Вовсе нет, мирно возражает Оуна. Она не верит во власть, точка, поскольку власть ожесточает людей.

Саломея перебивает: Тех, кто властью обладает, или тех, кто ей не обладает?

Мариша не обращает на нее внимания. Как, черт возьми, можно не верить во власть? – спрашивает она Оуну.

А как, черт возьми, можно верить во власть? – спрашивает Оуна.

Грета и Агата в один голос просят их замолчать.

Мы увидим немного мира? Такое «за» предлагает Нейтье Фризен.

Я замечаю, что по мере того, как терпение пожилых женщин начинает истощаться, это пространство не без боязни занимают девочки. Они все еще сплетены одной косой. Снова на ум приходят слова песни «Мечты о Калифорнии», и я напеваю: «Пожухли листья…»

Некоторые смотрят на меня с любопытством, особенно Аутье и Нейтье. Наверно, удивляются, почему я мурлычу песню, слышанную ими по радио у грузовика. Может, я шпионил за ними? Мне хочется сказать, что я не шпионил, все вышло случайно, но я понимаю, это невозможно. Я прошу перейти к «против» ухода.

Ход собраний будут определять они, женщины, напоминает мне Мариша, а не «грошовый» фермер-неудачник, schinda, в чьи обязанности входит преподавание.

Грета взрывается и, встав, кричит: Мариша! С минуты на минуту вернется Клаас, и, раздражаясь, ты тратишь время, больше ничего! Клаас придет в твой дом только забрать животных и продать их за деньги для залога, чтобы насильники вернулись в Молочну, и набросится на тебя и детей, а ты, как всегда, ничего ему не скажешь, уж скорее, как гатлинг, начнешь пулять в нас своей не туда направленной яростью. Что тут хорошего?

Женщины молчат.

Я извиняюсь за то, что неправомерно попытался ускорить процесс, не моего ума дело.

Женщины ничего не отвечают. Грета тяжело дышит.

Примечание: слово, брошенное мне Маришей, schinda, означает дубильщик, дубильщик кож. В России, когда меннониты обитали у Черного моря с его таинственной подводной рекой, мужчины, неспособные жить крестьянским трудом, были вынуждены пасти скот для других меннонитов. Если корова умирала, пастуху вменялось в обязанность освежевать ее и выдубить шкуру. Поэтому schinda называют бестолкового человека, ничего не понимающего в хозяйстве. В Молочне самое страшное оскорбление.

Слово берет Грета и говорит нечто неслыханное. Я больше не меннонитка, говорит она.

Хитрованки Аутье и Нейтье, хоть и сохраняют безразличный вид, встревоженно вскидывают глаза.

Как говорила Оуна, нам, женщинам, придется спросить себя, кто мы, продолжает Грета. Так вот, заключает она, я сказала вам, кем не являюсь.

Агата смеется. Грета много раз заявляла, что больше не меннонитка, тем не менее она родилась от меннонитов, живет как меннонитка, с меннонитами, в колонии меннонитов и говорит на меннонитском языке.

Все это не делает меня меннониткой, упорствует Грета.

А что сделало бы тебя меннониткой? – спрашивает Агата.

Аутье, как мне кажется, в попытке восстановить порядок снова подает голос, предлагая несколько «против» ухода.

У нас нет карт, говорит она.

Но остальные, слушая спор Агаты и Греты, не обращают на нее внимания.

Аутье и Нейтье раскачиваются из стороны в сторону, будто перетягивая канат в виде соединившей их косы, правда, осторожно. Аутье продолжает: Мы не знаем, куда идти.

Нейтье со смехом добавляет: Мы даже не знаем, где находимся!

Девочки смеются вместе.

Наконец Грета поворачивается к ним с криком: Тихо! И: Приберите волосы.

По лестнице на сеновал забирается маленькая дочь Саломеи Мип и зовет мать. Саломея подхватывает ее на руки. Мип плачет. Она напугана. Она слышала женские крики. Стесняясь, так как ей уже три года, Мип просит Саломею сменить ей подгузник.

Агата тихо объясняет мне, что у Мип почти год не было подгузников, однако недавно она попросила их опять.

Саломея обнимает Мип, гладит ее по голове, что-то шепчет, целует. Оуна обнимает сестру за плечи, а та баюкает Мип.

Может, на сегодня хватит? – спрашивает Агата.

Мейал кивает, но просит написать на упаковочной бумаге хотя бы пару «против» ухода, чтобы женщины и я знали, с чего начинать завтра или сегодня вечером, если будет возможность вырваться из дома.

Саломея встает с Мип на руках.

Их нет, говорит она. Нет никаких «против» ухода.

Я представляю, как она сейчас уйдет, будет становиться меньше и меньше, как все так же, с Мип на руках, пройдет соевое поле, кофейное, кукурузное, сорговое, переправу, пересохшее русло реки, овраг, границу, ни разу не обернувшись бросить последний соленый взгляд на то, что оставляет.

И врата ада не одолеют ее.

Пожалуйста, сядь, говорит Агата, дотронувшись до руки Саломеи.

Саломея повинуется матери, садится и пристально смотрит куда-то в срединное пространство.

Но вот по лестнице на сеновал поднялась и предстала перед женщинами Нетти (Мельвин) Гербрандт. Она извиняется, что упустила Мип и той удалось сбежать к матери, хотя говорит без слов.

Агата отмахивается от извинений. Ничего страшного, ласково отвечает она и просит Нетти вернуться к другим детям, которые, наверно, остались без присмотра. А Мип пока побудет с Саломеей.

Нетти энергично кивает и спускается по лестнице.

Мы все знаем, что Нетти на пределе, замечает Агата остальным.

(Нетти не разговаривает, только с детьми, но по ночам члены общины слышат ее крики во сне, хотя, может, она и не спит.)

Агата предлагает женщинам спеть для Мип, и Грета соглашается.

Подростки, Аутье и Нейтье, снова недовольны, хотя все же присоединяются к женщинам, запевшим мелодичный гимн «Дети Отца Небесного».

Оуна улыбается мне. (А может, она улыбалась просто так и только я заметил.)

Во время пения (и, возможно, только во время пения) женские голоса парят в совершенной гармонии. Мип прижимается к груди матери.

Я должен бы включить сюда текст гимна, но, по правде сказать, почти все забыл (его вытеснили «Мечты о Калифорнии»), а записывать не успеваю. Пока женщины поют для маленькой Мип, я буду молиться молча. Вспоминаю отца. Вспоминаю мать. Вспоминаю жизнь, запах материнских волос, тепло склонившейся к земле отцовской спины под солнцем, его смех, мать, бегущую ко мне, свою веру. Не имея родины, куда можно вернуться, мы возвращаемся к вере. Вера – наша родина. «Велика верность Твоя», звучит в голове, разуме, мыслях, мозгах, в моем доме, на моих похоронах – но не в моей смерти.

День подходит к концу. Пение закончилось. Коровы требуют дойки. Мухи, вылетевшие из укромных тенистых мест, бросаются на грязные стекла. Собаки Дюка лают от голода, но Дюк в городе, а больше никто и мизинцем не пошевелит, чтобы их покормить.

Как будто мои мысли слышны, Мариша говорит, что даст потом немного мяса собакам Дюка, а то они набросятся на детей.

С летней кухни на сеновал Эрнеста Тиссена доносятся отчетливые запахи укропа и жареной колбасы.

Грета спрашивает общего мнения: Мы можем договориться, что завтра утром примем решение – оставаться или уходить, – а потом его выполним?

Все женщины по очереди по-своему соглашаются. Но когда очередь доходит до Мейал Лёвен, она ставит вопрос:

Если женщины действительно уйдут из колонии, как мы будем жить с болью, оттого что больше не увидим своих любимых: мужей, братьев, мужчин?

Саломея, похоже, хочет что-то сказать, но Мейал, останавливая ее, поднимает руку.

Саломея что-то шепчет Мейал. Мип ворочается у нее на руках, но не плачет. Мейал улыбается.

Они коротко смеются и снова перешептываются.

Какой мужчина? – спрашивает Саломея.

Хватит, говорит Мейал. (Есть ли у нее тайная жизнь?)

Марише, судя по всему, не терпится закончить собрание. Мужчины, говорит она, могут сопровождать женщин, но только если подпишут манифест и примут его условия.

Оуна вежливо спрашивает у Мариши, не она ли раньше отвергла манифест как беззубую бумажку.

Мариша открывает рот, но быстро вмешивается Саломея. Время исцелит наши обремененные сердца, говорит она. Наша конечная цель – свобода и безопасность, а ее достижению мешают именно мужчины.

Но ведь не все, говорит Мейал.

Оуна уточняет: Может быть, не мужчины как таковые, а пагубная идеология, которой было позволено проникнуть в их умы и сердца.

Встревоженная Нейтье, поскольку теперь до нее доходят последствия, спрашивает: А если женщины решат уйти, она правда больше никогда не увидит своих братьев?

(Здесь я должен пояснить, что в колонии не строго придерживаются общепринятого представления о братьях и сестрах. Мужчины, женщины, мальчики, девочки – все называют друг друга братьями и сестрами, и на самом деле все состоят в довольно близком родстве.)

А кто будет заботиться о наших братьях? – спрашивает Аутье.

Агата Фризен с беспокойством просит женщин снова занять свои места. Важные вопросы, серьезно говорит она. И прежде чем принять окончательное решение, оставаться или уходить, мы должны на них ответить.

Справедливо, говорит Грета. Белые пряди выбились у нее из-под платка, выдыхая, она уголком рта отгоняет ос. Зубы ее все еще лежат на фанере. Она спрашивает: А как насчет подоить и приготовить ужин?

Женщины отвечают на вопрос пустыми взглядами.

Я смеюсь, сам толком не понимаю почему, затем быстро извиняюсь. Вижу, как Мип уснула на руках у Саломеи.

Агата, судя по всему, проявляя высшее милосердие по отношению к юным леди, спрашивает, позволят ли присутствующие покинуть собрание Аутье и Нейтье, чтобы те могли присоединиться к вечернему пению женщин колонии.

Саломея возражает. Эти самые юные леди, Аутье и Нейтье, напоминает она, поставили довольно толковые вопросы о мальчиках и мужчинах. И им следует остаться, дабы принять участие в дебатах по их же вопросам, а самое главное, получить ответы, которые мы на них дадим.

Так оставьте их, во имя любви к Иисусу Навину, Судьям Израилевым и Руфи! – кричит Мариша.

Агата улыбается и раскачивается из стороны в сторону (как всегда, когда ей что-то нравится или она чем-то довольна). Хорошо сказано, говорит она.

Саломея, изображая потрясение, говорит: Не знала, Мариша, что тебе известна очередность книг Библии, поскольку у тебя, кажется, никогда не имелось Вечной Книги.

Грета кладет руку Марише на локоть, не давая ей ответить на шпильку Саломеи, и что-то шепчет, возможно понимая страх Мариши оттого, что Клаас скоро вернется, а ужин не готов.

Аутье и Нейтье, попавшие под перекрестный огонь старших, окаменели, как статуи.

Агата делает глубокий вдох. Дойку и ужин могут легко взять на себя женщины «на земле», говорит она, имея в виду невысказанные женские страхи. А для будущего женщин полезнее остаться сейчас на сеновале и разрешить последние сомнения.

Оуна говорит: Я бы не стала характеризовать будущее наших отношений с мальчиками и мужчинами, которых мы любим, именно как «последние сомнения».

Кажется, произнося эти слова, она посмотрела в мою сторону, но точно не могу сказать. «Моя сторона» там же, где и окно (сразу за мной), грязное, с ползающими мухами, выходящее на мили и мили полей, неба, галактик, а потом бесконечности. Так что, может, и нет.

* * *

Женщины устраиваются для дальнейшей дискуссии. На их лица, на кусок фанеры, предназначенный быть им столом, падают тени. Я заметил несколько мышей – или это одна, особенно энергичная? Аутье и Нейтье, все еще смешно сплетенные воедино, платками отмахиваются от мух.

(Вообще-то в присутствии мужчин платок должны надевать все женщины и девушки старше пятнадцати. До сего дня я ни разу не видел волос Аутье и Нейтье. Они очень мягкие – светлые у Нейтье, с разными оттенками от почти белого до золотистого и русого, и темные у Аутье, с легким медно-каштановым отливом, под цвет ее глаз, а также грив и хвостов Рут и Черил, пугливых лошадей Греты. Стыдно признаться, но я спрашиваю себя: может, в глазах Аутье и Нейтье я недостаточно мужчина или вообще не мужчина, чтобы в моем присутствии покрывать голову?)

Агата снимает обувь и поднимает ноги на кусок дерева, уменьшая мучающее ее скопление жидкости. Она называет это отечностью, причем произносит слово «отечность» с некой гордостью в голосе. (Наверно, точно называя то, от чего страдаешь, получаешь удовлетворение.)

Саломея уложила Мип на лошадиный потник рядом с собой, и ребенок стал центром внимания собравшихся женщин.

Агата попросила меня написать большими буквами:

ВАРИАНТЫ ДЛЯ МУЖЧИН И МАЛЬЧИКОВ-ПОДРОСТКОВ, ЕСЛИ ЖЕНЩИНЫ РЕШАТ УЙТИ:
1. Им можно будет уйти вместе с женщинами, если они захотят.
2. Им можно будет уйти вместе с женщинами, но только если они подпишут заявление/манифест.
3. Им придется остаться.
4. Им можно будет присоединиться к женщинам позже, когда те решат, куда идти, и обустроятся в благоденствующей демократической/принимающей совместные решения/грамотной общине (и будут постоянно следить за исправлением/поведением мужчин и мальчиков в отношении женщин и девочек).
NB. Мальчики до двенадцати лет, глуповатые мальчики любого возраста, пятнадцатилетний Корнелиус (прикованный к инвалидному креслу), а также пожилые/немощные мужчины, которые не в состоянии заботиться о себе (это те, кто остался в колонии, не поехал в город), автоматически уйдут с женщинами.

Впервые с начала собрания присутствующие, похоже, по-настоящему растеряны. Они молчат, глубоко задумавшись.

Мариша первая берет слово и голосует за первый вариант.

Это не подходит больше никому. Все говорят в один голос, и Мариша скрещивает руки на груди. Ей не терпится уехать. Она выплескивает на пол остатки кофе и говорит, что хочет повеситься.

Мариша, говорит Оуна, возможно, мужчины действительно захотят пойти с нами, может, даже все, но тогда мы в другом месте, где бы ни очутились, лишь воссоздадим нынешнюю колонию, со всеми ее угрозами.

Агата добавляет: А они почти наверняка пойдут с нами, так как без нас не выживут.

Грета смеется: Ну, пару дней выживут.

Саломея отмечает, что первый вариант действительно спорный. Если мы все-таки решим уйти, а не остаться и бороться, говорит она, то уходить надо до возвращения мужчин, чтобы у них не было никакой возможности к нам присоединиться.

Мейал, которая теперь курит открыто (хотя, широко махая руками, отгоняет дым подальше от спящей Мип, поскольку Саломея злится), заявляет, что первый вариант просто-напросто смешон и его нужно вычеркнуть из списка. Далее она утверждает, что по той же причине сомнителен и второй вариант (позволяющий мужчинам уйти вместе с женщинами, если те подпишут манифест с требованиями). Более того, говорит Мейал, даже если бы мы решили уйти только после возвращения мужчин и взять с собой тех из них, кто согласится подписать манифест, откуда нам знать, что они не покривят душой? Кому, кроме женщин Молочны, лучше известно двуличие мужчин?

Отлично сказано, говорит Оуна.

Мариша заявляет: Что ж, тогда ставим на этом крест и бросаем мужчин. Третий вариант! Она стучит кулаком по столу (фанере), и Мип ворочается.

Саломея просит Маришу вести себя потише.

Ты впадаешь из одной крайности в другую, возражает Грета Марише. То разрешаешь всем мужчинам, если они захотят, пойти вместе с нами, то всех бросаешь.

Тогда почему, спрашивает Мариша, если первый и третий варианты такие радикальные, сомнительные и абсурдные, мы написали сначала их? Чтобы убить время? Чтобы дать Августу Эппу больше времени попрактиковаться в письме?

Августу Эппу практика уже не нужна, бормочет Оуна. Может, Мариша завидует, что он умеет писать?

Она не завидует женоподобному мужчине, который не способен ни как следует вспахать поле, ни выпотрошить свинью, уверяет Мариша Оуну.

Порядок! – кричит Агата. – Первый и третий варианты, как вытекает из протокола, очевидно нереалистичны и невыполнимы. Вариант второй сомнителен, поскольку мы, женщины, не можем быть уверены в том, что мужские подписи под нашим манифестом будут иметь какой-то смысл, что мужчины подпишут его всерьез.

Короче, говорит Грета, остается, похоже, только четвертый вариант.

(Напомню: он позволяет мужчинам при соблюдении определенных условий присоединиться к женщинам позднее.)

То есть из написанных на упаковочной бумаге вариантов, говорит Мариша, остался один.

Да, кивает Агата. Но мы выработали их вместе, и нам нужна какая-то система. Если есть другие варианты, они не могут находиться только у нас в голове, их нужно сформулировать и задокументировать.

Это ты так считаешь, говорит Мариша. Лично я ношу у себя в голове множество вариантов.

Но ведь сейчас они нам не помогут, правда? – говорит Грета. – Мы не знаем, какие у тебя там варианты, разумны ли они. Ты не хотела бы изложить их, если они существенно отличаются от тех, которые мы уже совместно сформулировали, а Август Эпп любезно записал на бумаге?

Мариша молчит.

Аутье говорит: Мне нравится четвертый вариант.

Мне тоже, говорит Нейтье.

Агата улыбается девочкам. И у Аутье, и у Нейтье есть младшие и старшие братья, а кроме того, отцы, кузены, кого они захотят когда-нибудь увидеть.

Все ли согласны на четвертый вариант, спрашивает Грета, с оговоркой, что в будущем мы можем изменить свое мнение? И что любое такое изменение можно будет принять, имея в виду одну-единственную цель: безопасность девочек и женщин и вероятность исправления мужчин и мальчиков Молочны?

О, негодование Саломеи вылилось слезами, поразительная перемена! Сдерживая их, она прижимает указательные пальцы к уголкам глаз, возле переносицы.

(Я вспоминаю, как Оуна в конце предложения всегда делает сильный вдох, вдыхая слова обратно в себя, чтобы было надежно. Если женщины решатся на четвертый вариант, любимый сын Саломеи Аарон останется с мужчинами, так как ему больше двенадцати лет. Хотя только исполнилось.

Аарон – славный мальчик, непринужденно-изящный, один из лучших моих учеников, хотя скоро навсегда покинет школу, чтобы помогать старшим на поле. Он носит титул чемпиона колонии по хождению по забору. Благодаря врожденному чувству равновесия может пройти по всей верхней трехдюймовой перекладине забора, окружающего загон возле конюшни. Из деталей машин, дерева и бечевки мы с мальчиками смастерили для него кубок, а Корнелиус, умеющий прекрасно выжигать по дереву, в нижней части искусно написал курсивом имя и титул Аарона! Кубок у Аарона отобрал Петерс, предупредивший его, а на следующий день и всех нас, о последствиях – неопределенных, хотя и содержащих плотоядных червей: тщеславие и гордыню.

Тем утром, когда Петерс отобрал у Аарона кубок, я извинился перед классом и отправился в поле за школой. Я стоял и молился. Опустился на колени и молился. Слушал слова Бога, ответ. Но слышал только собственные мысли, свернувшихся змей и яд моих слов, вот каких: «Сегодня я понял, что такое поджог». Я представил себе, как мои ученики, мальчишки Молочны, одни в классе, ждут меня или не ждут, а проказничают, кидаются животными экскрементами, смеются, ехидничают, замирают от страха, просят пощады, дергают друг друга за подтяжки, хватают шляпы, а самые маленькие с застывшими улыбками молятся, чтобы я вернулся и утихомирил больших, восстановил порядок, я, учитель, который, желая единственно все это сжечь, сжечь дотла, стоял на коленях в поле за школой и рыдал.

В тюрьме один мой сокамерник недопонял, решил, что я поджигатель в прямом, а не переносном смысле, и рассказал мне о своих чувствах, сложной паутине огня, гнева и разрушения. Я сделал вид, будто внимательно слушаю, так как испугался. Стал бы он говорить со мной, если бы знал правду?)

Агата, обняв Саломею за плечи, говорит ей, что грустное расставание с Аароном на какое-то время только даст стимул ей, Саломее, и другим опечаленным матерям выстроить новую, лучшую колонию для всех.

Мейал, хотя у нее нет сына, которого пришлось бы бросать, тоже расстроена. Они с Саломеей частенько ссорятся, но, когда трудно, всегда заодно. Теперь Мейал обходит фанеру, приближается к Саломее и крепко обнимает ее.

Но почему, спрашивает Саломея, если пятнадцатилетние мальчики уже в городе с мужчинами (пятнадцать – возраст крещения и полноправного членства в церкви), если мальчикам до двенадцати можно уйти с женщинами, мальчиков тринадцати и четырнадцати лет нужно оставить сомнительному попечению мужчин, их воспитанию? Почему таким мальчикам, их ведь совсем немного, не разрешить пойти с нами, если мы уходим? А если насильников выпустят под залог, они вернутся в колонию, обнаружат, что девочек и женщин нет, и примутся за мальчиков?

Вступает Мейал: Конечно, чего бояться тринадцати- и четырнадцатилетних мальчиков? Почему они не могут пойти с нами?

Оуна сражает меня вопросом. Август, говорит она, ты учишь мальчиков. Что ты об этом думаешь? Представляют ли мальчики такого возраста угрозу для наших девочек и женщин?

Мне приходится прервать записи, чтобы как следует ответить на ее вопрос. Я просто не в состоянии сдержать свое счастье и удивление оттого, что Оуна задала мне вопрос, что я формулирую ответ на нижненемецком, тут же перевожу в уме на английский и почти одновременно записываю перевод на бумагу. Пытаясь ответить на вопрос Оуны, я ненадолго откладываю ручку.

* * *

Я снова беру ручку, и женщины принимаются говорить между собой.

(Оуна поблагодарила меня за вдумчивый ответ на свой вопрос. Радость переполняет меня, я пытаюсь ее подавить. Хотел бы я уметь превращаться в камень так же легко, как Нейтье с Аутье. Сколько же проблем в моей жизни можно было бы предотвратить, если бы я был более… выдержанным.)

На вопрос Оуны, представляют ли мальчики тринадцати и четырнадцати лет угрозу для девочек и женщин колонии Молочна, я дал ответ: Да, возможно. Каждый – мужчина, женщина – представляет потенциальную угрозу. Мальчики тринадцати-четырнадцати лет способны причинить большой вред девочкам и женщинам, а еще друг другу. Неуправляемый возраст. Мальчики такого возраста находятся во власти безоглядных желаний, бурного развития организма, безудержного, часто приводящего к травмам любопытства, необузданных эмоций, в том числе искренней нежности и сострадания, им также не хватает опыта и интеллектуального развития, чтобы как следует понять или оценить последствия своих слов и поступков. Они похожи на стригунков: молодые, неуклюжие, радостные, сильные. Высокие, мускулистые, сексуально любознательные существа, еще неспособные контролировать свои импульсы, но – дети. Дети, и их можно учить. Я никудышный учитель, несостоявшийся фермер, schinda, женоподобный мужчина и, самое главное, верующий. Я верю, под руководством, в твердой любви и терпении мальчики способны освоить новую роль мужчин в колонии Молочна. Верю в то, что великий поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж считал основными правилами воспитания маленьких детей: «Трудиться с любовью и тем порождать любовь. Приучать ум к интеллектуальной точности и истине. Возбуждать силу воображения». Свою «Лекцию о воспитании» Кольридж закончил словами: «Соревнование и споры мало чему учат, всему можно научить сочувствием и любовью» [5].

Когда я говорил это женщинам, Оуна подняла глаза, посмотрела на меня и одними губами произнесла слова Кольриджа вместе со мной. «Сочувствием и любовью». В тайной школе моя мать часто цитировала Кольриджа, своего любимого поэта-романтика, мечтателя-метафизика, страдающего, загадочного, красивого.

Я, чуть не плача, с силой кивнул женщинам – безумец, печальный клоун. Я сказал: По моему мнению, если женщины решат уходить, таким мальчикам надо разрешить пойти с ними.

Мариша отвечает первой. Вопрос предполагал простой ответ – «да» или «нет». Чего ты взялся разглагольствовать? Болтаешь чепуху, как все мужчины. Почему нельзя сказать просто?

Я чешу в голове. Простите, говорю я.

Оуна, не обращая внимания на Маришу, спрашивает меня: Август, что ты будешь делать в колонии, если некого будет учить?

Прежде чем мне собраться с мыслями и ответить, Мариша язвительно говорит: За неимением всего остального Августу, несомненно, представится хорошая возможность освоить орудия настоящего ремесла, вроде сельского хозяйства.

Может, старшие мальчики будут и дальше посещать занятия, замечает Нейтье. Кому больше пятнадцати, кто уже в церкви, те останутся.

Аутье кивает и (лукаво) говорит: Кое-кому дополнительные занятия были бы нелишни.

Да, говорит Нейтье, пятнадцатилетние мальчики все еще считают, что, бросаясь в нас лошадиными какашками, когда мы доим, выражают свою любовь.

Аутье смеется. Но мальчик, правда тебя любящий, специально промахнется, говорит она, или бросит не с такой силой.

Мейал и Саломея качают головами.

Саломея (ее слезы теперь в прошлом, она успешно затолкала их обратно в глазницы и заперла) заявляет, что больше всего мечтает о том, как в один прекрасный день мальчик специально промахнется, бросая в маленькую Мип лошадиные какашки.

Да, соглашается Мейал, о таком дне мечтает каждая мать, такая надежда помогает нам пережить самые мрачные времена.

Но мальчики не смогут остаться в школе, возражает Мариша. Они обязаны работать на поле, ухаживать за животными. Их школа не в школе. Более того, добавляет она, если уйдут женщины и девочки, которые могли бы помогать мужчинам по хозяйству, пятнадцатилетние мальчики будут нужны больше, чем когда-либо.

При условии, что сельское хозяйство будет основным занятием оставшихся мужчин, говорит Оуна.

А что же, заклинаю Божью зеленую землю, это еще может быть? – спрашивает Мариша.

Оуна пожимает плечами. Есть ведь и другие способы существования в мире.

Не для них, возражает Грета. Они уж точно не ученые, наши мужчины.

(Я замечаю, как Аутье и Нейтье таинственно переглядываются.)

Агата размышляет на эту тему. Возможно, говорит она. Но есть и другие занятия, не только наука и сельское хозяйство.

И тут, поскольку я сам проговариваю Вергилия про себя, происходит нечто, показавшееся мне невероятным: Оуна цитирует стих, читанный нам моей матерью в тайной школе. «Также и тот, кто отвал, который он поднял на пашне, станет распахивать вновь наклоненным в сторону плугом, кто, постоянно трудясь на полях, над ними хозяин» [6].

Я отрываюсь от протокола и улыбаюсь Оуне.

Это из Левита? – спрашивает Мариша.

Конечно, отвечает Оуна, и я делаю вид, будто мне что-то попало в горло.

Мейал большим и указательным пальцами тушит цигарку, несомненно, чтобы приберечь на потом. Кончики пальцев желтые – нет, рыжие.

Значит, говорит Мариша, Библия поощряет занятия сельским хозяйством. Тут все ясно. (Мне кажется, Мариша пристально смотрит на меня, хотя один глаз, после того как в него попал пробойник, мутный, подернут белой пленкой, поэтому не всегда понятно, куда она смотрит.)

Но еще, говорит Оуна, тут дан полезный образ.

Агата снисходительным кивком принимает маленький обман Оуны, но умоляет ее: Дорогая, мы сейчас пытаемся спасти наши жизни, поэтому…

Я знаю, говорит Оуна. Я пытаюсь помочь, образы могут быть полезны, и именно этот стих, этот образ так ложится на мальчиков и мужчин Молочны, на…

Агата быстро кивает. Да, конечно. Пристально, с мольбой глядя Оуне в глаза, она кладет ладонь на руку дочери и повторяет, что надо двигаться дальше. Глаза у Агаты влажные, налиты кровью, розовые и красные прожилки расходятся от более темного центра – заходящих солнц.

Оуна больше ничего не говорит про образы.

Агата продолжает: Мы, девушки и женщины, думаем, уходить ли нам из колонии, но решили ли мы, чем займемся, как будем жить, обеспечивать себя, когда и если уйдем? Мы не умеем читать, не умеем писать, не умеем говорить на языке нашей страны, мы умеем только вести хозяйство, что где-нибудь в мире может от нас потребоваться, а может и не потребоваться, и коли уж речь зашла о мире, у нас нет его карты…

Хватит, в конце концов, про карту, перебивает Мариша.

Рискуя навлечь на себя гнев Мариши, я вмешиваюсь в разговор и говорю, что, возможно, смогу раздобыть для женщин карту мира.

Быстро? – спрашивает Оуна.

Я киваю.

Мариша фыркает, раздувает ноздри.

Грета закрывает глаза.

Агата распрямляется.

Нейтье спрашивает: Где?

В Хортице, отвечаю я.

Женщины напуганы и в один голос спрашивают меня, откуда в соседней Хортице взялась карта.

Этого я не могу открыть, ради их же безопасности, но, вполне возможно, смогу ненадолго ее одолжить, а Аутье и Нейтье, с их художественными способностями, скопируют на оберточную бумагу.

Всем, кроме Мариши, идея нравится.

Саломея спрашивает, не может ли в Хортице быть еще и карты региона. Было бы здорово, разумно замечает она, иметь очень подробную карту с помеченными, например, шоссе, второстепенными дорогами, реками и железнодорожными путями. Если такое вообще существует.

Верно, говорит Мариша. Мы не собираемся обходить всю планету.

А может, и собираемся, возражает Оуна, добавляя интересные сведения. Вы знаете, что у бабочек и стрекоз очень долгий период миграции и часто только внуки добираются до намеченной цели?

Рассказывая об этом, Оуна сияет. Она снова передает слова моей матери, в собственном изложении. Я хочу поблагодарить Оуну, обнять. (Нет, на самом деле я хочу подхватить ее и пуститься в пляс по сеновалу. Однажды в детстве за конюшней я взял Оуну на руки и смеясь бежал, пока она не попросила меня не сдавливать ей грудную клетку, а то у нее выскочит сердце.)

Аутье и Нейтье тоже улыбаются Оуне, хотя неясно, искренне ли радуются подробностям стрекозьей жизни, или просто выдался неплохой шанс широко поулыбаться и посмеяться. Я подозреваю, что, делая вид, будто их крайне забавляет представление о том, как маленькие стрекозьи внуки пересекают воображаемую финишную черту, оставив позади трупы предыдущих поколений, на самом деле смеются они над глупостью мальчиков-сверстников.

Мейал же, услышав любопытные сведения, кивает.

Саломея отгоняет муху от открытого рта дочери. Мип, лежа на потнике, раскинула руки и ноги.

А вы знали, спрашивает Оуна, глядя прямо на меня и широко улыбаясь, что у стрекоз шесть ног, но они не умеют ходить?

Я киваю, да. И еще, говорю я, ободренный взглядом Оуны, у стрекоз многофасетные глаза, покрывающие почти всю голову, позволяя им видеть все сразу, даже самые мелкие, стремительные движения.

Некоторые женщины кивают и размышляют об этом. Аутье и Нейтье смеются.

Правда, взволнованно говорю я. Так и есть.

Я замечаю, что Агата и Грета меня не слушают, они вполголоса переговариваются, гадая, откуда в Хортице взялась карта мира.

Я шепчу Оуне: Есть такой человек, композитор, Джон Кейдж, он написал произведение, на исполнение которого требуется более шестисот лет. По одной ноте раз в несколько лет, а то и реже. Ноты берут на специальном органе в церкви одного городка в Германии.

Оуна шепчет в ответ: Правда?

Я: Да.

Oуна: Джон Кейдж – меннонит?

Я: Нет.

Оуна: Вот как.

Я: Ну, может, и меннонит.

Оуна: Да.

А женщины радостно смеются, представляя, как среагировал бы Петерс, узнав, что запрещенную карту мира прячут совсем недалеко от Молочны.

Агата напоминает, как однажды в воскресенье Петерс тряс перед прихожанами руководством Эрнеста Тиссена по органическому сельскому хозяйству – уликой пагубного влияния мира. Старейшины наказали Эрнеста Тиссена, запретив ему общаться с членами общины в течение восьми недель. Все эти недели тот бродил по проселочным дорогам и спал в сбруйном сарае, пристроенном к конюшне. (Теперь Эрнест впал в маразм, помнит только про украденные часы – милость Божья, поскольку он забыл зло прежних путей и либо убежден, что Бог примет его в Свое царство, что преград нет, либо понятия не имеет, что Бог и Царство Божие вообще существуют.)

Мариша пытается вернуть нас к дискуссии и напоминает мне, что Саломея задала вопрос.

Может, в Хортице прячут еще и карту региона? – повторяет его Саломея.

Не исключено, осмеливаюсь предположить я.

Мариша спрашивает, не провезу ли я ее тайком из Хортицы вместе с картой мира, и я обещаю провезти, если она существует. Мариша благодарит меня! И признает, что мне все-таки можно найти практическое применение. В ее представлении контрабанда предпочтительнее учительства, хотя и не столь почтенна, как крестьянский труд.

Но мы уже давно нашли Августу практическое применение, говорит Оуна. Кто, по мнению Мариши, объяснит нам карту, если не Август? Или неведомо для остальных Господь внезапно осенил ее познаниями в географии и картографии?

Мариша отмахивается от вопроса и, наклонив голову, изуродованным пальцем показывает на окно.

Оуна размышляет: Может, в пути женщинам удастся составить собственную карту.

Все, заинтригованные, смотрят на нее.

Грета говорит: Потрясающая идея… – и осекается, так как Оуну начинает рвать в ведро рядом. – Ах, schatzi, – говорит она.

Агата встает – до сих пор она держала ноги на куске дерева – и, подойдя к Оуне, гладит ее по спине, не давая выбившимся из-под платка прядям, попасть под струю.

Оуна поднимает голову и уверяет женщин, что с ней все в порядке.

Женщины кивают. Их внимание переключается на Мейал. Та, положив руку на грудь, тяжело дышит.

Это что еще? – говорит Грета.

Все нормально, Мейал? – спрашивает Агата.

Та с силой кивает.

У Мейал приступ, тихо объясняет мне Саломея. Она подходит к Мейал и тихо, неслышно шепчет ей что-то на ухо, держа за руку.

Остальные склоняют головы в молитве, прося Бога, чтобы приступ у Мейал прошел.

Мейал раскачивается на ведре, затем падает с него и совершенно неподвижно лежит на сене.

Саломея ложится рядом и продолжает неслышно шептать ей на ухо, держит ее. Женщины молятся.

Агата говорит: Отец Всемогущий, смиренно молим Тебя о Твоем неистощимом милосердии. Молим Тебя, будь милостив к сестре нашей Мейал. Молим, исцели ее в Твоем благоволении. Молим Тебя, покрой ее силой Твоей и вечной любовью и изгони болезнь, от коей она ныне страдает.

Женщины, склонив головы, находят разные слова во славу Отца нашего Небесного. (Я припоминаю, как мой отец за два дня до своего исчезновения сказал мне, что доступ к ковчегу веры стерегут два столпа – небылицы и жестокость.)

Саломея очень осторожно прикрывает Мейал уши, чтобы та не слышала молитв, и, попросив Оуну скрутить для нее цигарку, продолжает неслышно шептать ей на ухо. Вид у Мейал становится здоровее, она уже не так неподвижна. Перестает дрожать. Дыхание нормализовалось.

Оуна скрутила цигарку и с извинениями дает Мейал. Она слабовата в самокрутках и хмурится, глядя на свое изделие.

Остальные женщины, склонив голову и держа друг друга за руки, продолжают молиться.

Мейал приходит в себя, они с Саломеей возвращаются к столу.

Слава Богу, говорит Агата.

Грета просит Аутье сбегать к колонке за водой, приготовить растворимый кофе, и та вылетает из-за стола. Нейтье тут же ласточкой мчится за подружкой. Они исчезают.

Саломея подбегает к окну и зовет Нейтье обратно на сеновал.

Мы слышим, как Нейтье кричит издалека: Зачем? Я помогаю Аутье!

Оставь ее, говорит Агата.

Но Саломея еще раз окликает Нейтье, затем молча смотрит в окно.

Нейтье возвращается на сеновал.

Агата явно раздражена на Саломею, но сдерживается.

Приступ у Мейал вызвало представление о том, как женщины будут создавать собственную карту, говорит Мариша. Неосознанный страх перед самостоятельным составлением карты, объясняет она, что значит: мы хозяева своей судьбы. Мы уйдем в непознаваемое пространство.

Да, говорит Агата, тут запаникуешь…

Мейал выпускает кольца дыма. Я не паникую, говорит она.

Да, говорит Агата. Правда, паника в данном случае была бы объяснима.

Но я не паникую, повторяет Мейал.

Агата смотрит в потолок.

После недолгого молчания Грета потчует женщин историей о том, что из-за травмы в паху целых три года могла ходить только пятясь, не вперед. (Воспоминание, догадываюсь я, навеяло представление о том, как женщины отправятся в путь, не зная, куда идти.)

Вскоре происходит нечто, отвлекшее Мейал от растерянности перед неизвестностью.

Нетти (Мельвин) Гербрандт снова поднимается по лестнице на сеновал, на сей раз неся младшего сына Мариши, Юлиуса Лёвена, который, похоже, безутешен.

Грета поднимает руки. Что еще, ради Бога?

Нетти (как я уже упоминал, после изнасилований она разговаривает только с детьми) сажает маленького Юлиуса Марише на колени и жестикулирует, указывая мальчику на нос и выражая, насколько я могу расшифровать, недоумение.

Агата спокойно спрашивает, может ли Нетти сделать исключение, в данных обстоятельствах быть благоразумной и, пожалуйста, что-нибудь сказать. Здесь на сеновале только женщины, подчеркивает она. (Я не шевелюсь.)

Пока Юлиус вопит на руках у Мариши, Нетти молчит, размышляя над просьбой Агаты.

Что случилось? – допытывается Мариша, перекрывая крик.

Нетти, говорит Агата, будь разумной. Что с Юлиусом?

В конце концов Нетти подает голос, но обращается к Юлиусу. Малышу, говорит она, попала в ноздрю вишневая косточка, а она не может ее вынуть, поскольку та заталкивается все дальше в нос.

Женщины реагируют немедленно. Они опять говорят все вместе, и я не могу вести записи.

Оуна засовывает два пальца в рот и свистит. (Какой чудесный навык! И практичный.)

Другие женщины замолкают и смотрят на нее.

У Оуны между глаз две еле заметные вертикальные складки, крошечные рельсы, ведущие к волосам, но исчезающие на полпути. Если Юлиус засунул вишневую косточку в нос, говорит она, значит, ел вишни или находился в непосредственной близости от них. У нас в Молочне вишен нет. Вишни, которые мы едим, всегда привозит из города в качестве угощения для членов общины кто-нибудь из старейшин, ездивший туда по делам.

Женщины молчат, осмысляя новость. Агата упирает взгляд в одну точку и цепенеет.

Саломея, проклиная все на свете, идет к окну.

Грета зовет Аутье. Та, возвращаясь от колонки, еще не дошла до лестницы на сеновал. Узнай, не вернулся ли кто из мужчин из города, говорит она. И если да, постарайся узнать кто.

А еще, кричит она вниз, если мужчины спросят, где их женщины, скажи, что Рут и Черил поздно жеребятся и возникли трудности!

Агата возражает. Мужчинам колонии известно, что Рут и Черил в прошлом году не покрывали, напоминает она, поэтому никто не ждал, что этой весной они будут жеребиться. Она кричит Аутье: Если спросят, скажи мужчинам, что их женщины на трудных родах сестры в Хортице!

Это встречает одобрение. Ни один мужчина колонии Молочна не будет вмешиваться в роды (или проявлять к ним интерес), особенно в какой-то там Хортице.

Агата еще просит Аутье надеть на голову платок.

Аутье и Нейтье лихо повязали платки на запястья, по моде девушек Молочны в отсутствие мужчин.

Теперь очередь Мариши кричать дочери: Скажи мужчинам, что мы стегаем одеяло, но ты не знаешь, в чьем доме, а работать нам до самой ночи – поздний и крупный заказ кооператива!

Примечание в пояснение: кооператив продает меннонитские товары туристам. Женщины Молочны поставляют их, но им запрещено ходить в кооператив и получать деньги от продаж.

Ну да, говорит Саломея, хорошая мысль. Никто из мужчин Молочны и близко не подойдет, когда женщины стегают одеяло. Она стоит у окна и следит за Аутье: Вот она идет, бежит.

Саломея отворачивается от окна и говорит Нейтье: Обеги дома, попроси женщин, если они столкнутся с мужчинами и если те спросят, говорить, что одни из нас работают до самой ночи над одеялом, а другие принимают трудные роды сестры в Хортице. Мужчины захотят есть. Вели женщинам сказать мужчинам, если это наши мужчины, тех, кто здесь на сеновале, что мы оставили в кладовках судки с супом и хлеб. Мужчины утром опять уедут и поймут, что мы не сможем их проводить, так как всю ночь напролет выполняем заказ и оказываем помощь.

Нейтье уходит не сразу. Саломея подгоняет ее: Ну, иди!

Нейтье лениво встает с ведра, молча потягивается, поправляет волосы; в конце концов Саломея приходит в бешенство и кричит: Нейтье!

Мариша уже достала вишневую косточку из носа Юлиуса, высосала губами, как удаляют яд от укуса змеи или незаконно откачивают газ из полицейской машины, и Юлиус радостно жует гнилой кусок кожи от старой уздечки, некогда бывшей частью упряжи Эрнеста Тиссена. Агата говорит Нетти, что та может идти, вернуться к другим детям. Юлиус пока останется здесь.

Но Мариша просит Нетти на минутку задержаться. Где Юлиус взял вишни? – спрашивает она. – Это Клаас? (Муж Мариши.)

Нетти, пребывая в некой прострации, снова отвечает Юлиусу, глядя только на то, как он играет и жует. Она рассказывает, что Юлиус и пара ребят постарше были во дворе и один, скорее всего Бенни Айдсе, заметив на дороге повозку, подбил остальных, в том числе Юлиуса, сидевшего на спине сильного мальчика, пойти посмотреть. А вернулись они с бумажным пакетиком вишен, передавая его друг другу, и одна косточка попала Юлиусу в нос.

Мариша спрашивает Нетти: Так ты не знаешь, кто сидел в повозке?

Нетти отвечает Юлиусу: Не знаю.