Служба в компании Оптовика изначально не была мечтой жизни Ганнибала, но зато после окончания трудового дня он мог заниматься всем, что его душеньке угодно. А угодно ей было создать дом, который стал бы желанным приютом для художников и поэтов. Оказалось, однако, что залучить людей богемы на Палермскую достаточно сложно, если хозяин его сам к этой богеме не принадлежит. Ни один из старых друзей Ганнибала по школе Боргердюдсколе не одобрил ни его выбор жены, ни место жительства. Амагер? Фи, неужто ничего лучше не нашел?

Варинька пыталась приглашать домой некоторых новых знакомцев. Сергей, Иван и Ивонна – вся троица из Петрограда – представляли собой небольшую, но очень сплоченную компашку, с которой Варинька свела знакомство на собачьих бегах. Дед дождаться не мог встречи с друзьями Вариньки. Он так истосковался по разговорам с настоящими русскими о Рахманинове и Пушкине. И к тому же эти русские – из того города, где они с Варинькой поженились. Ганнибал положил на комод свой словарь, чтобы иметь возможность следить за всеми деталями беседы.

Он сердечно поздоровался с гостями, предложил им шампанского и поставил на граммофон пластинку с музыкой Чайковского, чтобы гости чувствовали себя как дома.

Ивонна говорила громко и в основном по-русски, так как почти не знала датского. Она довольно скоро подошла к граммофону и выключила эту жалобную музыку.

Нет ли у Ганнибала какой-нибудь польки или песен под гармонь? Никто из троицы не пожелал беседовать о Пушкине, зато всех троих захватил разговор о собачьих бегах и шансах того или иного участника. И о крупных выигрышах, если повезет угадать победителя. Весь вечер гости донимали Ганнибала одним-единственным вопросом, есть ли у него еще выпить, и ничем иным не интересовались, так что деду было трудно скрыть свое разочарование. Иван сидел, положив ноги в ботинках на стол. Он залил за воротник слишком много армянского коньяку, после чего ему приспичило потанцевать, но он поскользнулся на ковре и рухнул на пол. Ганнибал пытался помочь ему подняться, но Иван решил, что его неправильно поняли и набросился на хозяина дома с кулаками. Дед был глубоко потрясен таким хамским поведением, и Вариньке пришлось выставить гостей вон. Отношений с новыми друзьями она, правда, не прекратила, но после того случая встречалась с ними только на собачьих бегах или же днем, когда дед находился на работе.



Очень скоро в доме перестали бывать гости, мечта о круге общих друзей померкла. И тогда Ганнибал занялся собой и Варинькой. Он одну за другой дарил супруге книги русских классиков: «Войну и мир», «Братьев Карамазовых» и «Идиота». Дед тосковал по их петроградскому кафе. Ему представлялось, что тогда они с Варинькой всю ночь проговорили о русской литературе.

Потом он стал выписывать на дом коллекционные издания на русском. Может, Варинька станет читать их ему по вечерам в постели? А как насчет ее любимой с детства «Анны Карениной», которую она привезла с собой в вещевом мешке? Ее-то, он точно знал, она любила. Может, они вместе переведут этот роман, когда получше выучат родной язык друг друга? И смогут постичь глубины толстовского замысла?

Но сколько бы ни громоздилось на полу романов, нож для разрезания страниц так и лежал нетронутым на ночном столике.

– Может быть, нам съездить в Мадрид и поучиться танцевать танго? Или отправиться морем в Петроград и снова пережить первые дни нашего знакомства? – предлагал дед.

Но нйет! Похоже, ни Россия, ни русская литература больше не вызывали в Вариньке былого интереса.

«К чему все эти слова и копание в прошлом, когда у меня есть бурное НАСТОЯЩЕЕ на собачьих бегах?» — так, наверное, думала она.

Шли годы, круг их общения совсем сузился. И дед с Варинькой очутились каждый в своем мирке. Обладая опытом распиленной дамы, умевшей находиться в разных отсеках одновременно, Варинька оказалась гораздо лучше подготовленной к такой жизни, нежели дед. Ганнибал возложил все свое томление на алтарь теории бессмертия души. Он стал посещать оккультные мероприятия, отчаянно надеясь, что кто-то все же обладает полным знанием. Что на самом деле существуют и смысл жизни, и судьба, просто ты сам не всегда можешь прозреть их. Несколько раз в неделю он захаживал к знаменитым парапсихологам и спиритуалистам по всему Копенгагену. Но сколько бы он ни тщился, сколько бы ни упражнялся, ему так и не удалось прочитать хотя бы одну-единственную мысль своей супруги.

В одна тысяча девятьсот тридцать шестом году дед полностью отчаялся правильно сложить все части своей возлюбленной, на которые она была в свое время распилена. От одиночества страдала не только душа, но и плоть его, и потому он завел интрижку с медиумом Анной Меллони Расмуссен[45]. Так, во всяком случае, утверждает Варинька. У меня есть сомнения на сей счет, но если это правда, то я с радостью прощаю деду минутную слабость, проявленную после шестнадцати лет безуспешных попыток пробиться к сердцу собственной жены и наладить с нею духовный контакт.

Дело происходило в годы расцвета спиритизма, а Меллони из района Нёрребро была известна всей стране своими эксцентрическими сеансами. Она заставляла столы парить в воздухе и с помощью постукиваний получала известия от трехтысячелетнего египетского врача по имени Лазарус, который принадлежал к той, другой стороне. Снизу к тому же доносилась зажигательная музыка, и все присутствующие на месте посвящались в новую веру. В том числе и дед.

Впоследствии професор Плум тайком заснял один из сеансов Анны на камеру и выяснил, что музыку воспроизводила сама медиум на спрятанной под столом цитре благодаря достойной классного эквилибриста мастерской работе ног. Сама же она кончила тем, что стала героиней одной из написанных специально для ревю песенок Ливы Веель[46].

Однако уже в тридцать шестом году Варинька заподозрила неладное. Она с таким азартом поносила спиритические сеансы, что дед в конце концов был вынужден выбросить на ринг белое полотенце. Вариньку раздражало, что ее собственная четырнадцатилетняя дочь Ева предсказывала события, которые, по ее словам, привиделись ей во сне. Жертва моды. Нет, с этой чушью пора заканчивать.

– Между небом и землей? Шли бы они все в жопу! Надо же такую хреновину придумать!

Потом она закуривала женскую сигарку и шла заваривать очередной чайник знаменитого русского дегтярного напитка – чифиря.



Все детство я обжигаю язык об этот наркотический чай из самовара, но плакать при Вареньке не решаюсь. Да и не приносит плач никакой выгоды. И потому слезы мои таятся под веками и давят на мою гордость, а губы трескаются, точно грецкий орех.

– Соберись! – говорит Варинька.

Жирная треска извивается и бьет хвостом, безуспешно пытаясь выбраться со сковородки. Еда эта, с огромными и отвратительными рыбьими костями, внушает ужас.

Варинька упорствует в своем пристрастии к костям. Во всех видах. Она их вообще не вынимает – ни из рыбы, ни из языка своего.

– Не болтай за едой, Эстер.

Стоит Ольге поцеловать ее в щеку, тотчас же следует отпор:

– Прекрати лизаться.

Памятуя сие изречение, сестра моя всегда облизывает человеку лицо, чтобы выказать свое восхищение. Ольга, точно лосось, плывет против течения просто из чувства противоречия.

– Лосось своим хвостом создает турбулентность и использует встречную волну для того, чтобы торпедой проскользнуть выше по речке, – уточняет Филиппа из своего угла.



Когда родители наши в отъезде, правила жизни устанавливает Варинька:

– Так, зачем вам сегодня в школу?! Мне как раз трех партнеров для карт не хватает!

И бабушка моя разделывает нас под орех в русского дурака. После карт на столе появляется «Матадор»[47]. И в мгновение ока Варинька становится обладателем самых дорогих участков земли, а кончается дело тем, что она платит нам реальные деньги, чтобы ее автомобили могли разъезжать по всей доске и подвозить ее к самым шикарным отелям, каковыми она владеет. И все это для того, чтобы атмосфера праздника не улетучилась.

Филиппа вообще-то с бо́льшим удовольствием отправилась бы на урок физики в гимназию, куда она только что поступила, но и старшая моя сестра не смеет перечить бабуле.

Кое-что о мужчинах

Лилии для Греты поступают прямиком с кладбища. «Зачем свежим цветам пропадать, тем более что никто их не хватится». Так, наверное, рассуждает он, этот Могильщик. Надо только содрать шелковую ленточку, обвивающую стебли, и всё – цветочки как новенькие.

– Уж сколько раз он преподносил ей букеты с надписью «Покойся с миром» на траурной ленте, – сухо замечает Йохан.

– Женщины тащатся от цветов, – объясняет Могильщик. – Но будь осторожен! Не забывай, что у них в глазах мебеля так и мелькают.

В один из тех редких моментов, когда у Могильщика, который знает, что путь к сердцу Греты лежит через любовь к детям, миролюбивое настроение, Йохан получает в подарок аквариум с гуппи. Аквариум крепче других вещей связывает мальчика с его возлюбленной Несси из Шотландии.

Он живет этими рыбками, но через равные промежутки времени их стая уполовинивается. В чем причина, долгое время остается загадкой. Йохана мучают кошмары, он подозревает, что это отец вылавливает по ночам гуппи из аквариума и хоронит их в маленьких могилках на кладбище вместе с прожорливыми зубными протезами.

Но как-то утром Йохан застает младшую сестренку в ванной с рыбками в руках.

– Их надо выпустить в море, здесь у них ушки болят, – шепчет она, пока Могильщик гоняет Грету по дому.

Дескать, опять у нее яйца не всмятку, а вкрутую получились и кофе жидковат.

Йохан не успевает помешать Вибеке выпустить гуппи в умывальник. Правда, несколько рыбок остаются в раковине, и теперь отсвечивают в ней всеми цветами радуги.

– Я нашла для них аварийный выход через канализацию, – объясняет она Йохану. Он глубоко вздыхает, но, жалея сестренку, не собирается ругать ее.

Вибеке дарует гуппи свободу в Эресунне, где они, по ее мнению, смогут хоть немного насладиться плаванием на спине. Ну а если рыбки подохнут по пути, они, по крайней мере, найдут место последнего упокоения в море и под открытым небом. Любые уловки оправданны, лишь бы только не слышать дома этих криков, считает Вибеке.

Когда у Могильщика меняется настроение, Йохан берет сторону матери. А такое безнаказанно не проходит.

– Оставь ее в покое, – настойчивым голосом говорит Йохан.

Могильщик долго и без единого слова смотрит на сына. И держит взгляд, пока Йохан не опускает глаза. Молчание – самое страшное оружие.

Следующим утром аквариум с гуппи и зеленой сеткой исчезает из дома. Остается только корм для рыбок. Всю неделю Йохан отказывается от еды.



Конец октября, ночь сняла свои бархатные перчатки. Дождь оставляет капли на стеклах, а наш квартал оккупируют чайки. Они вновь обрели наглую уверенность в себе и, словно банда рокеров, преследуют меня на всем долгом пути по Амагерскому пляжу и парку. На огромном грязно-зеленого цвета небе отражаются темно-фиолетовые тени стоящих напротив зданий, но, по-видимому, лишь я одна могу оценить этот факт по достоинству. Великий колорист нашего рода.

Мимо наших окон плетется в болтающихся на ней брюках девушка, прозванная Ходячим скелетом. Она уже взрослая, но живет по-прежнему дома с родителями. Вот и сейчас мать ее сопровождает.

– Говорят, она весит всего тридцать девять кило, – замечает мать моя из-за занавески.

Мы смотрим им вслед в наступающих сумерках. До той поры никто из нас не слыхивал о расстройствах пищевого поведения, ну разве только если кто-то внезапно позвонит в разгар поедания свиной отбивной.

Через неделю Мясникова Лили утверждает, будто видела, как осенний штормовой ветер подхватил Ходячего скелета на пляже и унес ее далеко-далеко. Вскоре мать девушки выходит на прогулку одна. И никто не решается спросить, куда подевалась ее дочка.

Мать моя постоянно тревожится о здоровье Филиппы.

– Не забудь надеть теплую кофту и сапоги.

Заходя в гости к соседям, мы теперь чаще всего обретаемся в комнате Йохана, если, конечно, Могильщик отправился в город. Старшая моя сестра обнаруживает, что Грета выписывает Det Bedste. Сегодня Филиппа поплелась вместе с нами и теперь сидит, углубившись в чтение журнала. Вдруг она натыкается на рекламу бинокля для чтения чужих мыслей. Его можно заказать по почте за двадцать пять крон. Старшая моя сестра сомневается, что такое возможно, но Ольга настроена оптимистично.

– Может, купим?

– Купить-то можно, только зачем он нам нужен? – вопрошаю я, после чего на некоторое время устанавливается тишина.

– Мы тогда узнаем, что задумал мой отец, – шепчет Вибеке.

– Точно, – кивает Йохан. – Можно будет успеть смыться из дома до того, как он впадет в бешенство.

В морозно-синих глазах на миг появляется свет.

При таком раскладе мы не имеем права оставаться в стороне от предприятия. Мы с Ольгой вкладываем наши карманные деньги. Отец Йохана и Вибеке сроду не давал им ни эре, но Грета выделяет несколько монет из банки, где хранятся деньги на хозяйственные нужды, хотя и не подозревает, для какой цели нам понадобились средства. Даже Филиппа обещает, что вложится в следующий раз. Что, как мы знаем, весьма сомнительно. От старшей моей сестры даже мармеладки в подарок не дождешься. Мы отправляем заполненный купон по почте и принимаемся с нетерпением ждать. Бинокля мы так и не дождемся, и по прошествии нескольких месяцев будем вспоминать об этом как о первом в жизни обманутом ожидании.



Когда у Могильщика совсем уж черно на душе, Йохан и Вибеке скрываются от его гнева у нас. Большей частью они смотрят телик у Вариньки, которая всегда на удивление нежна с Гретиными детьми. Из всех жителей Палермской улицы первый телевизор появился у Вариньки. Она смотрит бокс и оживленно комментирует бои. В тот год проходят Олимпийские игры в Токио. К сожалению, датский легковес Бёрге Крог в первом же бою проигрывает филиппинцу Родольфо Арпону.

– Слабак! Фставай! Давай, фставай! Слабак! Вставай! Давай, вставай!

По воскресеньям по ящику крутят комедийные фильмы братьев Маркс. Насколько мне помнится, чуть ли не каждую неделю. Я завороженно смотрю на изъясняющегося только жестами и мимикой Харпо[48], да-да, того, с тюленем на пиджаке и лодочным рожком в рукаве. Он из тех, кто всегда ошарашивает.

– За такого я бы когда-нибудь вышла замуж. С ним я уж точно не заскучаю, – шепчу я на ухо Ольге.

Сестра моя морщит лоб: ее требования к внешности суженого посерьезнее моих будут.

– Ладно, тогда надо соединить Харпо и Граучо[49]. Вот это было бы само совершенство, – соглашаюсь я.

Ольга кивает.

Так же, как Варинька, она уважает лишь тех, кто горазд на быструю ответную реплику и никогда ни с чем не примиряется.

Вообще мне как-то легче стало на душе, когда выяснилось, что нам не суждено обрести читающий чужие мысли бинокль. Мне, может, вообще не хочется знать, о чем думают другие люди. Лучше уж мечтать об этом или просто поражаться.

Варинька тоже фанатеет от Граучо Маркса.

– Когда я в последний раз видел такое же лицо, как у вас, оно плавало в формалине, – заявляет Граучо.

Шутка так нравится мне, что я буквально писаю кипятком. Тем временем Филиппа записывает слово формалин в свой новый блокнот. Она первой из нашего рода поступила в гимназию. Физико-математическое направление будто специально создано для ее мозгов. Между тем Йохан липнет к Ольге – над чем-то они там хихикают.

Когда Варинька не в духе, нам предъявляется знаменитый ее пеликаний взор. Сперва выдвигается вперед нижняя губа-клюв, потом губы надуваются и выворачиваются в стороны. Наконец она поворачивает голову и пригвождает тебя взглядом, причем веки ее начинают подниматься и опускаться, точно уставшие жалюзи, которые все повидали на своем веку. Разных дураков она повидала за свою долгую жизнь и вот – черт побери! – еще один. Бошедурйе!

Папа кормит в голубятне новый выводок почтарей, а потом выпускает их ненадолго полетать над кварталом, чтобы те могли размять крылья. Раз в месяц папа все так же обменивается весточками со Свеном, их, как и раньше, доставляют голуби. Крылатая почтовая связь между Амагером и шведским архипелагом по-прежнему существует. Двое друзей никогда не звонят друг другу по телефону, за них говорят голуби.

Я люблю сидеть с отцом в саду. Мы почти совсем не разговариваем. Я рисую в альбоме новых попавших в беду животных, которых сама же и притащила в дом. И на каждом рисунке в том или ином месте изображаю большие папины руки. А на втором этаже в доме мать моя лежит на диване и дремлет под звуки Mambo № 8. Я уже много раз рисовала ее, и довольно часто – в горизонтальном положении, в каком она находится и сейчас. На других рисунках она отплясывает, не касаясь ногами земли. Но пока что мне не удалось передать этот испускаемый ею особый фиолетово-синий свет.

– Сегодня катаетесь только по Амагеру! Никаких там Вальбю или окрестностей! – говорит она из-под приобретенной в «Магазине» косметической маски, затягиваясь всегдашним своим «Пэлл Мэллом». Сигарету она берет из выемки пепельницы – и грациозно подносит ко рту. – Вы меня поняли?

Через два часа разносятся слухи, что на газовом заводе в Вальбю произошел взрыв. Погибли трое рабочих, а в радиусе пяти километров в особняках и многоэтажных домах выбило окна.

* * *

Когда нам исполнилось четырнадцать, сестра моя добралась до древнегреческих трагедий. Мифов о Кассандре, предсказаниям которой никто не верил, и вылупившейся из лебединого яйца Елене Прекрасной, благодаря красоте которой в море вышла тысяча кораблей. То есть историй из книг, обнаруженных Ольгой на пыльных полках деда. Подробно изучены были и стихотворения Эмиля Ореструпа из сборника[50] 1838 года. Со страниц, на которых были напечатаны эти манящие и бередящие душу строки, так и веяло эротическим жаром. Приправленным ощущением приближающейся смерти.

– Какого черта! – негодует Ольга. – Ты представляешь, Йохан Людвиг Хейберг[51] разнес сборник в пух и прах. «Единственное содержание этих стихов есть неприкрытая похоть», – это из его рецензии. Подлость какая!

Да уж, во всяком случае, Ореструп больше не издавал стихов и остаток дней работал врачом в провинции, где-то на острове Фюн. Это обстоятельство и тревожит меня. Выходит, одна-единственная отрицательная оценка может уничтожить художника.

– У меня подруга умирает от туберкулеза. – Ольга возбуждена чуть ли не до предела.

Маятник настроения сестры моей со страшной скоростью раскачивается между печалью и восторженным ликованием.

– Лучше преувеличивать, чем нагонять скуку, – отвечает она, если кто-то уличает ее в непозволительном искажении действительности. Лучше мечтать о великом, стоя перед товарным поездом, нежели вообще не попасть в орбиту внимания Вечной Любви.

Ольга выучилась читать намного раньше меня. И по большому счету без посторонней помощи.

– А вот и наш добрый старый союз «и», – говорила она чуть ли не в пятилетнем возрасте. Ольга была так счастлива, когда ей удавалось приладить слова друг к другу.

– Папа, папа, мы пропустим новую согласную, – с отчаянием в голосе жаловалась она, если опаздывала в школу.

Представь, что будет, если пропустишь букву «к», или «п», или «ф»! Тогда ты лишаешься таких слов, как котенок, катастрофа, приветливый, половозрелый, флиртовать. Когда наш учитель вывел на доске тему «ПРЕДЛОГИ», Ольга пришла в экстаз и вскочила с ногами на парту. Какая замечательная часть речи! На, между, у, с, к и в так плотно обступают существительные.

Позднее, правда, ей придется познакомиться и с оборотной стороной медали: из, под и без. Ольга нараспев читает стихи Ореструпа, пока не раздастся Варинькин вопль: «В жопу все это!», а Филиппа не впадет в абсанс[52]. Такие фокусы она научилась проделывать в случаях, если мы, прочие члены семьи, полностью заполняем собой все окружающее ее жизненное пространство.

Но Ольга невозмутимо продолжает, и вечер заканчивается двумя классическими цитатами из Песни песней: «Волосы твои – как стадо коз, сходящее с горы Галаадской… Как половинки гранатового яблока – ланиты твои…» Напеваемые Ольгой божественные строки высвечиваются под одеялом ее карманным фонариком. А в полнолуние она вообще может петь всю ночь напролет. И тогда пряный аромат мирры и море величественных звуков заглушают заурядную прозу бытия. Ольга богата не только колоратурой, в миг вдохновения она щедро раздает все свои карманные деньги. Отдает их нуждающимся вдовам-морячкам или внезапно одаривает меня новыми акварельными красками. Чаще всего Ольга представляет меня так: «Познакомься с моей сестрой. Она художник». После чего наступает тишина, ибо я не знаю, что говорить.

По всему миру проходят демонстрации против войны во Вьетнаме. На улицах распевают песни протеста и поджигают машины. В Германии семья из пяти человек перебежала из Восточной части в Западную, и лишь пара брючных подтяжек осталась висеть на колючей проволоке Берлинской стены. А дома у нас Филиппа сообщает, что астроном Ричард Уокер[53] открыл спутник Сатурна – Эпиметей. А мать моя сперва ставит свечку в храме Александра Невского и лишь после этого отправляется в «Магазин» купить ночной крем или попить кофейку с товарками-стюардессами. Папа кормит голубей, я же рисую кукушонка, выпавшего из гнезда. Сейчас он лежит в огромной ладони моего отца. Ольга пополняет свою коллекцию пластинок, и вдовам-морячкам приходится уступить место в ее сердце искусству. Теперь у нас чаще всего звучат любимые арии Марии Каллас, ну той, знаете, с греческим носом и обманутым сердцем.

Из других виртуозов лишь скрипач Ицхак Перлман[54] имеет доступ к Ольгиным ушным раковинам. Как-то вечером мы наблюдаем за его игрой по Варинькиному телику. Мы с Ольгой всего на несколько лет младше этого еврейского мальчика с пышными черными кудрями, передвигающегося на костылях.

Никто в мире не исполняет Сарасате[55] так, как Ицхак. Alla Zingarese[56]. В детстве мальчик переболел полиомиелитом, вот почему он поднимается на величайшие сцены мира на костылях. Узнав об этом, Ольга еще больше млеет от его музыки.

И вот сестра моя всерьез начинает копить деньги на посещение заметных классических спектаклей сезона. Она занимает очередь ранним утром, чтобы добыть самые дешевые билеты на оперные постановки в Королевском театре, и потом берет меня с собой. На самую что ни на есть галерку.

– Ну, раз уж вы вместе идете… – говорит папа и разрешает нам поехать на трамвае, хотя на улице уже совсем темно.

«Тоска», «Кармен», «Богема», «Норма» и «Кавалер розы». И все это мы слушаем и смотрим, еще не целовавшись с мальчиками.

– А кто в роли юного любовника княгини? У него такой красивый голос, – шепотом комментирую я.

– Да это же брючная роль, Эстер. В брючных ролях всегда выступают женщины, поэтому и кажется, будто поет юноша. Партию «Кавалера роз», Октавиана, исполняет меццо-сопрано… разве ты не слышишь? – отвечает Ольга, хмуря брови.

Брючные роли, дело понятное, Ольгу не привлекают. Напротив, взгляд ее прикован к звезде вечера – сопрано, исполняющей партию княгини. Голос этой певицы, выражающий затаенную тоску, как бы раздвигает стены и крышу Королевского театра. Эх, если б дед мог сидеть здесь рядом с нами… Восемьдесят семь инструментов оркестра заглушаются вибрирующими голосовыми связками длиной всего-то двадцать миллиметров. Даже здесь, на самой верхотуре, послание отдается эхом. «Любовь – это зажигательная бомба, и кончается все тем, что кто-то бросается с крыши или вонзает нож в тех, кого любит». Ольга сидит и беззвучно подпевает. Каждое слово в либретто знает она наизусть.

Я не подпеваю, зато глаза мои улавливают все оттенки цветовой игры. Плащ тенора, синий, точно божественная ночь, канареечные мундиры и кроваво-красное платье дивы. Я впитываю в себя каждый цветовой нюанс, и сладкая боль отдается у меня в груди. Но я уже знаю, как трудно будет выразить эту боль, когда я вернусь домой к своим кистям.

Ибо драма продолжается и на холсте. Скарлатиново-красный главенствует, он не желает слушаться и слишком настойчиво заявляет о себе, так что полуночно-синий напрочь ссорится с ним. Когда же в дело вступает канареечно-желтый, равновесие сил полностью нарушается. Цвета просто-напросто отказываются сливаться, выступать в симфоническом единстве друг с другом.

Если бы люди знали, что художник всякий раз разыгрывает перед ними захватывающую и мучительную трехактную драму. Когда в игру вступает новый цвет, речь заходит о битве не на жизнь, а на смерть. Потому что теперь канареечный представляется отвратительным, а полуночно-синий – слишком темным и вызывающим. Скарлатиново-красный осознает свое высокомерие и бездумные ошибки, но уже слишком поздно. И в наказание он погибает на холсте. Приходится постоянно следить, чтобы все цвета жили на полотне полнокровной жизнью, причем одной доброй волей здесь не обойтись – в ход идут то кнут, то пряник. Далеко не каждый художник обладает для этого достаточным мужеством и самообладанием.

Сестра моя обрела свое призвание. И пока «Мадам Баттерфляй» парит над Амагером, я пытаюсь разобраться в промокших от моих слез эскизах, неудачных красочных композициях, погнутых гвоздях и совершенных в полной прострации действиях.

Как-то я видела репортаж о велогонках. Лидер этапа, постоянно оглядывающийся, чтобы проверить, сильно ли отстали конкуренты, почти никогда не одерживает окончательную победу. Вот Ольга, она никогда не оборачивается.

Я же либо истязаю себя, либо сижу в тени с набросками, что исчезают в жерновах сомнений, как с яблонь облетает цвет. И уже нет ничего само собой разумеющегося в том, чтобы ходить в берете и накидке. Меня снедает жуткое предчувствие, что моя прекрасная мечта стать настоящим художником готова разлететься в прах, даже не начав воплощаться в жизнь. И что первый юный живописец в нашем роду – это вовсе не я.

Второе пришествие

В то Рождество у нас на Палермской улице поселяется новый жилец, причем незваный.

Случилось так, что кто-то оставил щенка грейхаунда возле Варинькиного ипподрома. Пес с номером пять на спине и выпирающими из тела ребрами дрожит от холода. Но бывший хозяин этого доходяги не объявляется, да оно и понятно: кому охота терять лицо и признаваться, что выбросил столько денег на ветер.

Варинька, однако, прекрасно помнит этого пса с коньячного цвета пятнами на лапах, который после прекрасных забегов вдруг помчался в обратном направлении. А теперь этот грейхаунд представляет собой лишь бледную тень себя самого. Он стоит с опущенной мордой и поджатым хвостом. И с одной из конечностей у него что-то неладно – похоже, псину сильно избили. Варинька садится в трамвай, грейхаунд хромает вслед. На каждой остановке он поджидает, когда моя бабушка выйдет. Но она не выходит, и пес снова враскачку движется, собрав последние силы, рядом с вагоном и косится на Вариньку. Но та сидит за стеклом, не глядя по сторонам.

Наконец бабушка моя выходит на Амагерброгаде и направляется к Палермской улице, а грейхаунд следует за нею. Варинька осыпает его русскими ругательствами, однако пес усаживается на ступеньках перед дверью нашего дома, где и остается до следующего утра. Совсем отощавший, с симпатично выступающими вперед верхними зубами и длинным лилово-красным свисающим из пасти языком.

– Здесь тебе не детский приют, – ворчит Варинька и закрывает дверь.

И тогда пес начинает выть.

Сцена эта повторяется весь январь. Пес повсюду следует за моей бабушкой, а она грозится сварить из него суп. Варинька и водой его обливает, и проклятиями награждает, но тот не двигается с места, если она не выходит из дома. Он сидит на ступеньках, по шею в снегу, видимо, приняв окончательное решение.

Если папа дает ему остатки обеда или я обнимаю его дрожащее тельце, Варинька высовывается из окна и кричит:

– Шел бы он в жопу!

Отец мой весьма и весьма уважает свою русскую тещу. Как бы то ни было, мы живем в ее доме. Однако собачий вой задевает папину совесть, и мы решаемся действовать. Я приношу из ванной весы и ставлю на них пса. Он смотрит на меня стыдливым взглядом, а хвост его опускается еще ниже.

– СМОТРИ! Он весит всего семнадцать кило! – я посылаю бабушке возмущенный взгляд.

– Да, он, наверное, скоро загнется, – говорит Ольга и запевает жалостливую песню. Но и это не смягчает Варинькино сердце:

– Што посееш, то и пошнеш! Что посеешь, то и пожнешь!

Тут появляется Филиппа со своими увеличительными стеклами, чтобы исследовать блох, во все большем количестве обретающих жилплощадь в собачьей шерсти. Ровно так же, как и сам пес обрел жилплощадь на Палермской улице. Польщенный вниманием, он лижет руку старшей моей сестры, смиренно прижимая уши.

У Вариньки нюх на проявление слабости, она в состоянии учуять ее из дальнего далека. Больше всего на свете она ненавидит униженных и оскорбленных. Однако неделя идет за неделей, и настойчивость пса начинает вызывать у нее уважение.

– Ха! Эта дворняга в точности похожа на моего отца, – как-то раз после обеда замечает Варинька и показывает на его брюхо.

Ну точно, это кобель. И, видимо, с таким же неправильным прикусом, как у прадеда.

Бабушка долго смотрит на пса.

– Назовем его Игорем, – наконец решает она.

– Игорем? Да ты же своего отца терпеть не могла! – удивляется Ольга.

– Чйас справидливасти настал! – бурчит Варинька.

– Час справедливости настал, – переводит на датский моя мать с некоторым беспокойством в голосе.

– Спать он будет на дворе, – завершает сцену Варинька и давит сигарку в пепельнице.

Мы согласно киваем, ведь это только первый шаг. Ура! У нас теперь будет собака.

– Только на второй этаж его не пускать, – шепотом предупреждает моя мать, которая жутко боится больших собак.

Я всегда считала, что прадед Игорь вымолил себе еще один шанс. И на сей раз, добавлю, совершенно заслуженно – он явился на землю в образе собаки. Теперь исключительно по милости Вариньки. Хотя Игорь вряд ли выжил бы, если бы папа не пристроил его при голубятне, подселив к другим попавшим в беду животинушкам нашего района, будь то сбежавшие из дома хомячки или чудом не утонувшие ангорские кролики.



Спервоначалу Игорь здорово напоминал скелеты крупных пресмыкающихся, выставленные в фойе Зоологического музея. Мы были там вместе с Йоханом, который пожелал увидеть, как выглядит строение собратьев лох-несского чудовища. Непонятно, как в таком тощем тельце хватает места для Игоревых почек, легких, печени и сердца, и я сомневаюсь, что он проживет долгую жизнь. Но мой отец знает, что надо делать. Он промывает его раны и накладывает гипс на хромающую лапу. Как выясняется, у Игоря была сломана бедренная кость.

Папа кормит пса кусочками жирной баранины и морковным пюре. Каждый день после работы он проводит время в саду, ласково поглаживая Игоря по спине и ведя с ним беседу по-шведски. А еще напевает ему колыбельную, отчего лапа у Игоря заживает на удивление быстро. Ибо отец мой говорит со свойственным жителям шхер акцентом, благотворно влияющим на здоровье, успокаивающим нервную систему и помогающим костям срастаться быстрее. Я беру с собой акварельные краски и раз за разом рисую Игоря – его морду, уши, лапы, хвост и тело, покрытое шерстью коньячного цвета. Я повторяю и повторяю этот сюжет, но он мне ничуть не надоедает.

Несколько раз в день к нам присоединяются мои сестры. Ольга и Игорь устраивают соревнование, в котором побеждает тот, кто сильнее оближет партнера. Даже Филиппа, пусть и с предельной осторожностью, целует Игоря в нос. Часто компанию нам составляют Йохан и Вибеке, которая с головой зарывается в собачью шерсть и с наслаждением нюхает ее, после чего весь остаток дня ее разбирает чих. Варинька качает головой:

– Это ж ЖИВОТНОЕ!

Любовь, однако, штука престранная. Хотя Игорь и любит нас, детей, и радостно виляет хвостом, когда папа возвращается с работы, счастье этого грейхаунда достигает своего апогея, когда его удостаивает взглядом моя бабушка. Сердце Игоря принадлежит Вариньке.

Как-то раз ближе к вечеру до нее доносится с улицы яростный лай нашего пса. В окно Варинька видит, что отец Йохана стоит на тротуаре и пытается ударить его ногой. И в тот самый момент, когда она выбегает на улицу, Могильщик попадает Игорю в брюхо. Тот падает на бок, завывая от боли.

– Прекрати! – кричит Варинька. – Ты что, совсем сбрендил?

– Он же бесхозный. Зачем нам нужно, чтоб бездомные собаки по улицам бегали? – отвечает отец Йохана.

Однако Игорь поднимается и, хотя он все еще худющий, ощетинившись, рычит на Могильщика.

– Гляди-ка, псина ж больная! Ее надо немедленно усыпить! – шипит тот.

– Это моя собака! – не сдается Варинька.

– Старая русская грымза!

Тут Игорь оскаливается. Таким я его никогда раньше не видела.

– Если мозгов хватит, ты сейчас же заткнешь свою пасть и отправишься к себе домой, – совершенно спокойным тоном говорит Могильщику Варинька.

В этот момент появляется на велосипеде мой отец. Он возвращается с работы и останавливается посмотреть, что происходит. Могильщик мгновенно испаряется, он перед моими предками раболепствует. Он бы хотел быть женатым на златокудрой Еве, которая загорает сейчас на лужайке в нашем саду, а не на Грете с ее изуродованной трамваем ногой. А еще больше ему хотелось бы иметь такие же рост и врожденное чувство самоуважения, как у моего папы, вместо того, чтобы испытывать ненависть к самому себе. После той истории Варинька позволяет Игорю обретаться в доме. В том числе и по ночам.

* * *

В доме у Йохана жизнь течет по-старому. Грета неоднократно пыталась уйти, но Могильщику всякий раз удавалось подчинить ее своей воле. Так что она остается при муже. Гладит ему рубашки и холит его эго днями напролет. Когда он, ошибочно процитировав Библию насчет бревна в чужом глазу и загнав чувство собственного достоинства детей в мышиную норку, отправляется в город, чтобы выпить со смертью, Грета вылавливает Йохана и Вибеке из норки и обнимает их. Даже когда она рожала его детей, Могильщик ни в первый раз, ни в другой не появился в больнице в Сундбю с букетом цветов. Зато он в те вечера устраивал в своем излюбленном кабаке всеобщую попойку, развлекая собравшихся байками о том, кем бы он мог стать. Проповедником, а то и епископом. У него ведь талант милостью божьей. Короче говоря, для него важно, что Иисус ходил по воде, а то, что у Греты воды отошли, его не колышет.

Каждый раз, когда Могильщик возвращается домой, Йохан перестает принимать пищу. И под морозно-синими глазами у него появляются словно бы намазанные черной ваксой круги. Хотя он всего лишь подросток, но повидать ему на этом свете довелось уже немало.

– Сдохни! – кричит Ольга с нашего балкона, когда видит, как отец Йохана тенью нависает над сыном в соседском саду.

В бешенстве сестра моя размазывает бутерброд с паштетом по стене в нашей комнате. Бессильная помочь Йохану и Вибеке, вынужденным жить с Могильщиком. Паштет отмыть можно, но вот от свеклы остается на стене огромное красное пятно. Отчего мать наша отнюдь не приходит в восторг.

– У меня идея, – говорит Ольга и просит выполнить первую мою заказную работу в ипостаси живописца.

И я украшаю всю стену написанными маслом свеколками одного и того же оттенка. Первая в моей жизни работа в технике фрески убеждает мою мать в том, что белые стены нуждаются в художественном оформлении. И что мы обязаны развиваться, если хотим достичь чего-то в этой жизни. Она рассеянно кивает, не желая возмущаться и бить чечетку по всему дому, ибо копит силы для посещения «Магазина», где сегодня распродажа ночных кремов и постельного белья. К тому же потом она играет в теннис с Лиззи. Свекла в комнате на улице Палермской останется на долгие годы. К несчастью, и Могильщик остается несмываемым пятном на солнечном сплетении, у Йохана он уже сидит в печенках.



Если Филиппа не подсчитывает количество блох у Игоря, значит, она изучает последние новости о развитии современной космонавтики за закрытой дверью. Ушки она навострила еще восемь лет назад, когда Гагарин отправился на околоземную орбиту. Тогда мы заметили, с какой тщетно скрываемой гордостью Варинька восприняла весть о том, что русские надрали американцам задницу в космической гонке. Впрочем, даже мы с Ольгой следили за подвигами Юрия и полетом Лайки, в полном одиночестве отправленной в путешествие к звездным туманностям. И вот теперь, утверждает Филиппа, американцы вырываются вперед и с высокой степенью вероятности победят в этом великом соревновании. И высадятся на Луне.

Пока мы с Ольгой продолжаем мечтать под рогом луны, Филиппа следит за полетом космических зондов «Лунар орбитер-1» и «Лунар орбитер-2», которые запущены как раз с целью составить карту лунной поверхности.

– Через несколько лет они пройдут по ней. И может, даже проедут на машине.

В этом мы с Ольгой не совсем убеждены. Нам сложно представить, как какой-нибудь «Фольксваген» разъезжает по спутнику Земли, впрочем, у нас всегда была беда с точными науками.

Комната нашей старшей сестры до предела забита журналами и книгами о lunar science[57], так что в дверь приходится протискиваться с трудом.

– Ты похоронишь себя в книгах, девонька моя, – вздыхает мать моя. – Неужели ты этого хочешь?

– М-мм, – отвечает Филиппа.

– Раз уж речь зашла о бардаке, будь добра, держи свое хозяйство у себя, – брезгливым тоном добавляет Ольга. – И перестань перекладывать мои ноты на пианино, когда бродишь по дому во сне. Я уж даже не скажу, сколько раз ты мне вместо нужных подсовывала какие-то странные партитуры вроде «Лебединого озера», которая мне по понятным причинам не годится для пения. И откуда ты только их берешь, ума не приложу!?

– Я не брожу во сне, – отвечает Филиппа, не поднимая глаз. – Закрой дверь.

И снова с головой погружается в загадки Вселенной.

– Они решили проблему с выходным трапом, – бормочет Филиппа себе под нос.

Все это, конечно, дико забавно, но life is a local affair[58], как однажды выразился один умный человек.

А по субботам и у нас с Ольгой бывают свои дневные представления.

– Слушай, Эстер, – бубнит моя сестра из-за газеты «Амагер Бладет», – в пятнадцать часов! В Нафанаиле[59] на Хольмбладсгаде. Поторопись! Мы как раз успеваем.

Мы мчимся на великах, стоя всю дорогу на педалях, и умудряемся в числе последних проскользнуть в церковь, где занимаем места в задних рядах. Но вот органист настроил трубы органа. Публика поднялась со своих мест. И в помещение входит она. Невеста. Ох уж эта колдовская, загадочная любовь…

На щеках Ольги расцветают красные пятна. А я пла́чу. Всякий раз. Мы побывали по меньшей мере на сорока венчаниях, но знакомых среди молодых не встретили. Особенно внимательно изучали мы жениха. Достоин ли он ее? Светится ли Песнь песней в его глазах?

– Он какой-то рассеянный, – говорю я. – И не очень-то на нее смотрит, когда она идет к алтарю. Слишком уж озабочен своей прической и внешностью.

– Я даю им год, – отвечает Ольга.

* * *

Игорю стало лучше. Благодаря моему отцу. Пес набрал несколько кило, бедренная кость прекрасно срослась, а хвост покинул обитель между задними лапами и завилял пободрее.

Папа позволяет Игорю бегать по саду, чтобы окрепнуть. Позднее они тренируются уже на пляже. Пес сидит перед отцом, слегка склонив свою узкую морду и навострив уши. Он послушно реагирует на разные команды и ожидает папиного жеста. И вот уже Игорь летит над землей с впечатляющей скоростью.

А поодаль стоит Варинька в своем черном пальто, с секундомером в руке и размахивает игрушечным кроликом Филиппы. Кролик – единственный пушной зверек, которым владеет старшая моя сестра. Его моя мать купила ей в подарок, когда они с папой были в Монако.

Кролика Филиппа, похоже, никак не назвала, да и вообще вниманием не баловала, но тут он как раз таки проявляет себя с лучшей стороны, ибо когда в поле зрения Игоря попадают Варинька и прядущий ушами кролик, он начинает спуртовать[60]. Бабушка моя одобрительно кивает: бегущий быстрее ветра пес готов к выполнению своей миссии.

– Шестьдесят восемь километров в час! Во дает, чертяка!

Дочери цирка не впервой оценивать способности животного.

– Я заявила Игоря на вечерний забег в следующую среду, – сообщает Варинька через неделю.

Мой отец с изумлением глядит на нее.

– Да, дистанция в пятьсот шестьдесят два метра прекрасно подходит Игорю. Он полностью готов. Я и не помню, чтобы грейхаунд так быстро бегал.

Папа и думать не думал, что Игорь когда-нибудь снова будет участвовать в соревнованиях. Он-то просто хотел вернуть собаке чувство собственного достоинства и ощущение радости от бега. Но раз уж Игорь приходит в неистовство, когда летит над землей, папа поднимает руки вверх. Вспоминая, что Матильда тоже обожала летать.



Когда настает среда, Ольга одалживает у нашей матери лавандово-голубую шляпу и пару белых перчаток. Как будто она собирается на английское дерби с королевской семьей, а не на еженедельные бега грейхаундов на арене в Торнбю. Йохан и Вибеке не могут пойти с нами из-за Могильщика, но они выходят на улицу и машут нам, желая успеха.

Уже при входе на территорию ипподрома в нос шибает тяжелый запах пива и сэндвичей с котлетой. Папа ведет Игоря на поводке, тот гордо машет хвостом. Многочисленные «Тандербёрды»[61] с визгом въезжают на парковку, из них выходят люди без гроша в кармане. Зато в избытке бакенбарды, высокие прически и клетчатые спенсеры.

– Пижоны несчастные, – бормочет моя мать, услышав, как они свистят вслед ее младшей дочери.

В мечтах мать моя находится далеко-далеко – на пляже в Монте-Карло, но чего не сделаешь ради поддержания домашнего мира с Варинькой. Филиппа вроде бы тоже как-то не совсем в себе.

Но хотя народ вокруг грубоват и громогласен, есть нечто особое в атмосфере вечерних бегов. Ольга любит резкий свет прожекторов, освещающих ее и весь корт: можно наблюдать за тем, как в глазах людей, собравшихся на стадионе и закусывающих перед началом первого забега, нарастает напряжение. «А вдруг мы оторвем главный выигрыш?»

Варинька просит нас собрать всю имеющуюся наличность и поставить все деньги на Игоря.

– Все значит все! – Она окидывает нас своим пеликаньим взором. Мы опустошаем кошельки и выгребаем всю мелочь из карманов.

Забег вот-вот начнется. Мы с папой доставляем Игоря на линию старта, мой отец садится на корточки и нашептывает что-то по-шведски в нежные собачьи уши.

Потом мы поднимаемся к нашему первому ряду за барьером. К нам присоединяется Сергей, старый друг Вариньки: он находит для бабушки пивной ящик, так что теперь она сможет хоть что-нибудь увидеть, ведь в ней всего-то полтора метра росту. Она зависает над барьером и напряженно вглядывается в стартовые боксы.

Звучит выстрел! Дверцы боксов открываются, шесть псов вылетают на круговую трассу и мчатся стрелой за механическим зайцем. Комментатор тараторит в громкоговоритель:

– Лидирует Игорь, за ним Белле, Блэки, Генри, Роза и Гедда!

– По крайней мере, он бежит в правильном направлении, – замечает Ольга.

– Давай, Игорь, засранец ты мой милый! ВПЕРЕД! – кричит Варинька изо всех своих сил.

Редчайший случай, когда наша бабушка так искренне выражает свои чувства, и все мы с изумлением глядим на нее. Сердце бабушки, наверное, исполнилось гордостью и теплом при мысли об огромном выигрыше, который ожидает нас через несколько секунд и которые Игорь будет приносить в последующие годы.

– По-прежнему лидирует Игорь, затем следует Блэки, Роза атакует, за ней Генри, Герда и Белле откатились в самый конец пелотона! Мы ожидаем рекорда трассы сегодня, – звучит в репродукторах.

Народ начинает аплодировать.

– Вперед, Игорь! Ты ведь можешь, я знаю! – снова вопит Варинька.

И этот ее крик Игорь, по-видимому, различил среди гвалта голосов на трибуне.

Варинька назвала его имя!

Далее события развиваются точно в замедленной съемке. Игорь резко тормозит, так что пыль летит во все стороны. Остальные участники забега врезаются друг в друга и кучей валятся на обочину трассы, и все их болельщики разражаются бешеным ревом. Игорь оглядывается и задирает морду. Увидев маленькую Вариньку, он летит через барьер. Он долго парит в воздухе, словно Пегас на крыльях, выбросив вперед передние лапы коньячного цвета. Время останавливается и, только когда звучит отменяющий гонку свисток, возобновляет свой бег. Игорь продолжает полет и всем своим длинным мускулистым телом врезается в Вариньку, так что та падает навзничь.

Наконец-то она позвала меня. Наконец-то!

– Чйерт васьми! Черт возьми! – Варинька вне себя. Она сконфужена.

– Поставь циферблат с лобового стекла перед этим псом! – кричит кто-то из зрителей.

Все вокруг гогочут ровно так же, как в тот день, когда Варинька, Светлана и прадед Игорь ожидали Слона с большой буквы С, но отправились домой с бегемотом.

«Что же за судьба такая выпала ей, черт побери?!»

Бабушка моя быстро поднимается на ноги, стряхивает с себя пыль. С левой ноги ее слетает туфелька, и что-то блестящее выпадает из нее на землю.

– Варинька, ты потеряла монетку на удачу! – говорит Сергей.

– Монетку на удачу? – Я с недоумением гляжу на него.

– Ну да, мы, русские, всегда подкладываем пятикопеечную монету в левую туфлю, когда хотим выиграть деньги, – гордо улыбается Сергей. – Это старая русская примета.

– Чушь! Я сроду эту монетку не видала, – шипит Варинька.

Ольга смотрит на меня, готовая прыснуть.

Все это время Игорь сидит, обнажив свой неправильный прикус. И, похоже, надеется получить добрый кусманчик мяса за примерное поведение.

– Пошел в жопу!

– А где Филиппа? – с беспокойством в голосе интересуется моя мать, не желая вмешиваться в скандал.

Старшая моя сестра исчезла. Опять. И только теперь мы это заметили.

– Черт побери! Почему ей никогда не сидится на месте? – возмущается Ольга.

Мать моя пробегает по рядам, а папа просит сотрудников арены объявить имя Филиппы по радио.

– Фили-и-и-иппа! – разносится призыв по всему Торнбю.

А Варинька все это время упорно отказывается от обладания в какой-либо форме этими пятью копейками.



Мы с Ольгой находим нашу старшую сестру за самым верхним барьером.

– Какого дьявола ты тут делаешь? Ты что, не слышала, что мы тебя звали?

Филиппа, не отвечая, смотрит на нас. Тихо, как мышка, она сидит среди совсем чужих людей, погрузившись в свои мысли, не соображая, что вокруг вовсе не ее родные, – и наблюдает Малую Медведицу и полную луну, освещающую ипподром.

– Вселенная постоянно расширяется. Галактики отдаляются друг от друга с быстротой молнии, – бормочет Филиппа. – Когда четырнадцать миллиардов лет назад произошел Большой взрыв, звезд вообще еще не было.

– Зато теперь есть, – замечает Ольга. – Ты спустишься к нам?

Филиппа и сама – созвездие, которое пока что еще никто никак не назвал. Можно попытаться перенести ограничительные линии, только вот наступать на них не стоит.

Тем же вечером мать моя обнаруживает, что у Филиппы серьезные нелады со зрением. Оказывается, у нее минус 6,8 в каждом глазу, да еще и астигматизм. Это частично объясняет, почему она годами натыкалась на мебель. Папе совестно, что он не обратил на это внимание раньше, а вот Филиппа просто счастлива, ведь с тех пор она спит в очках и мир больше не растворяется в тумане.

Что касается Игоря, то мы отказываемся от планов сделать из него бегового пса. Зато приключившаяся на ипподроме история повышает планку его самоуважения. Сдается, он и сам не имел понятия, кем ему предстояло стать до того исторического дня. А стал Игорь самим собой, и у него проснулся бешеный аппетит. Появился вкус как к чужим краям, так и к особям противоположного пола. Путешественник-исследователь и Дон Жуан в одном флаконе – это как раз о нем.

Мать моя так и не смогла подружиться с Игорем. Ева боится неуправляемых грейхаундов, а от терпкого аромата ее духов пес начинает чихать. Варинька, однако, настаивает, чтобы Игорь оставался жить в доме. Так что всем приходится смириться со своими аллергическими реакциями и страхами.

Матери моей известно, как сильно она испытывает Варинькино терпение своими манерами в стиле Грейс Келли и странными видениями. На прошлой неделе она заявила, что ночью в нашей гостиной опять парили какие-то фигуры во фрачных парах, а «Хайдеманн» стоял утром не на том месте, где находился накануне вечером. Вариньку вся эта дребедень раздражает, так что матери лучше встать по стойке смирно и помалкивать в тряпочку.

Пальтирование

Игорь! Игорь! Нет, у этого пса действительно вырастают крылья, если он пожелает. Я обожаю его вытянутую узкую морду и то ухо, что стоит торчком. Оно вечно настороже. Это антенна, настроенная на волну выстрелов стартера, свиста и летящих зайцев. Другое ухо, такого же коньячного цвета, вечно свисает. Это ухо любит, когда его ласкают, но никогда не слушает добрых советов.

Прадед Игорь по-прежнему спаривается со всем, что встречается ему на пути, где бы он ни оказался в своем нынешнем собачьем обличье. С вечерними платьями, зонтиками и швабрами… Он всегда находит тот или иной подходящий предмет, к которому льнет, изогнув спину в крутой синусоиде, а до нас, трех сестер, не доходит, с какой целью он это делает.

Нежным, как лепестки тюльпана, весенним днем мы с Ольгой начинаем пристальнее присматриваться к действиям и движениям Игоря. Необычный – блаженный! – взгляд, язык, свисающий из пасти, и зад, совершающий ритмические движения взад и вперед, – все это производит на нас впечатление. На сей раз предметом страсти оказалось пальто моей матери из «Магазина», случайно брошенное на Варинькино кресло.

– Чем же он все-таки занимается? – спрашиваю я и тащу Вариньку за руку в гостиную.

Она закуривает сигарку, смотрит на пса, а потом переводит взгляд на нас.

– Ничем, он пальтирует.

– Пальтирует?

Я остаюсь в недоумении. Что ж, зато выучила новый важный глагол. Пальтировать.



Через год на груди у меня и у Ольги распускаются розовые бутончики. Филиппа остается плоской, как стиральная доска, а у нас, двойняшек, под верхом бикини начинают щебетать малюсенькие птички. Ольга покупает в комиссионке шубку из искусственной шерсти под леопарда, в ней она появляется и летом, и зимой. Даже в театр ее надевает. Той весной Ольга не одному мальчишке снилась в образе леопарда.

– Пошли! – говорит она и тянет меня за руку. – У Бьянки новые свадебные платья.

Потом мы успеваем на бракосочетание в церкви Кастелькирке. На сей раз мы приходим заранее, поднимаемся наверх и зависаем на балюстраде. Оттуда всех отлично видно, в том числе и родственников, и друзей молодых. В ту субботу перед алтарем стоят морской офицер в парадной белой форме и его застенчивая невеста. На улице сослуживцы жениха, сверкая кортиками, выстраиваются в почетный караул.

На молодых льется рисовый дождик.

– Наверняка он все время будет в море, а она дома, – шепчу я.

– Да, но зато они станут тосковать друг без друга, – отвечает Ольга. – Я уверена.

* * *

На Иванов день мы опять перебираемся на папин остров. Мальчишек там не так уж много. Однако Ольга в больших солнечных очках и широкополой шляпе, которую она заказала по почте из Парижа, истратив при этом все сэкономленные за несколько месяцев карманные деньги, бродит по окрестностям, несмотря на сильный встречный ветер. В томлении вглядывается сестра моя в дальние берега вместе с лундеманновскими овцами. Теми, что рождены с черными чулками и напоминают сосланных сюда танцовщиц la belle epoque[62]. Вместе они могут часами глядеть на берег, в то время как Игорь пытается снискать расположение почти совсем взрослой козочки. А ведь поначалу он ни в какую не хотел уезжать с нами на каникулы. Он выл, скулил, пытался сбежать обратно к Вариньке, но она из-за закрытой двери громко оповестила его, что остается дома, потому как – чйорт васьми, черт возьми — ей нужно хотя бы месячишко отдохнуть от всех нас. И баста.

Игоря пришлось взять на поводок, и только тогда он сдался. Но по прошествии пары дней пес осознал, в чем соль пребывания в незнакомой местности, где можно пальтировать по-новому, да еще и на природе.

Ближе к вечеру я вижу, как Ольга бегает среди скал за унесенной ветром шляпой. Вот-вот она поймает ее. Но нет, шляпа, а она из Парижа, всегда оказывается на шаг впереди.

В какой-то момент Ольга смягчает для себя правила поведения femme fatale[63]. А именно – когда утверждает, что Игорь опять пустил шептуна.

– Фу ты, черт! – кричит она и стаскивает пса с постели.

– Да нет же, Ольга, – возражаю я. – Это не он, а ты.

Уж мне-то ее шептуны отлично известны, я ведь под них каждый вечер засыпаю. Прямо под газовую атаку.



По возвращении в августе домой, на Палермскую, мы для Игоря больше не указ. Первые несколько месяцев он ни на шаг не отходит от Вариньки. Филиппа же неустанно собирает с его шкуры блох для исследований. Она может часами разглядывать в микроскоп их волосатые ножки и монструозные головки. Но и Филиппа тоже любит Игоря. Когда ниспадает ночная мгла, он часто ложится спать у нее. Пес поумнел и знает, какая из овечек больше всего нуждается в заботе. Впрочем, он и сам побаивается темноты. Но еще до нашего утреннего пробуждения Игорь прокрадывается по лестнице вниз и укладывается перед Варинькиной дверью, теша себя надеждой, что она сегодня будет в настроении и откроет ему.

Прямо сейчас Варинька совершенно не в настроении. Потому как в очередной раз травмировалась. А ведь мать моя предупреждала ее. Но, как обычно, речь ее была обращена к глухой.

В ветреную погоду бабушка шла под высокими строительными лесами, и кто-то с высоты шестого этажа умудрился выронить железное ведерко с известковым раствором, которое просвистело в миллиметре от ее виска. И просто чудо, что Варинька отделалась лишь растяжением правой руки. Ведро лишь слегка коснулось ее и с грохотом приземлилось на тротуар рядом.