Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Пролог

Он был холост. Соседи считали его спокойным, приятным человеком, солидным западногерманским коммерсантом.

— Моя дорогая Кетти, — сказал Томас Ливен, — вы красивы, молоды и, несомненно, должны многое знать.

Хотите у меня чему-либо научиться?

— С радостью, — прошептала девушка.

— Хорошо, я познакомлю вас с рецептом приготовле ния вкусного салата. Что мы делали до этого?

Кетти присела в реверансе.

— Два часа назад мы прополоскали в воде две неболь шие головки салата, мой господин, и отобрали наиболее нежные листья.

— Что мы сделали с ними далее? — продолжал экзаме новать Томас Ливен.

— Мы завернули их в салфетку, чтобы удалить послед ние капли воды.

— Очень важно, чтобы листья были сухими, — заметил учитель. — Теперь мы сосредоточимся на приготовлении соуса к салату, — добавил он. — Дайте мне, пожалуйста, салатницу и салатный прибор.

Передавая их, Кетти случайно коснулась длинной узкой руки своего хозяина, и ее охватила сладкая дрожь. «Что за мужчина!»—опять подумала она.

Так думало бесчисленное множество людей, которым в прошедшие годы пришлось познакомиться с Томасом Ливеном. В зависимости от положения этих людей можно было определить, кого и что Томас Ливен любил и кого и что ненавидел.

Томас Ливен ненавидел униформу, политиков, вооруженное насилие, ложь, плохие манеры и грубость.

Томас Ливен любил красивых женщин, элегантную одежду, дорогую мебель, скоростные автомобили, хорошие книги, отличную кухню, ценил ум.

Одно время Томас Ливен, образец порядочного гражданина, избегая интриги, жил спокойно, в полной безопасности. И именно такого человека злой рок вырвал из этой удобной для него жизни.

Томас Ливен был вынужден помимо своей воли сотрудничать с такими организациями, как германский абвер и гестапо, британская «Секрет Сервис», французское «Второе бюро», американское ФБР и советская служба госбезопасности.

За пять лет войны и двенадцать послевоенных лет Томас Ливен сменил шестнадцать фальшивых паспортов, девять гражданств и подданств.

Во время войны Томас Ливен вносил большую путаницу в планы германской и союзнических разведывательных служб. После войны он почувствовал, что здравый смысл, которым он руководствовался и в который верил, восторжествовал. Заблуждение!

Рыцари плаща и кинжала не оставили его в покое. И тогда Томас Ливен начал сводить с ними счеты. Он обирал спекулянтов в период оккупации, гиен денежной реформы и нуворишей, разбогатевших в период «экономического чуда». Для Томаса Ливена не существовало «железного занавеса». Он действовал и на Западе, и на Востоке. Депутаты земельных ландтагов и бундестага в Бонне дрожали и дрожат до сих пор, так как Томас Ливен жив и очень много знает о подставных банках, строительных и других аферах германского бундесвера.

Сейчас он, разумеется, не носит имя Томаса Ливена.

Надеюсь, нам простят, что в данной ситуации мы изменили его имя и адрес. Однако история нашего миролюбивого героя, чьей страстью всегда являлось приготовление вкусной пищи и который поневоле стал участником одной из величайших авантюр нашего времени, от начала до конца правдива.

Ирвинг Шульман

Мы начинаем эту историю 11 апреля 1957 года вечером, в тот момент, когда Томас Ливен учил Кетти готовить салат. Итак, вернемся снова на кухню его виллы.

Вестсайдская история

— Салат не должен никоим образом соприкасаться с металлом, — говорил Томас Ливен.

Кетти загипнотизированно смотрела на его руки и, все еще охваченная волнением, слушала эту своеобразную лекцию.

Copyright © 1963 by Irving Schulman

— Теперь о соусе. Берут немного черного перца, соли, чайную ложку горчицы. К этому добавляют мелко нарезан ное яйцо, много петрушки, еще больше другой зелени, четыре столовых ложки итальянского оливкового масла.

Кетти, пожалуйста, масло!

В оформлении макета использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

Кетти, покраснев, подала бутылку с маслом.

© Н. Хованова, перевод на русский язык, 2021

— Четыре ложки, как я сказал, к этому 250 граммов сметаны, кислой или сладкой — дело вкуса. Я предпочитаю кислую.

© ООО «Издательство АСТ», 2022

В этот момент открылась дверь на кухню и появился человек богатырского роста. На нем были брюки в черно-серую полоску, домашняя куртка с сине-белыми полосами, белая рубашка и белый галстук-бабочка. Жесткие волосы покрывали голову.

«Вестсайдская история» впервые была представлена на Бродвее и сразу стала одной из самых нестандартных музыкальных постановок двадцатого века. Таким же оглушительным был и успех кинофильма.

— Что случилось, Бастиан? — спросил Томас.

Классическая история в современной интерпретации, она по-прежнему считается одним из главных достижений

Слегка пришептывающим голосом с французским акцентом слуга ответил:

американского театра.

— Герр директор Шеленберг прибыл по вашему при глашению.



«С точностью до минуты, — отметил Томас Ливен, — с ним можно иметь дело». Он снял фартук.

Новеллизация Ирвинга Шульмана

— К столу пригласишь через десять минут. Ты, Бастиан, будешь обслуживать. Вы, Кетти, свободны.

Новеллизация бродвейского мюзикла «Вестсайдская история»

Томас Ливен отправился в выложенную черным кафелем ванную, а Бастиан в это время почистил смокинг хозяина.

Основано на мюзикле Джерома Роббинса

— Как выглядит господин директор? — спросил Томас.

По пьесе Артура Лорентса

— Обычный провинциал. Жирный, бычий затылок и круглое брюшко.

Музыка Леонарда Бернстайна

Томас Ливен подумал: «Звучит симпатично». Надевая смокинг, он почувствовал запах коньяка.

Стихи Стивена Сондхайма

— Ты успел приложиться к коньяку? — спросил он Бастиана.

Режиссер и хореограф Джером Роббинс

— Только один глоточек, я немного взволнован.

— Оставь это! Если сегодня произойдет что-нибудь неожиданное, мне понадобится твоя светлая голова. Ты не имеешь права бить господина директора, если не трезв.

— Толстяка я возьму на себя, даже будучи мертвецки пьяным.

— Спокойно! Как тебе действовать, когда я буду звонить, ясно?

Глава 1

— Конечно.

Рифф Лортон посмотрел на наручные часы, которые неделю назад снял с пьяницы. Всего-то около девяти. Он застонал: почти вся ночь впереди. С переходом на летнее время вся движуха начнется позже, когда по-настоящему стемнеет. Но он весь день провел как на иголках. Ему не терпелось приняться за дело, дать под зад «Ракетам» и заставить их действовать.

Только для салаг вроде Бэби-Джона годится слоняться без дела и ждать приказов, а Рифф каждую ночь должен доказывать «Ракетам», что может найти им занятия, причем такие же важные, какие находил пропавший Тони в те времена, когда планы действий составлял он.

— Повтори!

Несколько дел можно было придумать. Пойти в Центральный парк и поискать пьяниц, которых можно обчистить, – двум людям из «Ракеты» нужны часы. Или прошвырнуться в кустах, пока не наткнешься на какого-нибудь придурка, который занимается любовью со своей девушкой, и посмотреть, нельзя ли присоединиться. А можно разойтись и прогуляться по парку поодиночке, преувеличенно виляя бедрами, пока кто-нибудь не подцепит паршивого гомика, а потом грабануть его, забрав бумажник и часы.

— Один звонок — я приношу следующее блюдо, два звонка — я несу фотокопии документов, три звонка—я вхожу с мешком песка.

Нет, решил Рифф. Ни в одной из этих возможностей нет ничего хорошего. С наступлением темноты парк кишит копами, которые сначала размахивают дубинками и только потом задают вопросы. Любой парень, который занимается с девчонкой любовью в парке, может оказаться насильником, и невинный свидетель попадет в неприятности. Что до гомиков – некоторые из них могли удивить: среди них попадались портовые грузчики, дальнобойщики, дзюдоисты и парни с габаритами тяжелоатлетов. Связываться с ними себе же дороже. С женоподобными тоже ничего не знаешь наверняка – они могут оказаться переодетыми копами, которым поручено отлавливать голубых. Так что парк отменяется.

— Я буду тебе благодарен, если ты не перепутаешь.

Конечно, телок в парке было много, но «Ракеты» любили не сразу переходить к развлечениям такого рода, а если они снимут девчонок сейчас, то застрянут с ними до конца ночи. А судя по тому, как в него вцепилась Грациелла, она собирается сделать его стариком раньше времени.

— Великолепный суп, — говорил спустя несколько минут директор Шеленберг. Он отклонился назад, вытирая салфеткой свои узкие губы.

Для по-настоящему башковитой и отпадной цыпочки у нее были совершенно дурацкие идеи насчет женитьбы. Она все чаще трепалась о том, что с каждым годом все больше ребят их возраста женятся. Ради всего святого! Она даже показала ему раздел в газете, где перечислялись имена и возраст всех получивших свидетельство о браке, и многим соплякам было всего лишь по восемнадцать.

— «Леди Керзон», — сказал Томас Ливен и позвонил один раз, нажимая на кнопку, скрытую под крышкой стола.

«Нет, сэр», – сказал самому себе Рифф, зная, что остальные «Ракеты» с ним согласятся. Он доволен тем, что играет джаз без женитьбы и прочего джаза.

— Какая леди? — переспросил директор.

– Экшен на связи, чем сегодня займемся? – Рифф почувствовал, как заместитель слегка толкнул его локтем. – Что мы будем делать, чтобы очернить светлое имя нашего города?

— «Керзон»—так называется суп. Черепаха с вишнями и сметаной, — ответил Томас.

— Ах, так!

Рифф поковырял в зубах поддельным удостоверением личности, согласно которому ему было двадцать два года. Среднего роста, лицо и подбородок квадратные, стрижка очень короткая, чтобы в драке никто не схватил за волосы. Глаза большие, умные и широко расставленные; нос сломан дважды.

Пламя свечи, стоявшей на столе, вдруг заколебалось. Бесшумно появился Бастиан, внося второе блюдо—курицу в красном перце. Пламя свечи успокоилось. Свет падал на темно-голубой ковер, широкий фламандский стол, на удобные деревянные стулья тоже старофламандской работы. Курица, несомненно, понравилась директору.

— Деликатес! Просто великолепно! Очень мило, что вы пригласили меня, герр Ливен. Где же мы можем поговорить о делах?

Как и остальные парни в «Ракетах», он носил обычную униформу для теплой погоды: чиносы или джинсы, обтягивающие футболки, чтобы показать развитую мускулатуру, и черные ботинки.

— Все обговаривается самым лучшим образом во время еды, герр директор, возьмите еще рису, он стоит перед вами.

Он стоял, прислонившись к фонарному столбу. Ожидая его решения, «Ракеты» толпились вокруг него. Глаза горят от предвкушения, губы сжаты в жесткие линии, пальцы напряжены и согнуты как когти. Они нервно переминались с ноги на ногу, готовые в любой момент сорваться с места.

— Благодарю, герр Ливен, скажите, о каком деле пойдет речь?

Рифф выглянул поверх их голов, как делал уже много вечеров в надежде увидеть Тони, идущего по кварталу. Рифф не мог понять, почему Тони с ними так распрощался, и начинал подозревать, что дело в матери Тони. Его собственной старушке, как и матерям Экшена, А-Раба, Дизеля, Ги-Тара угрожали каждый день, но до похорон пока что не доходило.

— Еще немного салата?

– Прекрати искать поляка, – услышал он Экшена. – Тони не хочет быть с нами.

— Нет, спасибо.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросил Рифф.

— Ну, отлично, — сказал Томас Ливен и продолжил: — Герр директор, вы владеете бумажной фабрикой?

Экшен шагнул назад и сцепил руки так, что хрустнули суставы пальцев.

— Да, это так. Все восстановлено из руин.

– Ну давай, устрой мне разнос.

— Этим можно гордиться. Ваше здоровье! — Томас поднял свой бокал.

– В твоем случае – две головы не лучше одной.

— Спасибо. Принимаю ваш тост.

Бэби-Джон заржал.

— Герр директор, насколько я знаю, вы изготавливаете особую бумагу с водными знаками?

– Вот это да, Рифф. Это что-то новенькое!

— Да.

Он увернулся от руки Экшена и прыгнул к обочине.

— Вы поставляете этот сорт бумаги для печатания новых акций акционерному обществу «СНПС»—Союзу немецких производителей стали, которое продает их сей час на бирже?

— Правильно. Могу вам сказать, что изготовление этой бумаги находится под строжайшим контролем, поднимается крик по поводу каждого испорченного клочка бумаги.

– Все в порядке, Экшен. Прости, что смеялся.

Это делается для того, чтобы мои рабочие не пришли к мысли напечатать себе пару акций.

– Только попробуй еще раз, и ты не успеешь извиниться, – пообещал Экшен Бэби-Джону и остальным «Ракетам».

— Герр директор, мне хотелось бы заказать 50 листов этой бумаги.

Экшен никогда не считал Бэби-Джона полезным приобретением для банды. Тони ручался за пацана, указав на то, что большинство из них начали болтаться с «Ракетами» лет в тринадцать-четырнадцать, потому что пацан, который к ним не присоединится, определенно оказывается не с ними и в таком случае ему лучше держаться подальше от улицы. «Но пацаны бывают разные», – подумал Экшен. Бэби-Джон – чертовски удачное прозвище для парня, на которого приходится полагаться там, где размахивают монтировкой, когда бой приобретает серьезный оборот.

— Что? Вы… хотите…

Экшен все чаще размышлял, не бросить ли Риффу вызов и самому стать главарем «Ракет». Но если он это сделает и одержит победу, ему придется говорить «Ракетам», что делать, по-настоящему руководить ими. Сейчас же он может спорить по поводу всего, что делается, и заставлять Риффа неустанно доказывать свое лидерство.

— 50 листов большого формата бумаги, на которой печатаются акции. Как директору вам не составит большого труда обойти контроль.

Потому что Риффу приходится усердно трудиться над тем, чтобы быть главарем, чтобы «Ракеты» оставались тесной, крепко спаянной бандой и чтобы никакие белые шайки из других кварталов не захотели с ними связываться. Даже ниггеры старались держаться подальше от их района. Поблизости были только пуэрториканцы, с каждым днем их становилось все больше, и если у проклятых копов, мэра и всех прочих не хватало здравого смысла что-то с этим делать, то ими занимались «Ракеты».

— Но, ради Бога, что вы будете с ней делать?

Может быть, подумал Экшен, продолжая потирать костяшки пальцев, мэр удосужится вручить им медали. Будет пышная церемония, много речей, море выпивки и телок, а в конце, когда на них повесят медали, вот уж удивят они всех этих лизоблюдов, сказав, куда и как засунуть эти награды!

— Печатать акции, естественно, а вы думали, зачем мне эта бумага?

Дизель встал на ноги из стойки на руках и сказал:

Директор Шеленберг сложил свою салфетку, посмотрел не без сожаления на полную тарелку и сказал:

– Сдается мне, это самая скучная ночь, какую я помню. – Он задрал голову посмотреть на звезды, а потом перевел взгляд на уличные фонари и добавил: – Никакого вдохновения. И не так сильно устал, чтобы улечься где-нибудь и заснуть. Хотите в кино на всю ночь?

— Боюсь, я теперь должен идти.

– Заткнись! – ответил Рифф. – Прогуляемся и посмотрим, как пойдет. Ты… и ты. – Он показал на Рупора и Тигра. – Держите ухо востро на случай неприятностей.

— Ни в коем случае. Сейчас подадут яблоки в винном соусе и гренки с сыром.

Рифф расправил плечи, сунул большие пальцы за тяжелую армейскую пряжку на ремне и двинулся, печатая шаги нарочито негнущимися ногами и устремив взгляд куда-то вдаль. Любой встречный уберется с его пути, потому что это их территория.

Директор встал.

— Герр Ливен, я забуду, что когда-то был у вас.

«Ракеты» за его спиной шли по двое и по трое. Бэби-Джон шел так близко к Риффу, насколько осмеливался, подражая ему настолько, насколько осмеливался, и надеясь, что никто, особенно Рифф, не заметит, что он тоже засунул большие пальцы за пряжку ремня. Теперь Экшен, А-Раб, Деляга, Снежок и Ги-Тар тоже расхаживали в такой же манере. Этим они всем давали понять, что «Ракеты» вышли на охоту и готовы сразиться с любым по любому поводу и где угодно, прямо сейчас.

— Сомневаюсь, что вы сможете когда-нибудь это за быть, — возразил Томас, добавляя в свою тарелку рис. — Почему, собственно, вы стоите, герр милитервиртшафтсфюрер? Сядьте!



Лицо Шеленберга стало красным. Он тихо переспросил:



— Что вы сказали?

Внешним видом, манерами и решительностью «Ракеты» ничем не отличались от тысяч других банд, которые бродили по городским районам, и страшнее всего было то, что им некуда было направить свою ненависть. Взглядом, словом и делом – даже мыслью – они ненавидели всё и всех на своем пути. Они бесцельно слонялись по городу, настроенные на разрушение. Ничто не было в безопасности, потому что все и всё были их врагами. Со злобностью слепых, неразумных зверей «Ракеты» набрасывались на всё, что попадалось им на пути.

— Садитесь, курица остывает.

— Вы сказали — милитервиртшафтсфюрер?

Их жертвой или мишенью мог стать мужчина, с которым они дружески болтали вчера; парень или девушка, с которыми они шутили минуту назад; владелец магазина, который всегда давал им в кредит; пустое здание с еще не разбитыми окнами. Настроенные на слепое уничтожение, неспособные ценить людей и правила, они разрушали, а когда разрушать было нечего, набрасывались друг на друга.

— Именно так я и сказал, вы были им, даже если в 1945 году забыли указать об этом в анкете. Зачем об этом вспоминать? В свое время вы достали себе новыедоку менты и сменили имя. Ваше имя было Макс.

Так город стал полем битвы из тысячи улиц, десяти тысяч домов, крыш, подвалов и переулков. В городе стало небезопасно; люди жили в ужасе.

— Вы с ума сошли!

До тех пор, пока не приехали пуэрториканцы. Тогда у банд появились цель и мишень, и город стал безопаснее для всех, кроме пуэрториканцев. Они пришли без приглашения, поэтому какие бы беды на них ни обрушились – пусть пеняют на себя.

— Ни в коем случае. Вы занимали этот пост в Познани.

Вас до сих пор разыскивает польское правительство как военного преступника, разумеется, под именем Макс, а не Шеленберг.

Некоторые трезвомыслящие жители задавались вопросом, что было бы, если бы пуэрториканцы сбежали или их выгнали из города? Но лучше не копать слишком глубоко и не заглядывать слишком далеко. Как бы то ни было, банды объявили войну пуэрториканцам, и пуэрториканцы ответили тем же. Оптимисты полагали, что они могут уничтожить друг друга, и с этой радужной надеждой на будущее город продолжал вести дела, как обычно, – и умирать.

Директор сник на своем старофламандском стуле, вытер салфеткой затылок и бессильно произнес:

Вечер выдался теплым. Люди, сидящие у окон и на верандах, видели «Ракет», но окликали ребят только те, кто открыто одобрял их деятельность. Те, кто не отворачивался и не прятался за газетами или носовыми платками, потому что «Ракеты» несли проблемы. А проблем в этом переполненном квартале и так больше, чем воздуха, света и надежды. Так зачем искать новые?

— Не понимаю, почему я слушаю вас?

На других улицах были другие банды, которые поздно просыпались, начинали шевелиться после полудня, словно коты на охоте, полностью оживали ночью и шли бродить по подвалам, переулкам, крышам и улицам переполненного и загнивающего Вест-Сайда на Манхэттене.

— Видите ли, герр директор, — сказал Томас, — у меня тоже непростое прошлое, и я хочу за это получить от вас бумагу. Делать мне ее самому сложно, хотя надежных специалистов у меня достаточно. Вам стало плохо? Ну, ну! Выпейте глоточек шампанского, это поможет. Видите ли, герр директор, когда война близилась к концу, я имел доступ к секретным досье. В то время вы прятались в деревне Мисбах.

— Ложь!

— Извините меня, я имел в виду Розенталь.

Местным жителям некуда было переехать, некуда было идти. Прошло двадцать лет с тех пор, как началась и закончилась Вторая мировая война, но жилья, которое могли позволить себе обычные люди, по-прежнему сильно не хватало. И если белый человек выражал желание съехать с квартиры, любой домовладелец радовался освободившемуся месту и сразу находил жильцов за более высокую арендную плату.

На этот раз директор только молча поднял руку.

А если разделить три комнаты на пять, шесть или даже восемь и заселить каждую пуэрториканцами, то домовладелец мог сорвать приличный куш и большую часть года прохлаждаться во Флориде или Калифорнии. И больше не видеть свое здание и своих квартирантов и не заботиться о ремонте коридоров, стен и крыши. А если здание рухнет, можно превратить свое имущество в автостоянку.

— Я знал, что вы там прячетесь, и мог бы вас арестовать, используя мое тогдашнее положение. Но подумал, что я получу, арестовав его? Можно выдать польскому правительству. А дальше?

Томас с аппетитом смаковал куриную ножку.

Так что даже жителям, которым не нравились «Ракеты», приходилось признать: ребята кое-что делают для того, чтобы спасти то немногое, что осталось в этом районе. Пусть людям не по душе методы банды, но ребята делают хоть что-то, чего нельзя сказать о политиках, которые могут только трепаться в деловых центрах.

— И я сказал себе, если ты оставишь его в покое, то через пару лет он выплывет. Этот сорт людей никогда не тонет, всегда держится на поверхности.

Никто из политиков не жил в Вест-Сайде, никто из них не боролся за крохотную комнату и свежий воздух. И если в переполненном, гнетущем городе все больше и больше улиц становятся небезопасными с наступлением темноты, чья в этом вина? Ни одного человека ни в одном из многоквартирных домов никогда не спрашивали, хочет ли он, чтобы в страну пустили пуэрториканцев. У местных не было права голоса, но это не значило, что их это не возмущает. Ни одна газета не выступала в защиту жителей Вест-Сайда, только ребята вроде «Ракет», которые пользовались голосами и кулаками. Об этом лучше не забывать.

— Неслыханная наглость, — сквозь зубы процедил директор.

— И тогда он сможет тебе чем-нибудь помочь. Я так думал, соответственно действовал и вижу: все идет прекрасно.

Шеленберг с усилием поднялся.



— Я иду прямо в полицию и сделаю заявление о шантаже.



— Рядом с вами стоит телефон, — ответил Томас и дважды нажал кнопку под крышкой стола.

Снова поколебалось пламя свечи, когда в комнату вошел Бастиан. Он нес на серебряном подносе фотокопии документов.

Клацая зубами, крепко впечатывая каблуки, ухмыляясь уголками ртов, «Ракеты» медленно переходили улицу, заставляя автомобили резко тормозить. Когда какой-то безмозглый водитель высунулся из машины и прикрикнул, чтобы шли быстрее, Рифф остановился, сердито зыркнул и направился к нему в сопровождении Экшена и Дизеля. Мужчина в машине торопливо поднял стекло и запер дверь. Как напуганные рыбки в аквариуме, атакованные кошкой, водитель и женщина на соседнем сиденье могли только вертеться из стороны в сторону, пока парни с натренированной согласованностью покрывали плевками лобовое стекло и окна на дверях, а затем отошли в сторону, отпуская машину. Когда она проезжала мимо, они пнули задний бампер и заржали – еще одной машине с лохом за рулем надрали зад.

— Прошу ознакомиться, — предложил Томас. — На копиях вы, герр директор, в униформе, здесь также есть квитанции о вашем пожертвовании 100 тысяч марок на нужды СА и СС и приказы, подписанные вами в период 1941–1945 годов.

Снова оказавшись на тротуаре, довольный собой, Экшен указал на двух пуэрториканцев средних лет, мужчину и женщину, вышедших из пуэрториканского продуктового магазинчика. Увидев парней, они замедлились, нерешительно переглянулись и направились обратно в магазин. Но так легко они не отделаются. Рифф подал сигнал, и Снежок, которому нравилось считать себя диверсантом, открыл дверь магазина и бросил в тесное пространство маленькую вонючую бомбу.

Директор снова свалился на свой старофламандский стул.

– А что такого? – сказал Снежок Бэби-Джону, когда догнал «Ракет». – Они живут как свиньи, так пусть их еда тоже воняет свиньями.

— Бастиан, можете убрать, герр Шеленберг уже созрел.

— Слушаюсь, уважаемый хозяин!

Бэби-Джон глубокомысленно кивнул, беря информацию на заметку. Мало того, что Рифф с Экшеном показали ему, как обращаться с наглыми водителями, которые думают, что купили улицу, когда заплатили за автомобиль, но и сам Снежок поступил с пуэрторикашками так, что они не забудут. И если они придут домой и расскажут об этом своим сыновьям, а сыновья отправятся искать «Ракет», это будет прекрасно. Пуэрторикашек, которые осмелились вступить на территорию «Ракет», нужно хорошо проучить.

После того как Бастиан вышел, Томас Ливен проговорил:

Воинственно настроенные, жаждущие битвы, «Ракеты» продолжали рыскать по окрестностям.

— За эту сделку вы получите 50 тысяч марок. Хватит вам?

— Я не позволю меня шантажировать!

Уже вторую ночь они исследовали местность, но ничего толком не происходило. Рифф знал, что парни могут стать неуправляемыми и броситься на него, чего и хотел Экшен. Главарь должен заботиться о своих людях, все время что-то находить, а тот, кто этого не может, – не главарь.

— А не поддерживали ли вы, герр Шеленберг, последнюю выборную кампанию своими солидными суммами? Как называется немецкий журнал, который интересуется подобными фактами?

Только одному человеку Рифф с готовностью уступил бы место лидера «Ракет». Думая о Тони, он испытывал только горечь. «Наверное, в этом-то и проблема», – решил Рифф. Он столько времени заступался за Тони, что не оставалось сил для ребят и действий, которые они требовали.

— Вы сумасшедший! Вы хотите напечатать фальшивые акции! По вас плачет тюрьма. И я с вами туда попаду!

— Я не попаду в тюрьму. А вы попадете, если не дадите мне эту бумагу. Попробуйте, как вкусны яблоки, — Томас нажал кнопку один раз.

— Я в рот не возьму ни кусочка у вас. Вы шантажист!

Он вдруг услышал Рупора: на другой стороне улицы, на девять часов, три пуэрторикашки. Быстро развернувшись на каблуках, Рифф и ребята двинулись к своей мишени. Но пуэрторикашки в синих пиджаках с желтой отделкой, выдающих в них «Акул», метнулись в переулок, и Рифф выругался. Бесполезно их преследовать.

— Когда я могу рассчитывать на получение бумаги, герр директор?

— Никогда, — закричал в раздражении Шеленберг, — никогда вы не получите от меня ни клочка бумаги!

Если на территории бродят три «Акулы», то могут быть и другие. Экшен сказал, что собирается сегодня превратить этих «Акул» в тухлую рыбу. «Ракеты» подхватили эту воинственную фразу и начали искать врага усерднее. Собираясь завернуть за угол и разделиться на два отряда, чтобы покрыть больше территории, Рифф поднял руку. Этот сигнал означал худшую из всех проблем: копы. Имея большой опыт общения с копами, «Ракеты» замедлили шаг и подождали, пока патрульная машина притормозит перед ними и остановится.



Убедившись, что «Ракеты» выглядят вполне невинно – вышли погулять, и ничего больше, – Рифф первым подошел к патрульной машине. Рупор ушел в сторону, потому что он нес ножи, две пары кастетов и две велосипедные цепи, которые оттопыривали карман. Рифф улыбнулся сам себе, увидев, как умело Рупор исчезает в подвале жилого дома. Пробираясь через задние дворы и карабкаясь по пожарным лестницам, Рупор уйдет в тайный подземный бункер, который служит им арсеналом.

В тот же день около полуночи Томас Ливен сидел со своим слугой в большой библиотеке перед камином, в котором жарко горели дрова. Красными, голубыми, желтыми, зелеными цветами переливались обложки сотен книг. Из проигрывателя тихо лилась музыка. Это был концерт для фортепьяно № 2 Рахманинова.

Предприняв ловкий маневр, чтобы не дать копам броситься за их артиллеристом, Рифф прижал ладонь к дверце автомобиля, не давая ей открыться, и наклонился поздороваться с мужчиной в штатском и полицейским в форме.

На Томасе был безупречный смокинг. Бастиан в расстегнутой рубашке сидел, положив ноги на соседний стул.

– О, неужели это детектив Шренк, – приветствовал он мужчину с приятным, но сейчас раздраженным лицом, который пытался открыть дверь. – И мистер Крапке, – узнал он водителя, которого не выпускали из машины Экшен и Деляга. – Что привело вас в эту часть города?

— Герр Шеленберг доставит бумагу через неделю. Сколько времени понадобится твоим друзьям, чтобы напечатать акции?

– Кто тот парень, который убежал? – настойчиво спросил Шренк. – И убери руку с двери, пока я не сломал тебе пальцы.

— Около десяти дней, — ответил Бастиан, поднося к губам большую рюмку с коньяком.

Рифф отошел назад и взглядом велел Экшену выпустить копа из машины.

— Тогда 1 мая — прекрасная дата, День Труда. Я поедув Цюрих.

– Хороший способ со стороны представителей закона и порядка приветствовать юных граждан, стремящихся жить мирно, – проныл Рифф.

Он передал Бастиану акцию и лист бумаги.

На тротуаре Шренк сделал несколько нерешительных шагов, словно бы вдогонку парню, который отделился от банды, но найти его теперь будет невозможно. Поэтому Шренк обнажил зубы в наигранной улыбке. Высокий, крепкий, мощного телосложения, с большими руками, которыми разбил не одну голову, он покачнулся на каблуках и, развернув пластинку жвачки, бросил ее в рот.

— Вот образец для печатания, а на листе текущие номера, которые я хотел бы видеть на акциях.

– Так кто это убежал в такой спешке?

— Если бы я знал, что ты намереваешься сделать, — проговорил Бастиан.

Рифф демонстративно пересчитал всех по головам.

Только когда Бастиан оставался со своим хозяином наедине, он обращался к нему на «ты», так как знал Томаса уже 17 лет и раньше он был вовсе не слугой.

– Все на месте. А теперь, если вы скажете, какому счастливому случаю мы обязаны удовольствием разделить с вами компанию, мы споем вам два вдохновенных куплета нашей приветственной песни.

– Никакого удовольствия, и вы нам не компания, – сказал Шренк.

Бастиан привязался к Томасу еще с тех пор, когда познакомился с ним в Марселе на квартире главаря гангстерской банды. Кроме того, они находились некоторое время в одной тюремной камере, а это, согласитесь, сближает.

Он служил в полиции тридцать лет, и черты его лица ожесточились от накопленного опыта и философского фатализма, которые помогали ему выживать. Шренк был убежден, что безнравственны все люди, но возмутителей спокойствия нужно искоренять и призывать к ответу.

— Томми, так что ты хочешь?

– Еще кто-нибудь двинется – и парни, которых я поймаю, получат у меня, – предупредил он «Ракет». – И не смотри так нагло, А-Раб.

— Речь идет, дорогой Бастиан, о завоевании доверия, моя операция с акциями будет элегантной. Никто незаметит, что это будет мошенничество. Все заработают, все будут довольны.

– К несчастью для меня, это мой естественный вид, – запротестовал А-Раб. – Если бы вы знали, как еще я могу выглядеть…

Мечтательно улыбнувшись, Томас достал золотые часы с репитером. Он получил их от своего отца. Через все перипетии его жизни часы сопровождали Томаса. Ему всегда удавалось их спрятать при бегстве или получить вновь при утрате. Томас нажал кнопку, на часах открылась крышка, и нежные звуки отбили время.

– Не сомневаюсь, – быстро перебил Крапке. – Давай отойдем на задний двор. Все, что я сделаю с твоим лицом, только улучшит его.

Шренк поднял руку, чтобы Крапке замолчал.

— У меня не укладывается в голове твоя идея, — сказал Бастиан. — Акция является документом, удостоверяющим право владельца на участие в прибылях предприятия. По очередным купонам получают определенные дивиденды, составляющие часть прибыли.

– Кто из вас швырнул вонючую бомбу в бакалею?

— Ну, и что из этого следует, мой дорогой?

– Бакалея? – переспросил Бэби-Джон. – Прошу вас, сэр, это ругательство? Я так юн и невинен.

— Боже мой, ведь купоны своих фальшивых акций ты не сможешь предъявить ни в один банк мира. Номера, которые там будут указаны, стоят также и на настоящих акциях, которыми где-то кто-то владеет. Мошенничествосразу же обнаружится.

– Думаю, лучше тебе отнести свою задницу домой, парень, – предупредил Шренк Бэби-Джона. – Ты дурак, если связался с этими стрижеными персонажами.

Томас поднялся.

Снежок защитным жестом обхватил рукой Бэби-Джона. Он потратил на магазин последнюю вонючую бомбу и теперь был чист.

— Купоны я никогда не предъявлю.

– Мы бережем его от неприятностей, детектив Шренк, сэр. – Снежок погладил Бэби-Джона по голове, и тот закатил глаза в притворном простодушии. – Мы уберегаем его от дурных компаний.

— Тогда в чем же состоит трюк?

– Так вы ничего не знаете о бакалейном магазинчике? – Шренк проигнорировал паясничество, чтобы не уходить от основного вопроса.

— Дай мне приготовить тебе сюрприз, — ответил Томас, подойдя к стенному сейфу и открывая цифровой замок. Тяжелая дверь из стали отодвинулась. В сейфе лежали деньги, два слитка золота со свинцовой сердцевиной, три коробочки с драгоценными камнями и стопка паспортов. Задумчиво рассматривая паспорта, Томас проговорил:

Покачав головой, Рифф поднял правую руку, словно в клятве, и предположил:

— В целях безопасности в Швейцарию лучше всего ехать под другим именем. Давай посмотрим, какие немецкие паспорта есть у нас?

– Несколько минут назад мы видели пару «Акул». Может, разгильдяй хозяин магазина не платит за охрану или вроде того. А теперь, если вы хотите сделать нас помощниками и вооружить оружием закона… – Он с вожделением глянул на тяжелый приклад в кобуре Крапке. – Мы будем с готовностью служит бесплатно.

Смеясь, он читал фамилии.

— Боже, сколько воспоминаний у меня связано с ними: Мориц Хаузер… Петер Шойнер… Людвиг Фрайхерр фон Транденленбург… Вильфрид Отт.

– Прекрати ломать комедию, – сказал Шренк. – «Акулы» этого не делали. Магазинщик говорит, что это был не пуэрториканец.

— Под именем Транденленбург ты отправил партию «кадиллаков» в Рио-де-Жанейро, герр Фрайхерра я бы оставил в покое, Хаузера тоже. Их до сих пор разыскиваютво Франции, — посоветовал Бастиан.



Деляга выставил обе ладони и сокрушенно покачал головой.

— Прошу вас садиться, господин Отт. Чем могу быть полезен? — спросил начальник отдела фондов, разглядывая визитную карточку, на которой было напечатано: «Вильфрид Отт. Промышленник из Дюссельдорфа».

– Если это были не пуэрториканцы и уж точно не мы, тогда я вынужден прийти к очень печальному заключению. Должно быть, такое бесчинство учинил полицейский.

Оба находились в кабинете начальника отдела фондов «Центрального банка Швейцарии» в Цюрихе. Хозяина кабинета звали Юлиус Вермонт. Томас Ливен, который сейчас имел фамилию Отт, спросил: — Вы француз, месье?

– Возможно, двое полицейских, – добавил Снежок. – Изменники и предатели служебных клятв.

— Да, по матери.

– Верно, – согласился Деляга. – Один открыл дверь, а другой бросил бомбу. Ужасно, ужасно, – закудахтал он. – Куда катится мир?

— Тогда будем говорить по-французски, — предложил Томас Ливен на французском языке без малейшего акцента. Солнечная улыбка осветила лицо Юлиуса Вермонта.

– Не стоит выводить меня из себя, – посоветовал Шренк Деляге. – Кто это сделал? Парень, который убежал? Ну же, отвечайте. Между стукачеством и сотрудничеством с законом есть разница, или вы этого не знаете?

— Могу ли я абонировать в вашем банке сейф? — спросил Томас.

– Мы знаем разницу, сэр. – Рифф перевел взгляд с Шренка на Крапке. – Вы, джентльмены, нас научили.

— Разумеется, месье.

– Джентльмены, может, вам интересно узнать, что мы копим наши жалкие гроши, чтобы купить вам обоим подходящий подарок за то, что научили нас, – с пафосом провозгласил Снежок, и Бэби-Джон согнулся от хохота. – Такие знания предназначены, чтобы делать нас примерными гражданами, и без них мы бы жили в слепом неведении. Иначе как бы мы могли в полной мере отдать должное нашим гражданским обязанностям?

— У меня есть несколько акций «СНПС». Я хотел бы их оставить в Швейцарии, положить их у вас в абонированном сейфе. Но этот вклад я хочу сделать не на свою фамилию, а положить под номером.

Скромно подняв руку, чтобы унять аплодисменты, Снежок поклонился и попятился за пределы досягаемости полицейской дубинки Крапке.

— А, понимаю. Эти злые немецкие налоги, — сочув ственно кивнул Вермонт.

То, что иностранцы депонировали в швейцарских банках целые состояния, было ему хорошо известно. В 1957 году здесь находилось 150 миллиардов франков, принадлежащих иностранцам.

– Послушай меня, Рифф, – сказал Шренк, – и это касается всей твоей шпаны.

— Чтобы я не забыл, — попросил Томас, — дайте указание состричь купоны за 1958 и 1959 годы. Я не знаю, когда снова буду в Цюрихе, и хочу купоны иметь при себе, чтобы своевременно получить дивиденды. Это сэкономит и ваше и мое время. — Про себя же он подумал: «А меня избавит от тюрьмы».

Через некоторое время все было улажено. В кармане Томаса находилось удостоверение «Центрального банка Швейцарии», подтверждающее, что Вильфрид Отт, промышленник из Дюссельдорфа, депонировал в банке новые акции «СНПС» по номинальной стоимости один миллион франков.

Он быстро схватил правой рукой плечо главаря, вцепился крепко и больно.

В своем спортивном автомобиле, который в Цюрихе производил большое впечатление, возвращался Томас в отель «Адлон». В этом, как и во всех отелях мира, где останавливался Томас, его любили все служащие. Это зависело от вежливых манер, демократического поведения и чаевых. Прежде всего он прошел в ванную и спустил в унитаз купоны. Затем вышел на балкон и, усевшись в шезлонг, довольно щурясь на солнце, любовался маленькими суденышками, скользившими по глади Цюрихского озера.

– У меня есть новости, которые могут тебя удивить. – Он усилил хватку в надежде, что парень поморщится. – Улицы вам, хулиганью, не принадлежат.

После краткого отдыха Томас сел за письменный стол и написал на бланке отеля следующее объявление:

– Никто и не говорит, что принадлежат.


«Немецкий промышленник ищет на два года участия в делах под высокие проценты и надежное обеспечение в Швейцарии.
Только серьезные предложения с банковскими документами будут приняты во внимание».


Рифф знал, что, несмотря на боль, его голос звучит ровно и беззаботно.

Двумя днями позже это объявление появилось в «Новой цюрихской газете» на заметном месте. Был указан и почтовый адрес, на который следовало направлять предложения.

Сидя на балконе под покровом тента, Томас сортировал поступившие предложения. Их можно было разделить на четыре группы:

– Слишком много стычек и бомбежки между вами и пуэрториканцами. Мы говорили это им и теперь говорим вам. Поскольку вам нужно где-то гулять, оставайтесь в своем квартале и больше никуда не суйтесь. И не перегораживайте тротуар.