— С ним тоже что-нибудь случилось? — спросил Анжель.

Я подошел к двери и прислушался. Казалось, что звуки доносятся не из самой прачечной, а откуда-то из глубины. Мне удалось не зазвенеть ключами, когда я осторожно открыл замок. Звук усилился, когда я вошел в первое помещение, в котором, конечно же, никого не было. Я осторожно закрыл за собой дверь, и, хотя, кроме меня, там никого не было, щеки залились краской.

— Его мотор укусил. А я-то позволил ему нести тело Пиппо! И он машинально послушался.

В душевой занимались любовью. Нет, здесь нужно использовать другое слово. Там трахались. Жестко. Мужчина подвывал и стонал, а женщина ритмично вскрикивала, так что наслаждение было трудно отделить от муки. Из душевой чувствовалась привычная тяга. Я не сопротивлялся, а позволил себе подойти ближе, поэтому оказался впритык к двери, стоял там с пылающими щеками и слушал.

Жуйживьом повернул обратно к гостинице.

— Я должен его полечить. Вам не трудно меня подождать? Это не займет много времени.

Я слышал, как тела с глухим звуком бьются друг о друга, слышал влажные чмокающие звуки, сопровождаемые бормотанием, стонами и криками. Эти звериные звуки было сложно расшифровать, но во время передышек слышались человеческие голоса, и я был практически уверен: это те двое, что продали мне телевизор. Замороженные. Мертвецы.

— Хорошо, я подожду, — сказал Анжель. Профессор спортивной трусцой побежал к отелю и исчез в дверях.

Мертвые тогда, но не сейчас. Я прислушивался к тому, как они трудятся друг над другом, и это было похоже на изнасилование. На фоне их воя был слышен другой звук, который вряд ли издавали их тела. Тихий плеск, который нарастал и спадал. Как будто кто-то наступил на лягушку и расквасил ее подошвой. Этот звук был более глубоким и следовал более медленному ритму, чем бешеные колотящиеся движения Пары мертвецов.

Живые и блестящие, цветки гепатролей распахивались навстречу волнам желтого света, заливавшим пустыню. Анжель сел на песок. Жизнь как будто замедлила свой бег. Жаль, что он не помог практиканту тащить Пиппо.

Я посмотрел на пол, и горло сжалось от подступившей тошноты. Линолеум покрывали лужицы крови, и в одной из них стоял я. Я стал задыхаться и приложил кулак к груди. Не забывайте, это был 1985 год, и коснуться крови означало то же самое, что коснуться радиоактивного вещества, если не хуже.

До того места, где он сидел, доносились приглушенные удары тяжелых молотов: это Марен и Карло забивали в шпалы скобы с загнутым хвостом — для закрепления рельсов. Порой железо ударялось о стальной рельс, заставляя его звучать долгим, звонким, вибрирующим криком, пронзавшим грудь насквозь. Где-то вдалеке слышался радостный смех Олив и Дидиша, которые для разнообразия затеяли охоту на люмиток.

Рошель — грязная потаскуха, с какой стороны к ней не подойди. И грудь у нее... все больше обвисает. Анна доконает ее. Он оттянет эту грудь, разомнет, выдавит все соки. Останутся две половинки выжатого лимона. Ноги, правда, у нее все еще хороши. Главное, что между...

На экстренных вызовах полицейские надевали толстые перчатки, а помещения, где находились ВИЧ-инфицированные, обрабатывались едкой кислотой. Кровь означала смерть, а я в ней стоял.

На этой мысли Анжель остановился и дальше принялся думать на сорок пять градусов левее. Нет никакого смысла рассуждать об интимных качествах девицы, которая, если вдуматься, не более чем дырка, обросшая волосами, которая... Еще поворот на сорок пять градусов, потому что и этот довод уже не убеждает. Нужно схватить ее, сорвать все, что на ней нацеплено, и самому разодрать, изуродовать ее ногтями. Правда, когда Анна выпустит ее из рук, там не над чем будет особо трудиться. Она уже будет поломана, потаскана — круги под глазами, всюду прожилки, вздутые вены, дряблое тело — вся изношенная, замусоленная, раздолбанная. Как колокол с повисшим языком: внутри — пустота. Ничего в ней не будет свежего. Ничего нового. Надо было опередить Анну. Тогда, в первый же раз. У нее был такой новый запах. Это могло бы случиться после танцклуба, в машине, на обратном пути: просто обхватить ее рукой за талию. Произошла бы авария, она бы испугалась. Они только что наехали на Корнелиуса Шмонта, и он лежал на тротуаре. Он был счастлив: не поедет в Экзопотамию. А чтобы увидеть, дамы и господа, как мужчина целует женщину, достаточно повернуть голову; или сесть в поезд как раз в тот момент, когда мужчина целует женщину. Потому что он все время ее целует. Он трогает ее тело руками, и по всему ее телу он ищет запах женщины. Но не в мужчине дело. Результатом увиденного является ощущение возможного, и кажется, чего же еще желать, разве вот проваляться всю жизнь на животе, подложив что-нибудь мягкое, предназначенное для лежания, и балдеть, свесив голову и пуская слюни, и воображать, что можно так балдеть и пускать слюни до конца своих дней. Предположение вполне бредовое, потому что никаких слюней не хватит. Кстати сказать, балдеж с пусканием слюней на самом деле очень даже умиротворяет, жаль, что люди мало времени отдают этому занятию. Надо заметить в их оправдание...

Наслаждения и муки Пары мертвецов близились к кульминации, но этого я уже не слышал. Прижав саквояж к животу, я попятился к входной двери, оставляя за собой неровный кровавый след. Когда вышел во двор, не обратил внимания на то, что дверь в прачечную опять хлопнула.

Нет никакого смысла рассуждать об интимных качествах девицы, которая...

Профессор Жуйживьом легонько съездил Анжелю кулаком по затылку. Тот вздрогнул.

Я пошел к своей лестнице, снял ботинки и оставил их во дворе. Когда зашел в дом, вымыл руки и убедился, что под ногти не попало смертоносных частичек крови.

— А где же практикант? — спросил он.

— М-м, — сказал Жуйживьом.

— Что?

Я боялся, но всё-таки понимал, что отреагировал чересчур бурно. Из-за того, что просто находишься рядом с кровью, заразиться невозможно. Я умылся холодной водой и почти убедил себя, что беспокоиться не о чем, но тут раздался стук в дверь.

— Подожду до завтрашнего дня, а там оттяпаю ему руку.

— Неужели до такой степени?

Я вцепился в умывальник и замер, почти не осмеливаясь дышать и, как ребенок, внушая себе: «Меня здесь нет». В дверь опять постучали, на этот раз сильнее. Повинуясь еще более детскому инстинкту, я запер дверь в туалет, чтобы между мной и тем, кто стучит, было две запертые двери.

— Жить можно и с одной рукой, — сказал Жуйживьом.

— То есть без одной руки, — поправил Анжель.

Это могли быть только Мертвецы. Никто раньше не стучал в мою дверь. Они заметили кровавые следы и мои оставленные ботинки. И пришли схватить меня, чтобы… Страх обычно пробуждает детские реакции, и теперь проявилась еще одна. Когда стук в дверь раздался в третий раз, в голове закрутились строчки непристойной песенки, которые пели попеременно девушки и юноши на студенческих вечеринках прошлых лет:

— Вы правы. Если развить этот тезис и принять во внимание некоторые фундаментальные гипотезы, то можно научиться жить даже без тела.



— Эти гипотезы несостоятельны, — сказал Анжель.

— Так или иначе, я хочу предупредить вас заранее, что скоро меня упрячут за решетку.

ДЕВУШКИ:

Анжель поднялся, и они теперь удалялись от гостиницы.

— Почему?

Кто это стучится в двери к нам,

Из левого внутреннего кармана профессор извлек записную книжку и раскрыл ее на последней странице. Там пестрели написанные в две колонки имена. В левой значилось на одно имя больше.

— Смотрите, — сказал профессор.

Кто это стучится в двери к нам,

— Это список ваших пациентов? — спросил Анжель.

— Да. В левой колонке те, кого я вылечил. В правой те, что умерли. Пока в левой колонке имен больше, мне все сойдет с рук.

Кто это стучится в двери к нам? —

— Как это?

— Я хочу сказать, что могу убивать людей до тех пор, пока число убитых не превысит количества вылеченных мною.

Спросили юные красотки.

— Убивать ни за что ни про что?

— Ну да, естественно. Я только что убил Пиппо, и колонки теперь сравнялись.



— Значит, у вас был не такой уж большой запас!

— После смерти одной из моих больных — это случилось два года назад — у меня началась неврастения, и я порешил немало народу. Глупо получилось; не то чтобы я нарочно.

ЮНОШИ:

— Но вы многих можете вылечить и жить потом спокойно, — сказал Анжель.

— Здесь нет больных, — объяснил профессор. — Писать вымышленные имена нельзя. К тому же я не люблю медицину.

Это мы с ребятами пришли сейчас,

— А практикант?

— Это опять-таки моя вина. Если я его вылечу, то все равно не засчитаю. Если же он умрет...

Чтобы вместе отыметь всех вас, —

— Но рука, по крайней мере, не в счет?

— Рука — нет, — сказал профессор. — Просто рука — не в счет!

Отвечал им скаутский вожак,

Вожак по имени Фрассе.

— Понятно, — ответил Анжель и добавил: — И все же, почему вас должны упрятать за решетку?

— Таков закон. Вам следовало бы это знать.



— Знаете, в принципе никто ничего не знает, — сказал Анжель. — Даже люди, которым положено знать, то есть те, кто умеет манипулировать понятиями, разжевывать их и подавать таким образом, что можно их заподозрить в оригинальности, даже они никогда не обновляют резерва своих идей, в результате чего их способ выражения лет на двадцать опережает предмет рассуждений. Из этого явствует, что научиться у них ничему нельзя, потому что все у них сводится к словам.

Я не хотел знать, что Пара мертвецов желает со мной сделать. Песенка про скаутского вожака Фрассе сливалась со звериным воем, который я слышал в душевой, и я легко мог представить себе самое худшее, поэтому крепко вцепился в умывальник и ждал, когда все закончится.

— Не стоит углубляться в такие философские дебри, чтобы объяснить мне, что вы не знаете законов, — сказал профессор.

— Разумеется, — согласился Анжель, — но надо же эти мысли куда-нибудь пристроить. Если только речь идет действительно о мыслях, а не о каких-нибудь рефлексиях. Я со своей стороны и вовсе склонен считать их простейшими рефлексами здорового индивида, способного констатировать.

Стук прекратился, но я не услышал шагов вниз по лестнице, так что остался стоять на месте. Только через несколько минут я осмелился максимально бесшумно открыть дверь и выйти из туалета. В комнате ничего не изменилось, входная дверь выглядела как обычно, в окно никто не заглядывал. Да, мной по-прежнему руководил ребенок, когда я все это проверял. Мне не оставалось ничего другого, как сесть за письменный стол и положить руки на столешницу.

— Констатировать что?

— Просто констатировать — объективно и беспристрастно.

— Вы можете также добавить: без буржуазных предрассудков, — заметил профессор. — Так обычно говорят.

Взгляд мой зацепился за шрам на правой руке. Я часто закатывал рукава во время выступлений, потому что многие люди ошибочно полагают, будто именно в рукавах фокусники прячут разные предметы. Иногда кто-то спрашивал про шрам, и я всегда врал, говоря, что в детстве со мной произошел несчастный случай или что-то вроде того.

— Охотно, — согласился Анжель. — Итак, индивиды, о которых мы говорили, так долго и досконально изучали формы мысли, что за этими формами потеряли саму мысль. А ткни их носом в их же ошибки, они вам немедленно предъявят новую разновидность формы. Форму они обогатили множеством деталей и замысловатых механических приспособлений и норовят поставить ее на место мысли, истинная физическая природа которой — рефлекторная, эмоциональная и чувственная — попросту от них ускользает.

— Я ровным счетом ничего не понял, — признался Жуйживьом.

Посидев в одиночестве, я осознал: в том, что с мной происходит, виноват этот крест. На мне стояло клеймо, я был избранным – я до тебя доберусь, и теперь оно меня настигло, подобно псу Тиндалоса[13], который преследует свою жертву через время и пространство, чтобы сожрать.

— Да это как в джазе, — сказал Анжель. — Транс.

— Кажется, начинаю догадываться. Вы хотите сказать: как если бы одни были к этому восприимчивы, а другие — нет.

Интуиция – странная вещь. В один миг где-то в недрах бессознательного соотносятся между собой несколько внешних раздражителей – и вот вы приходите к определенному убеждению без помощи рассудка. Таким образом, я никак не могу объяснить, какие синаптические связи привели меня к выводу, что шрам на моей коже и то, что произошло в душевой, связаны между собой. И очень жаль, что не могу: потом оказалось, что я был прав.

— Совершенно верно, — продолжал Анжель. — Очень странно видеть, когда находишься в трансе, как другие продолжают рассуждать, манипулируя своими формами. То есть когда ощущаешь внутри себя мысль, я имею в виду. Нечто вполне материальное.

— Вы очень туманно рассуждаете, — сказал Жуйживьом.

В какой-то момент я напрягся, чтобы прогнать мысли о камере. До этого момента тем же вечером у меня это получалось и в тот момент получилось снова. Вставшая в воображении картина холодной безмолвной камеры заставила сердце как будто завернуться во что-то мягкое – и незаметно снизошел покой. Я раскрывал и сжимал ладони – ладони фокусника – и дышал более размеренно.

— Я и не стремлюсь быть понятным. Ужасно скучно выражать словами то, что так ясно чувствуешь. Кроме того, мне от всей души плевать, разделит кто-нибудь мою точку зрения или нет.

— Трудно с вами спорить, — сказал Жуйживьом.

Все ведь получилось. Это было самое важное в тот вечер. Успех, вступление на верный путь и блистательное будущее.

— Охотно верю, что трудно. Но прошу вас учесть то смягчающее обстоятельство, что я позволил себе высказаться в этом жанре впервые за все время.

Это мы с ребятами пришли сейчас.

— Вы сами не знаете, чего хотите, — сказал Жуйживьом.

Не-а. Совсем не так. У меня ни с кем не было конфликта, я и мухи не обидел. За пределами этих стен, в городе, меня окружала публика, которая от раза к разу и от стола к столу должна была увеличиваться и предъявлять спрос на мои фокусы. В субботу ты здесь будешь? А на следующей неделе? А ты здесь всегда? Ты в других ресторанах тоже работаешь?

— Когда я чувствую удовлетворение в руках и ногах, когда я могу быть вялым, расслабленным, как мешок с отрубями, я очень хорошо знаю, чего хочу, потому что тогда я могу представить себе, как это должно быть.

Вот так.

— Я совершенно сбит с толку, — сказал Жуйживьом. — Имманентная, имплицитная и императивная угроза, объектом которой я являюсь в настоящее время — простите мне эту аллитерацию, — должно быть, некоторым образом объясняет то состояние дурноты, близкое к коме, в котором находится моя физическая оболочка сорокалетнего бородача. Поговорите со мной о чем-нибудь другом.

— Если я буду говорить о другом, я обязательно начну говорить о Рошель, что повергнет в прах здание, с таким трудом возведенное мной за последние несколько минут. Потому что мне смертельно хочется трахать Рошель.

* * *

— Я вас понимаю, — сказал Жуйживьом. — Мне тоже. И я намерен, если с вашей стороны не будет возражений и в том случае, если полиция оставит мне такую возможность, осуществить это после вас.

— Я люблю Рошель. Возможно, из-за этого я скоро начну делать глупости. Потому как сил терпеть у меня больше нет. Моя система слишком совершенна и никогда не сможет быть реализована; кроме того, ее нельзя никому передать. Значит, реализовывать придется мне одному, и люди ничего в ней не поймут. Из этого следует вывод, что каких бы глупостей я ни натворил, ничего не изменится.

Несмотря ни на что, ночью я спал хорошо. Когда удалось преодолеть силу одних внушений с помощью других внушений, усталость этого дня и вечера дала о себе знать, и я уснул около двенадцати, послушав «Somebody», и иголка проигрывателя даже не подскакивала. Слова песни продолжали звучать в голове, пока я погружался в сон, и мне снился этот кто-то, кто заставит меня взглянуть на мир в ином свете.

— О какой, простите, системе идет речь? — спросил Жуйживьом. — Вы меня сегодня совсем сбили с панталыку.

— Изобретенная мной система решения всех проблем, — сказал Анжель. — Я в самом деле придумал, как их разрешить. Это великолепный способ, дающий быстрый результат. Беда в том, что знаю его я один. Но я не могу передать его другим людям, потому что слишком занят. Я работаю и люблю Рошель. Понимаете, в чем дело?

Когда я проснулся, происшествия прошлого вечера полетели на свалку под вывеской «меня это не касается». Туда теперь тёк довольно оживленный поток. Больших автомобилей с тонированными стеклами.

— Люди успевают делать куда больше, чем вы, — сказал профессор.

— Да, но ведь еще нужно время, чтобы валяться на животе и балдеть. Скоро я займусь и этим. Я очень многого жду от этого занятия.

До субботнего представления оставалось два дня, и я подумал, что нельзя показывать один и тот же трюк, если хотя бы один человек его уже видел. К тому же казалось неправильным воспроизводить перед большой компанией те же эффекты, которые я использовал, выступая перед небольшой группой посетителей. Мне нужен был некоторый набор трюков, с помощью которого я мог бы варьировать свои выступления, чтобы ни одно из них полностью не повторяло другое, по крайней мере за один и тот же вечер.

— Если за мной завтра приедут, позаботьтесь о практиканте. Прежде, чем бросить его, я отрежу ему руку.

— Но вас рано арестовывать, — сказал Анжель. — Вы имеете право еще на одно убийство.

Я выпил кофе, с аппетитом съел бутерброд с плавленым сыром и обратился к своей книжной полке за вдохновением. Как чаще всего и бывало, я остановился на Поле Харрисе. Выбрал «Close Up Entertainer», «Supermagic» и «Las Vegas Close Up»[14] и посвятил пару часов составлению списка возможных трюков, чтобы сделать программу выступлений более гибкой.

— Иногда они делают это заранее. Все законы тогда насмарку.

Намерение разучить несколько новых номеров всего за пару дней может показаться дилетанту слишком амбициозным, но на самом деле львиная доля всех фокусов основана на одних и тех же движениях руками. Если владеешь пятью-шестью карточными приемами и парой-тройкой приемов с монетой, то большая часть фокусов тебе доступна. Здесь важно сочетание движений и подачи, то есть того, что ты говоришь во время трюка.

VIII

По тропе, далеко выбрасывая вперед ноги, шагал аббат Грыжан. На плече он тащил тяжелую переметную суму, а требник небрежно крутил за веревочку, совсем как школьник, который только что отзубрил положенное и теперь беззаботно играет чернильницей. Чтобы улестить собственный слух (и заодно осенить себя святостью), он пел старинный религиозный гимн:

Понятно, что есть исключения. Трюки, основанные на сложных движениях, которые можно натренировать лишь за сотни часов. С другой стороны, никто не скажет, что эти трюки более эффектны или интересны, чем базовые. Чаще бывает наоборот.



Зеленая крыс-ка
Пробегала близ-ка
Я поймал ее за хвост
И друзьям своим принес
А друзья мне хор-ам
Приготовь с лимон-ам
Сбрызни как моллюс-ка
Будет нам закус-ка
Положи на блюд-ца
Чем тебе не устри-ца
В два счета съедим
Чужим не дадим
Ждем на улице Карно[46]
В каком доме все равно.



Пол Харрис придумал несколько сложных вещей, но на мой вкус он стал великим благодаря тому, как делал простые вещи. «Рефлекс» – это щекочущая нервы схватка между фокусником и зрителем, которая завершается кульминацией, кажущейся на первый взгляд невероятной. И все это на основе пары двойных подъемов и пальмирования.

Аббат чеканил каблуками привычный ритм песни, и от всех совершаемых телодвижений собственное физическое состояние воспринималось им как удовлетворительное. Конечно, временами какой-нибудь колючий пучок травы посреди дороги или злобный и царапучий scrub spinifex скребли под сутаной его лодыжки, но разве можно обращать внимание на всякие мелочи? Аббат Грыжан и не такое видал, слава Всевышнему.

Слева направо дорогу перешла кошка; аббат догадался, что он у цели. И вдруг, совершенно неожиданно, очутился в самом центре археологического лагеря — посреди палатки Атанагора. Хозяин палатки, меж тем, находился там же, всецело поглощенный одним из своих стандартных ящиков, который не желал открываться.

День постепенно утекал, пока я сидел или стоял за письменным столом с колодой карт и монетами. Я позаимствовал пару реплик у Пола Харриса, добавил своих и после этого модифицировал трюк. К моменту, когда на часах было около четырех, я удлинил представление на шесть-семь минут и смог прерваться на поздний обед или ранний ужин.

— Привет! — сказал археолог.

— Привет! — ответил аббат. — Что это вы делаете?

— Пытаюсь открыть ящик, но у меня ничего не выходит.

Удалось так далеко задвинуть то, что произошло накануне вечером, что я на несколько секунд пришел в замешательство, когда хотел выйти на улицу и не нашел ботинок. И тогда я вспомнил. Открыл входную дверь и выглянул наружу. Ботинки стояли там, где я их оставил. Я чувствовал себя дураком, который перестраховывается сверх меры, но все равно взял кувшин с водой, чтобы отмыть подошвы, после чего спустился по лестнице в носках.

— В таком случае не пытайтесь. Не стоит искушать судьбу.

— Это всего лишь фасиновый ящик.

— А что такое фасина?

Когда смыл засохшую кровь, обнаружил в одном из ботинок сложенный листок бумаги. Развернул его и прочел слова: «МЫ ВЕРНЕМСЯ», написанные теми же аккуратными печатными буквами, что и записки на воротах и в прачечной. Может, женщина и отбросила человеческое достоинство, но почерк при этом сохранила. Угроза, обещание или просто констатация факта? Если запиской предполагалось меня напугать, то эффект получился обратный. Воющие и истекающие кровью привидения, которые накануне вечером стучались ко мне в дверь, превратились в обычных людей, которые умеют писать записки, а затем аккуратно их складывать.

— Смесь такая, — сказал археолог. — Долго объяснять.

— Тогда не объясняйте. Что у вас нового?

* * *

— Сегодня утром скончался Баррицоне.

До конца пятницы ничего особенного не произошло, а Пара мертвецов не сдержала свое обещание. Я остался доволен своим двойным выступом и счетом Элмсли[15], придумал новую подачу, которая подходила для того, чтобы прятать вещи в воздухе, посмотрел документальный фильм про шведский космический зонд «Викинг», поспал.

— Magni nominis umbra[47]... — сказал аббат.

— Jam proximus ardet Ucalegon[48]... — подхватил археолог.

В субботу я продолжил упражняться. В моем репертуаре уже было довольно много трюков с картами, и я порепетировал вариант «Монеты в бутылке». После десятка повторов в нужном устройстве лопнула резинка, и пришлось отказаться от этого номера. Я отложил реквизит и пошел выпить кофе. Когда вышел на улицу и за мной захлопнулись ворота, кто-то крикнул: «Эй, слышишь!» Я обернулся и вздрогнул.

— О! — с уважением отметил Грыжан. — Не следует верить в дурные приметы. Когда его будут предавать песку?

В мою сторону по улице Лунтмакаргатан шел скинхед. Под его расстегнутой курткой была видна футболка с руной «одал», а черные ботинки впечатывали шаги в брусчатку, когда он, набычившись, ко мне приближался. Дело было не в сходстве – это на самом деле был тот самый юноша с наголо выбритой головой, которого я видел в тот день в туннеле на коленях у опрятного соседа – у себя на коленях. Он остановился в метре от меня и большим пальцем сделал жест в направлении ворот: «Код какой?»

— Сегодня вечером. А может, завтра.

Даже в обычных обстоятельствах я бы без промедления сказал такому парню код, но из-за нахлынувших воспоминаний о том, как он сидел у меня на коленях, я только растерянно стоял перед ним, а он раздраженно хмурил брови. У него было гладкое лицо, и отсутствие волос делало глаза и губы очень заметными, как у мима. Трудно считываемое сочетание жесткости и невинности. Он стукнул рукой по воротам и вскрикнул:

— Надо бы сходить туда. Что ж, до скорого.

– Код! Ворота!

— Подождите минуту, — сказал Атанагор. — Я иду с вами.

Я посмотрел в сторону ворот, как будто для понимания его слов мне требовалось зрение, и уже хотел что-то ответить, но тут он щелкнул пальцами, указал на меня и спросил:

— Может, выпьем на дорожку? — предложил аббат.

– Ты ведь фокусник?

— Хотите «Куантро»?

– Да… точно.

— О нет!.. Я прихватил с собой кое-что.

Он погрозил пальцем, как будто меня нужно было за это отругать, и сказал:

— Еще у меня есть зитон[49], — сказал археолог.

— Спасибо... не беспокойтесь.

– Летом видел тебя в Старом городе. Черт, а ведь у тебя здорово получается.

Грыжан распустил ремни своей котомки и, порывшись немного, извлек на свет флягу.

— Вот, — сказал он. — Отведайте.

– …Спасибо.

— После вас...

Грыжан не стал спорить и сделал хороший глоток. Потом протянул флягу археологу. Тот поднес ее к губам, запрокинул голову, но почти сразу выпрямился.

Я вспомнил один пятничный вечер, когда посмотреть на меня собралось столько народу, что публика запрудила всю улицу Вэстерлонггатан. Сквозь толпу пробиралась группа из четырех скинхедов, и люди расступились. Скинхеды встали в самый передний ряд и пристально смотрели на меня. Они стояли с застывшими лицами, а я показывал два последних трюка в программе, чувствуя нарастающую панику. Публика начала расходиться. Когда я закончил и сделал глубокий поклон, моими зрителями оставались только эти четверо. Они стояли, скрестив руки на груди.

— Там пусто, — сказал он.

Ходило много историй про людей, которые пострадали от рук банды скинхедов, когда те начинали рыскать по улицам в поисках развлечений, заскучав на вертолетной площадке – месте сбора скинхедов.

— Ничего удивительного... — вздохнул аббат. — Я не меняюсь. Пьянчуга и болтун, а плюс ко всему еще и прорва ненасытная.

Руками закрыть голову, крепко сжать кулаки. Только не по голове и не по пальцам.

— На самом деле мне не очень-то и хотелось, — признался археолог. — Я мог бы и притвориться.

— Теперь все равно, — сказал аббат. — Я заслужил наказание. Скажите, сколько бубенцов в приборе полицейского?

Случалось, что полиция прогоняла меня, потому что я препятствовал движению пешеходов, но в широкой зоне безопасности, которая образовалась вокруг меня и скинхедов, не было ни полиции, ни других людей. Я был один. Шута объявили вне закона.

— А что вы называете прибором с бубенцами? — спросил археолог.

— Вы абсолютно правы, что задаете мне этот вопрос, — сказал аббат. — Прибор с бубенцами — свойственное мне образное выражение, обозначающее полицейский эгализатор, снабженный патронами калибра 7,65 мм.

Главный парень в группе больше не скрещивал руки на груди. Он высвободил ладони и начал аплодировать. Остальные последовали за ним. Я стоял смирно, опустив руки вдоль туловища. Парень засунул руку в карман куртки, достал нераспечатанную банку крепкого пива, положил ее в шляпу и сказал: «Во, блин». После этого они ушли. Я присел на ступеньки лестницы, открыл банку и сделал несколько больших глотков.

— Это вполне соответствует моей собственной эвентуальной трактовке, — сообщил археолог. — Итак, положим, двадцать пять.

— Но-но! Это слишком. Скажите три.

— Тогда три.

У меня всегда была плохая память на лица, а скинхеды еще и выглядят все одинаково, поэтому я не мог сказать, был ли парень, который сейчас стоял передо мной на улице Лунтмакаргатан, среди тех четверых. В любом случае тот факт, что он меня узнал, смягчил его отношение, и он снисходительно произнес:

Грыжан схватил четки и трижды проговорил текст с такой скоростью, что полированные костяшки задымились в его ловких пальцах. Он положил четки обратно в карман и затряс руками:

– Скажи код. Мне и вправду нужно зайти.

— Жжется!.. — сказал он. — Теперь все в порядке. Кроме всего, мне плевать на всех и на вся.

— О, никто на вас за это не в обиде, — заверил его Атанагор.

А почему я, собственно, должен был ему отказать? Какое мне было дело до того, что он задумал? Кроме того, в нем было что-то такое, что говорило: его черепная коробка вмещает нечто большее, чем просто: «Швеция для шведов, оле-оле-оле». Может, это я просто выдумал оправдание, чтобы избежать чувства неловкости, но в любом случае ответил:

— Вы хорошо говорите, — сказал аббат. — К тому же вы очень воспитанный человек. Что за наслаждение встретить собеседника своего уровня, и где — в пустыне, среди песков и склизких люмиток.

— И еще лимем.

— Ах, да! — сказал аббат. — Это те самые желтые улитки? Кстати, как поживает ваша юная подруга, та женщина с прекрасными грудями?

— Она практически не выходит, — сказал археолог. — Роет землю вместе со своими братьями. Дело спорится. Что касается лимем, то это вовсе не улитки. Они больше похожи на траву.

— Значит, увидеть ее нельзя? — спросил аббат.

— Сегодня — нет.

– Девятнадцать-девятнадцать.

— И что только она здесь делает? — сказал Грыжан. — Такая красавица. Кожа и волосы — просто обалдеть, а бюст — да за него впору от церкви отлучать. Впридачу еще умна и крепка, как буйволица... И никогда ее нигде не видать. Во всяком случае, она хоть не спит со своими братьями?

— Нет, — сказал Атанагор. — По-моему, ей нравится Анжель.

Он усмехнулся.

— Так за чем же дело стало? Хотите, я их обженю?

— Он ни о ком и думать не хочет, кроме Рошель, — сказал археолог.

– Введение женского избирательного права, да?

— Ну, эта мне как-то не показалась. Чересчур раскормлена.

— Пожалуй, — согласился Атанагор. — Но он ее любит.

– А разве это было не… в 1921-м?

— Он действительно ее любит?

— Было бы довольно интересно определить, насколько это серьезно.

Он покачал головой:

— Невероятно, чтобы он мог продолжать любить ее, коль скоро она спит с его другом, — сказал Грыжан. — Как видите, я смело обсуждаю с вами щекотливые вопросы, но не усмотрите в этом любопытства, продиктованного подавленной сексуальностью. Я тоже бываю на взводе в редкие моменты досуга.

– В 1921 году они впервые фактически голосовали. А решение было принято в 1919 году. Один хрен, читать надо.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — сказал Атанагор. — Так что можете не оправдываться. Я полагаю, Анжель любит ее по-настоящему, раз продолжает сохнуть по ней, потеряв всякую надежду. Он даже смотреть не хочет на Бронзу. А она только его и ждет.

— О-хо-хо! — сказал Грыжан. — Так ведь он, поди, самочинствует!

— Само-что?

Последнюю фразу он произнес неагрессивно, скорее в шутку. Я стоял и смотрел, как он подошел к кодовому замку, набрал цифры и вошел в ворота. Как будто не о чем было больше думать.

— Само-чинствует. Простите, это церковный жаргон.

— М-м-м... А, понял! — сказал Атанагор. — Нет, не думаю...

Во время обеда я хотел помедитировать, подумать о своем представлении и отследить спонтанные мысли о слабых местах, которые можно улучшить. Тогда я поработал бы с ними, придя домой. Но когда я сидел с тарелкой куриного салата, мысли вместо этого начали вращаться вокруг скинхеда, чего я и боялся.

— В таком случае нам непременно удастся свести его с Бронзой.

— Хорошо бы. Они оба такие милые, — сказал Атанагор.

Отчасти это было из-за его личности. Я раньше никогда не разговаривал со скинхедом, но, судя по их обычному поведению, этот парень не казался типичным представителем. Вряд ли у них на вертолетной площадке женское избирательное право числилось в списке тем для разговоров за пивом. Один раз я шел показывать фокусы на улице и услышал, как какие-то скинхеды вопят непристойную кричалку.

— Надо сходить с ними к отшельнику, — предложил аббат. — Его святые деяния до охренения будоражат... Ну вот! Опять! Тем хуже. Напомните мне, чтобы я перебрал несколько костяшек на моих четках.

— А что случилось? — спросил археолог.

Еще, конечно, свою роль сыграл вопрос о его месте в воплощенных фантазиях опрятного соседа. Может, он был мальчиком по вызову, который хотел пройти в ворота, чтобы выполнить свою работу? Слишком много переменных у этого уравнения. Интеллектуальный скинхед по вызову. Может, это было бы уместно для песни Марка Альмонда, но не для реальности у моих ворот.

— Я непрестанно богохульствую, — пожаловался Грыжан. — Впрочем, это нестрашно. Прочту молитвы — и все в ажуре. Так вот, возвращаясь к нашим баранам, хочу вам сказать, что зрелище отшельнического деяния весьма занимательно.

— Я его еще не видел, — сказал археолог.

— Ну, на вас это не произведет большого впечатления. Вы стары.

— Это верно, — сказал археолог. — Меня больше интересуют предметы и воспоминания прошлого. Тем не менее, вид двух молодых и хорошо сложенных существ, принимающих простые и естественные позы, не будет мне неприятен.

Салат был съеден, кофе был выпит, и тогда я сделал то, что теперь вошло у меня в привычку. На свалку. Шлак, который я мог бы раскопать и рассмотреть, если бы представилась такая возможность, но не сейчас, когда на носу выступление.

— Эта негритяночка... — начал Грыжан, но остановился на полуслове.

— Что она?

* * *

— Она... она очень способная. То есть она очень гибкая, я хочу сказать. Вам не трудно поговорить со мной на другую тему?

— Разумеется, нетрудно, — сказал археолог.

— Я начинаю нервничать, — признался Грыжан. — Мне не хотелось бы докучать вашей юной подруге. Расскажите мне, к примеру, о стакане холодной воды, выливаемой за шиворот. Или о пытке колотушкой.

Дети обладают той же способностью, что и Дональд Дак: за одну минуту перепрыгивать от горя к радости, а потом к злости. Крэкс, фэкс, пэкс, йу-у-уху! Смена эмоций становится труднее по мере взросления, потому что процессор должен обработать больше информации и функционирует медленнее. Внешние впечатления перемалываются и обрабатываются до тех пор, пока на выходе не получится более взвешенной реакции. Чем старше становишься, тем меньше ты похож на Дональда Дака.

— Пытка колотушкой? Что это еще такое?

— Эта пытка в большом почете у некоторых индейских племен. Заключается она в том, что мошонку провинившегося кладут на плаху и слегка прижимают, чтобы выступили железы, а затем сильно бьют по ней деревянной колотушкой... Уй-а-а! Уй-а-а! Как это должно быть больно! — застонал аббат, ерзая и извиваясь.

У меня пока сохранялась способность, подобно Дональду Даку, отбрасывать все, что было непонятно или вызывало беспокойство. Каждую новую ситуацию я воспринимал с осторожностью. Не до конца, но достаточно для того, чтобы предать забвению скинхеда, кровь и кошмарные предчувствия. К тому моменту, когда я в четверть шестого направлялся через гряду показывать фокусы, это сработало. Мысли кружились только вокруг будущих трюков и отрепетированных слов. Да, увы.

— Вы очень образно это описали, — сказал археолог. — Я тут же вспомнил о другой казни...

— Не продолжайте... — сказал аббат, сложившись вдвое. — Я уже совершенно успокоился.

— Прекрасно. Значит, мы можем идти?

Я открыл дверь, на которой висела вывеска с моим именем, и поприветствовал Роберто и Мигеля. В тот вечер было забронировано еще три стола, кроме той компании из десяти человек, которая должна была прийти смотреть на меня к семи часам.

— Как? — удивился Грыжан. — Разве мы еще не вышли? Просто поразительно, до чего вы болтливы.

Археолог от души расхохотался, снял свою колониальную каску и повесил ее на гвоздь.

Нет необходимости описывать субботний вечер в деталях, потому что описание выступления в четверг дало общее представление. Новые трюки получились хорошо, и особенно «Рефлекс». С его помощью удалось вовлечь в процесс всех сидящих за столом, перед которым я выступал. Все хотели убедиться, что рука на самом деле может быть быстрее глаза. К моему облегчению, в десять минут восьмого появилась большая компания во главе с Хассе. Он похлопал меня по плечу и продемонстрировал своим коллегам, как будто я был редким видом обезьяны, которую он отыскал в джунглях большого города.

— Я готов следовать за вами, — сказал он.

– А вот и он! Человек-легенда!

— Раз гусь, два гуся, три гуся, четыре гуся, пять гусей, шесть гусей!.. — провозгласил аббат.

Он и его сослуживцы хорошенько подготовились, прежде чем пойти в ресторан, поэтому Хассе оживленно жестикулировал и глаза его блестели. С шумом и грохотом компания заняла свой заранее забронированный стол.

— Семь гусей! — закончил археолог.

— Аминь! — сказал Грыжан.

Может показаться, что показывать фокусы перед подвыпившей публикой легче, потому что внимание у пьяных ослабевает. Но все наоборот. Множество трюков основано на том, что называется misdirection[16] то есть на приеме отвлечения внимания от чего-то, что ты хочешь скрыть от публики посредством слов, жестов или того и другого вместе.

Он осенил себя крестным знамением и вышел из палатки.

Внимание подвыпивших непредсказуемо. Взгляд их блуждает и в худшем случае остановится именно на том, что ты хочешь сохранить в тайне.

Кроме того, под влиянием алкоголя обычно снимаются социальные условности и улетучивается бытовая вежливость. Если трезвый видит, что что-то нечисто, он обычно помалкивает, из деликатности или от неуверенности. Другое дело – зритель подвыпивший. Взгляд его блуждает, останавливается, и в следующую секунду он уже показывает пальцем и орет: «Нет, вы только посмотрите!»

IX

Несколько минут компания Хассе потратила на то, чтобы определиться с заказом, а я в это время пытался сварганить в голове выступление, в котором почти не пришлось бы опираться на misdirection. Когда принесли аперитивы, позвали меня, и, вопреки опасениям, выступление прошло блестяще. Возможно, Хассе уже заранее настроил коллег на позитивный лад, а может, он был у них начальником, потому что вся компания реагировала на мои маленькие чудеса с тем же энтузиазмом, что и он. Иногда даже чувствовалась неловкость от того, как они ликуют по поводу самого незначительного действия.

Меня беспокоило, как другие посетители отнесутся к тому, что среди них затесалось какое-то сборище футбольных фанатов, поэтому я с извиняющимся видом повернулся к другим гостям, успев бросить взгляд на окно. Через окно внутрь заглядывали несколько человек, заинтригованных происходящим. Не успел я снова перенести внимание на публику за столом, как зеваки уже двинулись ко входу в ресторан.

Эти эксцентрические круги могут быть приведены в соответствие... «Механика на выставке 1900 года», изд. Дюно, том 2, стр. 204
— Так вы говорите, это лимемы? — спросил аббат Грыжан, указывая на траву.

Хассе подвел черту под выступлением, собрав с сослуживцев деньги, «не меньше десятки с человека!». Так я покинул этот стол, став на двести крон богаче. Сел на стул на кухне и выдохнул. Через мгновение ко мне подошел Роберто и поднял вверх большой палец.

— Нет, это не лимемы, — ответил археолог. — Но лимемы тоже есть.

— Абсолютно бесполезная вещь, — заметил аббат. — Зачем нужно название, если и так знаешь, о чем речь?

– Сорри, – сказал я. – Получилось немножко буйно.

— Чтобы удобней было обсуждать.

— В таком случае можно дать предмету и другое имя.

Роберто пожал плечами:

— Конечно, можно, — согласился археолог. — Но тогда все предметы будут называться по-разному, в зависимости от того, к кому обратишься.

— То, что вы говорите, — солецизм, неправильность. Не «к кому обратишься», а «кого хочешь обратить».

– Лишь бы продолжали заказывать в том же духе. Шампанское на аперитив. Дорогая бутылка, между прочим. У меня такая была всего одна. Обожаю яппи. Так что всё в порядке.

— Вовсе нет, — сказал археолог. — Во-первых, это типичный варваризм; во-вторых, это совершенно не то, что я хотел сказать.

Они шли по направлению к отелю Баррицоне. Аббат без церемоний взял Атанагора под руку.

Он три раза постучал по столу, чтобы не сглазить, и сказал:

— Я очень хочу вам верить... — сказал он. — Но это меня удивляет.

— Всему причиной ваша конфессиональная дезориентация.

– Слушай, там еще гости хотят посмотреть представление.