены. Маленькая, средненькая серая мышка тоже оказалась волевой и цельной, делает все по-своему, заставляет плясать под свою дуду. А у него своя дуда – творчество.

У Лены были четкие представления о жизни: у ребенка должен быть отец, у женщины – официальный муж, а в паспорте – печать, которая обеспечивает положение в обществе. Лене было невыносимо жить без положения в обществе. Она болталась как в невесомости, вверх ногами.

Лена страдала, настаивала. Володин ускользал и уклонялся.

Однажды он уехал в Москву по делам. Во МХАТе шла его пьеса.

Лена позвонила и попросила вернуться к Новому году. Хотелось вместе встретить праздник: она, Саша и Алеша. Есть поверье: как встретишь год, так его и проведешь. Володин привычно игнорировал ее желание, приехал на другой день, 1 января, когда обычно все спят после бессонной ночи и грязная посуда.



Лена не отвечала на телефон.

Когда Саша вошел в дом – увидел Лену, лежащую на полу посреди кухни. Елка в глубине светилась огоньками. Где был ребенок, я не знаю. Наверное, там же.

Саша долго вглядывался в ее мертвое лицо, пытаясь определить: было ли ей больно в последнее мгновение, страдала ли?

У Лены было с детства больное сердце: ревмокардит. А может быть, отравилась… Сделала свой последний ход. Отомстила: ты – так, а я – так. Непостижимо.

Что делать с ребенком?

Родители Лены забрали Алешу, но через какое-то короткое время бабушка умерла. Не пережила смерти дочери. Оставлять мальчика с беспомощным дедом?

Володин взял Алешу в свой дом. Но Фрида возненавидела этого отрока, вылезшего из чужого враждебного живота. Ребенок – это одушевленное предательство ее мужа. Не просто слух, сплетня, а реальный человек, живой и теплый, с руками и ногами.

Мальчик чувствовал себя неуютно. За обедом спрашивал:

– Можно я возьму еще один кусочек хлеба?

Володин погрузился в жестокую депрессию. Он вдруг понял, что любил эту маленькую тихую женщину. Лена и Алеша – это и была его настоящая возлюбленная семья. Что помешало ему вернуться на день раньше, как она просила?

В своей книге «Записки пьющего человека» Володин посвящает Лене пронзительные страницы.