Сумка была у меня на плече. Я ее не снимала. Он сказал:
– Это был блядский ужас.
Ингрид говорила: блядская автомобильная сигнализация, блядские мотыльки в кладовой, настоящий блядский изюм у меня в лифчике – и это не шокировало. Но я никогда не слышала, чтобы ругался Патрик, ни разу в жизни, и сила и жестокость сказанных им слов заставили меня отшатнуться. Он извинился.
– Нет. Извини. Продолжай. Я хочу знать.
– Ты уже знаешь. Все, что тебе говорила твоя мать. – Он отложил дневник в сторону. – Что все вращалось вокруг тебя. Я знаю, что ты болела, но я был тем, кому приходилось поглощать всю твою боль и принимать твою ярость, обращенную на меня только потому, что я был рядом. Она завладела всем. Я чувствую, что вся моя жизнь была поглощена твоей печалью. Я старался, боже, Марта, я старался, но, что бы я ни делал, это не имело значения. Часто казалось, что ты сама хочешь быть несчастной, но все равно ожидаешь постоянной поддержки. Иногда мне просто хотелось пойти в ресторан ради еды, которую там подают, а не делать выбор на основании того, не выглядит ли менеджер подавленным или не напоминает ли ковер о чем-то плохом, что когда-то с тобой случилось. Иногда мне просто хотелось, чтобы мы были нормальными.
Он сделал паузу, явно не зная, стоит ли произносить свою следующую мысль. Он ее произнес:
– Ты швырялась в меня вещами.
Я опустила глаза. Представляя себя со стороны, я думала, что повесила голову. Что придавлена стыдом.
– Я не могу описать, каково это, Марта. Я действительно не могу, а ты ожидала, что я просто справлюсь с этим. Ты говорила, что хочешь разговаривать, но ты не хотела. Ты решила, что, поскольку я не даю непрерывных эмоциональных комментариев и не описываю каждое чувство, которое у меня возникает, я ничего не чувствую. Ты сказала мне, что я пустой. Помнишь? Ты сказала, что я всего лишь набросок того, каким должен быть муж.
Я сказала, что не помню. Я помнила. Это было в универмаге. Мы покупали матрас. Я все спрашивала и спрашивала его мнение. Он все говорил и говорил, что не против любого из них, пока я не выбежала из магазина и не возвращалась домой в течение многих часов, не сказав ему, где я, так что к тому времени, когда я вернулась, он обзвонил всех, кого мог, чтобы узнать, есть ли у них вести от меня.
– То есть да, извини. Я помню. Прости.
– Ты постоянно обвиняла меня в том, что я пассивен и ничего не хочу, но мне не разрешалось ничего хотеть. Вот как это работало. Принимать все как данность было единственным способом сохранить мир. И даже… – Патрик пощупал шею сзади, сжав пальцами мышцу, с лицом человека, который нашел источник боли, – …зная меня так долго, ты подумала, что первое, что я сделаю после того, как уйду от тебя, это кинусь спать с твоей кузиной.
– Нет, я… – сказала я.
– Часы принадлежали какому-то из ее Рори. У него они такие же, как у меня. Но ты даже не задумалась, нет ли другого объяснения, и не допустила, что можешь ошибаться. Какой в этом смысл, если ты считаешь меня таким?
Я сказала, что мне очень жаль.
– Я худший человек на свете.
– Нет, это не так. – Рука Патрика сжалась в кулак и ударила по подлокотнику дивана. – Но ты и не лучший человек на свете, как ты на самом деле считаешь. Ты такая же, как все. Но это сложнее для тебя, не так ли? Ты бы предпочла быть или лучше, или хуже всех. Мысль о том, что ты можешь быть обычной, невыносима.
Я не стала спорить с ним. Только сказала:
– Прости за то, что это был блядский ужас.
– Иногда. – Он вздохнул, снова взял дневник и уронил его открытым в произвольном месте. – Большую часть времени все было потрясающе. Ты делала меня таким счастливым, Марта. Ты понятия не имеешь. Ты не представляешь, как это было хорошо. Это та часть, с которой мне труднее всего справиться. Что ты не замечала всего хорошего, что у нас было. Не могла этого увидеть.
Я сказала Патрику, что вижу сейчас.
– Я знаю.
Я следила, как он отвернулся в поисках какой-то конкретной страницы, секунду молча просматривал ее, а затем начал читать вслух: «На свадьбе, что состоялась вскоре после нашей собственной, я двинулась за Патриком сквозь плотную толпу к одиноко стоявшей женщине, которая стояла в одиночестве». Я коснулась уха, мне стало очень жарко. «Он сказал, что, вместо того чтобы посматривать на нее каждые пять минут и грустить, мне нужно просто подойти и похвалить ее шляпку». Патрик поднял глаза.
– Я так и сказал?
– Да.
– Я этого не помню. Помню только, – он едва улыбнулся, – в тот момент я подумал, что ты такая, ну, то есть кто будет переживать о какой-то женщине, которая не может запихнуть в рот закуску, но ты была вне себя. Ты выглядела так, будто испытываешь физическую боль. И ты говорила, говорила и говорила, пока она не пришла в норму. И вот это я, это то, что… – Он замолчал, обратился к другому месту в дневнике и сказал: – Это блестяще. Правда, Марта.
Я спросила, в курсе ли он, что сегодня годовщина нашей свадьбы, когда писал мне насчет встречи.
– Да, прости. Это было не специально. Мне просто нужно было этим заняться.
Я сказала:
– Вообще, мне пора.
Он протянул мне дневник. Мы оба встали.
– Ага, ну да.
– Ага, хорошо.
Я сказала «пока», но одного этого слова было недостаточно, оно прозвучало слишком обыденно, чтобы вместить в себя конец света. Но это было все, что осталось. Я направилась к лифту.
Патрик сказал:
– Марта, подожди.
– Что?
– Ты была права. Я знал, что что-то не так. Не с самого начала, но в последние несколько лет. – Он вдруг показался больным. – Я знал, что это не ты. Я знал, что что-то не так, но просто пытался продолжать жить, как мы жили. Я чувствовал, что не смогу все это выдержать. Или боялся, что мы все выясним и окажется, что мы не сможем с этим справиться, и это будет конец. И иногда, ты тоже права, я не возражал, чтобы все считали меня потрясающим мужем, потому что большую часть времени я чувствовал себя бесполезным. Но дело в том… – Патрик замолчал, а затем с невыразимой болью сказал: – Больше всего мне стыдно за то, что я сказал, что тебе не следует быть матерью. Это неправда. Я был так зол.
Это самое худшее, что он мог сказать. Я попросила его перестать, но он не послушался.
– Я не могу просить тебя простить меня. Извинения тут не помогут. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я осознаю, что сделал, и как бы в конечном итоге у нас ни сложилось, мне придется перестроить свою жизнь в этой реальности – в которой я был намеренно жесток по отношению к собственной жене.
Из другого коридора послышался шум. Что-то упало на металлический пол, кто-то закричал. После того как отгремело эхо, я сказала:
– Я должна была сказать тебе, что хочу ее. Тогда. Должна была сказать тебе тогда.
– Откуда ты знаешь, что это была она?
– Я просто это знала.
– Как бы ты ее назвала?
– Не знаю.
Но ее имя было написано в дневнике столько раз. Патрик произнес его вслух. Он сказал: «Да. Это было бы хорошее имя». Я посмотрела на потолок и провела руками вверх по лицу, чтобы избавиться от слез, хлынувших из особого колодца, предназначенного для нее и, по-видимому, бездонного.
– Ты, наверное, думаешь, что я чудовище.
– Не знаю, – сказал Патрик. – Ты думала, что так будет правильно. Думала, что это будет лучше для нее, хотя так сильно ее хотела. Вот откуда я знаю, – сказал он, – извини, может быть, так нехорошо говорить, но вот откуда я знаю, что ты должна была стать матерью. Ты поставила ее превыше себя. Так и поступают матери, не так ли? Разумеется, это просто мои догадки, – добавил он.
Я не могла больше стоять. Патрик отодвинулся в сторону, и я вернулась на диван. И он придвинулся ко мне, и позволил мне лечь, положив голову ему на колени, и положил на меня руку, и она казалась тяжелой, и я плакала, плакала и плакала навзрыд, и, когда я наконец села, в его глазах тоже были слезы – Патрик, который однажды сказал мне, что он не плакал с первого дня в школе-интернате, когда отец пожал ему руку, попрощался и затем выехал за школьные ворота, пока его семилетний сын бежал за машиной. Я натянула рукав на руку и вытерла его лицо, затем свое. Я не могла придумать, что сказать. Пока в конце концов не произнесла:
– Все это так ужасно печально.
Я говорила серьезно. Я спросила его, почему он смеется.
Он сказал, что не смеется.
– Ты и правда не такая, как все. Вот и все.
– Ты тоже, Патрик.
Потом все закончилось и мы встали и снова сказали друг другу «пока». Но по-другому, в этом слове был весь мир.
Я была уже далеко в коридоре, когда Патрик позвал меня.
– Получилась хорошая история, Марта. То, как ты ее написала.
Я оглянулась и сказала «ага».
– Кто-нибудь… по ней нужно снять фильм.
Из другого прохода раздался шум, и я повернулась и попятилась, крича:
– Не думаю, что в кино развязка… не думаю, что окончательное расставание может произойти где-то вроде склада в Брент-Кросс.
Патрик сказал:
– Ты, наверное…
Я повернулась к лифту и побежала. Я не хотела слышать конец его фразы.
* * *
Служащий за стойкой отметил, что я опять ухожу. Наверное, я вернусь позже. Я толкнула двери, не обращая на него внимания. Свет снаружи был таким ярким, что я вышла в него, прикрывая глаза рукой.
* * *
Я стояла на платформе в ожидании следующего поезда, с сумкой на коленях и с телефоном в руке. Если бы я верила, что Вселенная общается с людьми через знамения, чудеса и социальные сети, я бы подумала, что первый пост минутной давности в моей ленте был сверхъестественным посланием, направленным через @ежедневные_цитаты_писателей и предназначенным исключительно для меня.
В туннеле появилась фара. Я сделала скриншот – перепишу его, когда буду в поезде, достаточно крупными буквами, чтобы заполнить все пустое место на последней странице дневника. Но поезд остановился, я зашла, а мест не было. Я так и не записала эту цитату. Не могу вспомнить, откуда она. Но она все время играет у меня в голове, повторяясь, как строчка из песни, как рефрен стихотворения. «Ты покончила с безнадежностью».
Ты покончила, ты покончила, ты покончила с безнадежностью.
Прошлой ночью Патрик пришел, когда я смотрела фильм, который мне рекомендовала Ингрид следующим образом: это дерьмовый ремейк фильма, который был дерьмовым с самого начала. Я сказала ему, что мы можем выключить его.
Он сел и сказал, что, поскольку фильм основан на реальных событиях, я, конечно же, хочу досмотреть его до конца ради тех слов, которые всплывут перед титрами. Кто-то умер в восемьдесят три года. Картина так и не была найдена.
Он сказал:
– То, как все заканчивается, – твоя любимая часть. К тому же я слишком устал, чтобы разговаривать.
Я начала разговаривать.
Он сказал:
– Правда, Марта. Я слишком устал, чтобы разговаривать, – и закрыл глаза.
* * *
Вот так все и заканчивается.
* * *
Несколько недель назад я отвела отца в книжный магазин в Мэрилибоне, чтобы показать витрину. Он долго стоял на краю тротуара и смотрел на нее с выражением человека, который не может понять, на что именно смотрит.
Он теперь Инстаграм-поэт Фергюс Рассел. У него миллион подписчиков. Книга, которой посвящено целое окно витрины, представляет собой антологию его стихов, собравших больше всего лайков. Прочитав одну из первых рецензий, моя мать сказала: «Наконец-то, Фергюс, около твоего имени тоже появился определенный артикль the». Он ответил, что у прилагательного «грядущий» должна быть глагольная форма совершенного вида. «Антология, которая оставалась грядущей пятьдесят один год, наконец сгрядилась».
Пока мы стояли возле магазина, пошел дождь, он шел все сильнее и сильнее, но отец как будто не замечал его. Когда я увидела, что вода, выплеснувшись из сточной канавы, заливается ему в ботинки, я заставила его пройти со мной внутрь, чтобы поискать менеджера.
Они обменялись рукопожатием, и мой отец спросил, можно ли ему подписать немного экземпляров – хотя ничего страшного, если ему не разрешат этого сделать.
Он предложил показать свои водительские права, чтобы доказать, что он действительно Фергюс Рассел. Менеджер похлопал себя по карманам в поисках ручки и сказал, что все в порядке: на задней обложке есть фотография. Он сказал моему отцу, что его книга продается быстрее всех, с тех пор как рухнул рынок книг-раскрасок для взрослых.
Через неделю после публикации позвонил редактор моего отца и сказал, что, по предварительным данным, в первый же день было продано триста тридцать четыре книги – неслыханно для поэзии, – и это только в книжных магазинах в центре Лондона.
Уинсом устроила ужин в Белгравии в его честь. Все вернулись. Это был первый раз, когда мы собрались все вместе с тех пор, как мы с Патриком расстались. Семья вела себя с нами так, словно мы только что обручились. Ингрид сказала, что нам нужно воспользоваться этим по максимуму и составить список дорогих подарков.
Пока все рассаживались, Уинсом послала меня за чем-то в кабинет Роуленда. Дверь огромного шкафа позади его стола была приоткрыта. Внутри были сложены десятки копий книги моего отца: некоторые из них были развернуты, другие все еще лежали в пластиковых и бумажных пакетах книжных магазинов центрального Лондона. Я открыла другие шкафы. Они были заполнены тем же. Я тихо закрыла их и вышла из комнаты, презирая Роуленда за то, что он купил триста тридцать четыре книги моего отца, просто чтобы подшутить над ним.
Когда я вернулась в столовую, Роуленд ругал Оливера за чрезмерное количество соуса на тарелке. Слушая его, я поняла, что лишь доброта могла заставить моего дядю переезжать на своем «Ублюдомобиле» от книжного к книжному, скупая все до одной книги с их складов, хотя он ненавидел тратить деньги так сильно, что его мыло превратилось в теоретическую концепцию. Когда я протискивалась за его стулом к своему, Роуленд повернулся к моему отцу, сидящему с другой стороны, и громко заявил, что, насколько ему известно, если нет рифмы – это не поэзия, так что он на такое ни черта не купится. Я похлопала его по плечу. Он меня проигнорировал.
Я никому не рассказала о том, что видела, кроме Патрика, уже потом. Как только книга начала продаваться тысячами экземпляров, я поняла, что ее больше не может покупать один лишь Роуленд. Моему отцу потребовалось полчаса, чтобы подписать копии с витрины и стопку на главном столике в книжном. Менеджер наклеил стикеры «Первое издание с автографом» на обложки, прежде чем сложить книги обратно, а затем достал телефон, чтобы сделать фото. Пока он выстраивал кадр, отец отошел в сторону. Менеджер сделал ему знак вернуться.
– Ах да, точно, – сказал мой отец. – Вместе со мной, – а затем смущенно: – Не могли бы вы еще сфотографировать меня с дочерью?
После этого мы пошли под зонтиком отца по Мэрилибон-Хай-стрит в сторону Оксфорд-стрит. Он спросил меня, есть ли у меня какие-нибудь планы, и, когда я сказала, что нет, он сказал, что хотел бы купить мне мороженое. Поскольку вид взрослого, поедающего мороженое в общественном месте, всегда наполнял меня необъяснимой печалью и до сих пор наполняет, я сказала, что позволю ему сделать это, только если это будет происходить в помещении.
Чуть дальше мы нашли кафе и сели у окна. Подошел официант, поставил перед нами металлические миски с мороженым и снова ушел.
– Это одно из мороженых, за которые я не мог заплатить сам, пока ты росла, – сказал отец, а затем, когда я не нашла что ответить, сменил тему на то, каково было увидеть свою книгу в магазине.
В конце он сказал:
– Теперь твоя очередь. Твоя книга на витрине.
Мое мороженое успело растаять и капнуло с ложки, когда я поднимала ее. Я провела пальцем по лужице и сказала:
– Сборник смешных статей про еду Марты Рассел Фрил.
Отец сказал, что я очень смешная и что я ошибаюсь на этот счет.
– Почему ты остался с ней? – Я не хотела спрашивать, но пока он ставил автографы, я перечитала его стихи. Они все были о моей матери. Я не понимала, как его страсть к ней, вплетенная в каждую строчку, пережила их брак. То, как она душила его, его Изгнания. – Или, – добавила я, – почему ты всегда возвращался?
Отец слегка пожал плечами:
– К сожалению, я любил ее.
На улице мы попрощались. Отец пошел в другую сторону и заставил меня взять зонт. Зонт сломался, когда я его раскрыла, и, заталкивая клубок погнутых спиц в урну, я увидела, как в нескольких футах от того места, где я стояла, из магазина вышел Роберт.
В одной руке у него была газета, и он держал ее над головой, пока мчался через перекресток к остановившемуся на другой стороне такси.
Он увидел меня, когда открывал дверь, и остановился, словно в следующий момент мог бы узнать женщину на другой стороне улицы, которая выглядела так, будто собиралась помахать, но не помахала. Он все еще держал газету и махнул ею в дружелюбном жесте, прежде чем нырнуть в такси. Не знаю, правда ли он узнал меня или сделал это для перестраховки. Такси уехало, а я двинулась дальше. Ностос, альгос. Я так и не вернулась к нему после первого визита. В последующие месяцы я записывалась десятки раз и всегда отменяла запись за день до консультации. В последний раз, когда я позвонила в его кабинет, администратор сказала мне, что у меня в карте так много штрафов за позднюю отмену, что это будет один из очень редких случаев, когда она не сможет позволить мне записаться на очередную встречу, пока я не оплачу их все.
Я до сих пор иногда хочу с ним увидеться, но знаю, что не увижусь, потому что сказать мне больше нечего. И в «Неожиданностях Марты» никогда не будет 540,5 фунта стерлингов, – а даже если бы они были, я беспокоюсь, что, будучи экспертом в человеческом разуме, он сможет понять по языку моего тела, что из 820 просмотров его обращения к Всемирной психиатрической ассоциации в 2017 году на «Ютьюбе» 59 были моими.
Он выступал на тему ____________________. Конференция состоялась вскоре после нашего знакомства. Когда я впервые обнаружила ее, я надеялась, а теперь просто хотела бы знать: являюсь ли я той красноречивой молодой женщиной с классическими симптомами, которую он называет «пациентка М».
* * *
Ингрид родила. Ребенок опоздал на две недели, был огромен и выходил неправильной стороной. Вечером мы с Патриком отправились вместе с моими родителями увидеться с Ингрид. Во время родов потребовались щипцы и, как она выразилась, та штука типа вантуза и гребаная эпизиотомия: доктор, который ее делал, типа, попытался запереть дверь конюшни после того, как оттуда вырвалась лошадь. Она подозревала, что он плохо справился со швами, и поэтому решила отныне полностью отстраниться от этой области своего тела – с тех пор она называла ее Багиназавром Рвексом.
Когда мы приехали, Уинсом уже была там – одна, потому что Роуленд отправился на поиски бесплатной парковки, а значит, видимо, он вряд ли вернется. Она стояла, ополаскивая зеленый виноград под высоким краном над умывальником, делая вид, что не слышит ничего из того, что говорит моя сестра. Потом Хэмиш спросил Патрика, насколько часто в наши дни специалисты УЗИ неправильно определяют пол ребенка. Ингрид всем говорила, что будет мальчик.
Патрик сказал, что такое бывает нечасто, особенно при многократных УЗИ.
– У меня не было многократных УЗИ. – Она отвлеклась от того, что пыталась сделать с лямкой своего лифчика, и сказала: – Никакой магии, когда в кабинете с тобой трое пацанов, которые ломают оборудование.
Патрик сказал:
– И даже в этом случае…
– И мне не говорили, что опять будет мальчик, – добавила Ингрид. – Я и не спрашивала. Просто предположила.
Хэмиш никак не отреагировал на это, только коротко ахнул. Затем, собравшись с силами, сказал:
– В любом случае надо выбрать для нее имя, пока мы все здесь.
Ингрид посмотрела на Уинсом, которая к тому времени разломала большую гроздь винограда на множество маленьких и раскладывала их в хрустальной чаше, которую принесла из дома.
– Я хотела бы назвать ее Уинни. – И обратилась к Хэмишу: – Хорошо?
Он назвал полное имя дочери. Моя мать стояла у кроватки, разглаживая складки на одеяле. Хэмиш спросил:
– Что думаете, Силия?
Она ответила, что имя идеальное.
– В этой жизни нам нужно как можно больше девочек Уинни.
Я взглянула на свою тетю и увидела, как она достала из рукава салфетку и встала спиной ко всей комнате, чтобы незаметно промокнуть глаза.
– Вот только, – сказала Ингрид, – Уинни Марта звучит странно. Давай просто не будем давать второе имя. – И мне: – Но я люблю тебя.
* * *
Я извинилась перед Уинсом за вазу. Я позвонила ей первой: прочитав письмо матери и начав разбираться со своими преступлениями, я позволила себе сначала обратиться к самому мелкому или к одному из самых мелких. Я спросила, можно ли мне зайти повидаться с ней, и в тот же день она пригласила меня к себе в сад, где был накрыт стол для послеобеденного чая.
Несмотря на то что на Рождество Уинсом чуть не расплакалась, когда я сказала ей в коридоре, что не хочу брать вазу, она сказала, что ничего не помнит об этом инциденте, совершенно ничего, и погладила меня по лицу. Я спросила, может ли она все-таки простить меня.
– Забытое значит прощенное, Марта. Не могу вспомнить, кто это сказал или где я это прочитала, но если бы у меня был девиз, то это был бы он. Забытое значит прощенное.
Я сказала, что это Ф. Скотт Фицджеральд. Тот, кто вел аккаунт @ежедневные_цитаты_писателей, тогда ушел в отрыв.
Уинсом предложила мне печенье и спросила, нет ли у меня планов на праздники.
– Как ты так долго терпишь мою мать?
Она сказала:
– А, точно. – А затем: – Полагаю, потому что я всегда помнила, какой она была до смерти нашей матери, и я любила ее достаточно сильно, чтобы терпеть.
– У тебя когда-нибудь возникало желание просто отказаться от нее?
– Думаю, ежедневно. Но ты забываешь, Марта, я тогда была взрослой, а она – ребенком. Я знала, кем ей суждено было стать. То есть кем бы она стала, если бы наша мать не умерла или, может быть, если бы у нас в принципе была другая мать. Я хотела бы заявить, что сделала все возможное, но я не стала ее адекватной заменой.
Я согласилась на еще одну чашку чая. Глядя, как она его наливает, я сказала, что не могу представить, насколько ей пришлось тяжело. Уинсом ответила: «Да ничего», и я решила, что однажды спрошу ее об этом, но не сейчас, потому что в этих двух словах было больше печали, чем каждая из нас могла вынести, сидя за столиком в саду и попивая послеобеденный чай.
– Забытое значит прощенное.
По какой-то причине Уинсом повторила эти слова снова. Я повторила их за ней:
– Забытое значит прощенное.
– Верно. Это трудно, но возможно. Если ты не будешь, Марта, я бы доела последнее печенье.
* * *
Даже с четырьмя детьми младше гребаных девяти лет Ингрид осталась Ингрид. К каждому сообщению, которое она отправила с момента рождения Уинни, прикреплена гифка под названием «Грустный Уилл Феррелл». Он сидит в кожаном кресле, которое вибрирует на максимальной мощности, пытается пить вино и плачет, когда оно выплескивается из бокала и стекает по его подбородку. Это она, метафорически. Это никогда не перестанет быть забавным.
Мы с Патриком покинули больницу после того, как прибыли Оливер и Джессамин с очередным Рори, за которого она собралась замуж. Николас сейчас в Америке, работает на специальной ферме.
Мои родители хотели, чтобы мы поехали поужинать с ними на Голдхок-роуд. Там мать попросила меня зайти к ней в студию, потому что у нее есть кое-что, что она хотела бы мне заранее показать.
Я сказала:
– Мне можно в студию? Пожара же нет.
Она взмахнула рукой, отказываясь поддаваться насмешкам, и, когда мы пересекли сад, придержала дверь и впустила меня внутрь. Ощущение того, что я нахожусь там, куда мне настойчиво запрещали входить большую часть жизни, все еще было странным. Я села на ящик в углу. Он был покрыт комками чего-то белого.
Посреди комнаты, скрытый под грязным полотном ткани, стоял какой-то объект, своей верхушкой он касался потолка. Мать подошла и встала рядом, скрестив руки на груди и обхватив локти ладонями так, что показалась взволнованной.
Она кашлянула и сказала:
– Марта. Я знаю, вы с сестрой высмеиваете мое переосмысление предметов, но все, что я пыталась сделать, все эти годы, – это взять мусор и превратить его во что-то прекрасное и намного более сильное, чем раньше. Извини, но это чертова метафора всей жизни. – Она повернулась и сдернула ткань. – Тебе необязательно должно понравиться.
Мои легкие сжались. Это была полая фигура, сплетенная, как клетка, из проволоки и чего-то похожего на обломки старого телефона. Моя мать расплавила и залила медью ее голову и плечи. Медь капала вниз, внутрь туловища, текла по сердцу, которое каким-то образом зависло в пустоте и тускло светилось в свете лампочек. Она сделала меня восьми футов ростом, прекрасной и намного более сильной, чем раньше. Я сказала, что метафора меня устраивает. И прежде чем мы вышли из сарая, я сказала, что она была права – в том, что она говорила по телефону и в своем письме. Я была любима каждый день своей взрослой жизни. Я была невыносима, но никогда – нелюбима. Я чувствовала себя одинокой, но никогда одинокой не была, и мне простили непростительные поступки, которые я совершила.
Не могу сказать, что простила то, что сделали со мной, но не потому, что на самом деле не простила. Просто, как говорит Ингрид – и это правда: люди, которые вещают о том, что они простили других, звучат как говнюки.
* * *
Скульптура моей матери слишком велика, чтобы стоять в доме. Предположительно, ко мне принюхиваются на предмет будущего в галерее Тейт.
* * *
Мы с Патриком не живем вместе. В тот же день, когда мы попрощались друг с другом в коридоре, окруженные собственной мебелью, Патрик появился на Голдхок-роуд и сказал, когда мы оба стояли у дома, что хочет, чтобы я вернулась в квартиру.
Я бросилась вперед, ожидая, что он меня обнимет, но он этого не сделал, и я отдернула руки.
Он извинился.
– Я имел в виду, я буду жить где-то еще.
Я спросила, что в таком случае он предлагает, он что, хочет меня в арендаторы?
– Нет, Марта. Я просто говорю, что если мы собираемся попробовать, мне кажется, нам следует быть осторожными. Двум людям, которые разрушили жизнь друг друга, не стоит получать второй шанс это сделать. Но пока мы пытаемся…
– Пожалуйста, не говори, что мы «пытаемся все наладить».
– Отлично. Что бы мы ни пытались сделать, пока мы это делаем, я не хочу, чтобы тебе приходилось жить со своими родителями.
Я сказала, что его идея странная.
– Но ладно.
Я зашла в дом, взяла свои вещи, и Патрик отвез меня домой. Уинсом пригласила его остаться в Белгравии, но он снял студию. Она не депрессивная, в двух улицах отсюда, в Клэпхэме, и большую часть времени он проводит у меня. Мы говорим о разных вещах: получится ли починить петлю на дверце посудомоечной машины или как два человека, которые разрушили жизнь друг друга, снова могут быть вместе.
Когда люди узнают, что ты на какое-то время расходилась с супругом, а потом вы снова сошлись, они склоняют голову набок и говорят: «Разумеется, в глубине души ты никогда не переставала любить его». Но я перестала. Я знаю, что перестала. Легче сказать: «Да, конечно, вы правы», – потому что слишком сложно объяснить им, что можно остановиться и начать заново с нуля, что можно полюбить одного и того же человека дважды.
* * *
Патрик проснулся, когда ремейк дерьмового фильма закончился, и начал искать свою обувь. Я не хотела, чтобы он уходил. Я сказала:
– Хочешь посмотреть со мной «Битву пекарей»?
Мы посмотрели ту серию с запеченной «Аляской». Он ее не видел.
В конце я сказала ему, что Ингрид до сих пор думает, что диверсантка специально вытащила торт из холодильника. Патрик возразил, что это невозможно. Он добавил:
– Она совершила эту ошибку случайно, ведь там на них оказывают чрезмерное давление.
Я улыбнулась ему – человеку, который может целый день работать в реанимации, а затем охарактеризовать давление на участницу «Недели десертов» как чрезмерное. Он спросил меня, что я думаю. Я сказала, что раньше сомневалась, но теперь понимаю, что в этом нет ничьей вины.
Мы попрощались друг с другом в коридоре, он поцеловал меня в макушку и сказал, что вернется завтра. Я пошла спать. Я все еще думаю, что это странно. Бывают дни, когда я не могу этого вынести, дни, когда он говорит, что будто ничего не изменилось, и дни, когда нам обоим кажется, что потеряно так много, что уже не исправить. Но мы вместе, как говорит Патрик, в добавленное время – время, на которое мы не имеем права, – и поэтому мы благодарны. Он стал называть студию отелем «Олимпия».
У меня нет ребенка. Нет Флоры Фрил. Мне сорок один.
Может, ее не будет никогда, но у меня есть надежда, и в любом случае – Патрик всегда рядом.
Цитаты других авторов, использованные в тексте
Конец моей истории лежит в ее начале.
Ральф Эллисон. Невидимка
Я и закурил очередную сигарету. За исключением особо оговоренных случаев, я всегда курю очередную сигарету.
Мартин Эмис. Деньги
…точно не знаю, а вообще мне нравится, когда вокруг все тихо и спокойно и не надо ничего делать, а можно гулять на природе и смеяться над тем, что другим вовсе не кажется смешным, и чтобы меня не заставляли высказывать свое мнение (например, о любви и всяких особенных вещах).
Стелла Гиббонс. Неуютная ферма
А великое откровение не приходит. Великое откровение, наверное, и не может прийти. Оно вместо себя высылает маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме; как тогда, например.
Вирджиния Вулф. На маяк
О постыдном обычно бывает интересно читать.
Ф. Скотт Фицджеральд. Последний магнат
Кремация оказалась не хуже Рождества в кругу семьи.
Джулиан Барнс. Одна история
Ты покончила с безнадежностью.
Макс Портер. Grief is the Thing with Feathers
Забытое значит прощенное.
Ф. Скотт Фицджеральд. Крушение
Атакуй день.
Архиепископ Кентерберийский Джастин Уэлби. BBC Desert Island Discs, 21 декабря 2014
Женщина, которая лежит в затемненной студии и думает о своем разводе на 192 страницах.
Джин Рис. Доброе утро, полночь
Примечание к тексту
Медицинские симптомы, описанные в романе, не соответствуют подлинному психическому заболеванию. Описание лечения, лекарств и советов врачей полностью вымышлено.
Благодарности
Кэтрин. И Джеймс. Либби, Белинде.
И сотрудникам, и фрилансерам из «Харпер Коллинз» Кери, Клэр и Бену.
Фионе, Энджи, Кейт, семье Хюбшер, Лорел и Виктории. Клементине и Беатрикс. Эндрю.
Спасибо.
И моей тете Дженни, у которой я проводила Рождество, когда росла.