Варинька, однако, прекрасно помнит этого пса с коньячного цвета пятнами на лапах, который после прекрасных забегов вдруг помчался в обратном направлении. А теперь этот грейхаунд представляет собой лишь бледную тень себя самого. Он стоит с опущенной мордой и поджатым хвостом. И с одной из конечностей у него что-то неладно – похоже, псину сильно избили. Варинька садится в трамвай, грейхаунд хромает вслед. На каждой остановке он поджидает, когда моя бабушка выйдет. Но она не выходит, и пес снова враскачку движется, собрав последние силы, рядом с вагоном и косится на Вариньку. Но та сидит за стеклом, не глядя по сторонам.

Наконец бабушка моя выходит на Амагерброгаде и направляется к Палермской улице, а грейхаунд следует за нею. Варинька осыпает его русскими ругательствами, однако пес усаживается на ступеньках перед дверью нашего дома, где и остается до следующего утра. Совсем отощавший, с симпатично выступающими вперед верхними зубами и длинным лилово-красным свисающим из пасти языком.

– Здесь тебе не детский приют, – ворчит Варинька и закрывает дверь.

И тогда пес начинает выть.

Сцена эта повторяется весь январь. Пес повсюду следует за моей бабушкой, а она грозится сварить из него суп. Варинька и водой его обливает, и проклятиями награждает, но тот не двигается с места, если она не выходит из дома. Он сидит на ступеньках, по шею в снегу, видимо, приняв окончательное решение.

Если папа дает ему остатки обеда или я обнимаю его дрожащее тельце, Варинька высовывается из окна и кричит:

– Шел бы он в жопу!

Отец мой весьма и весьма уважает свою русскую тещу. Как бы то ни было, мы живем в ее доме. Однако собачий вой задевает папину совесть, и мы решаемся действовать. Я приношу из ванной весы и ставлю на них пса. Он смотрит на меня стыдливым взглядом, а хвост его опускается еще ниже.

– СМОТРИ! Он весит всего семнадцать кило! – я посылаю бабушке возмущенный взгляд.

– Да, он, наверное, скоро загнется, – говорит Ольга и запевает жалостливую песню. Но и это не смягчает Варинькино сердце:

– Што посееш, то и пошнеш! Что посеешь, то и пожнешь!

Тут появляется Филиппа со своими увеличительными стеклами, чтобы исследовать блох, во все большем количестве обретающих жилплощадь в собачьей шерсти. Ровно так же, как и сам пес обрел жилплощадь на Палермской улице. Польщенный вниманием, он лижет руку старшей моей сестры, смиренно прижимая уши.

У Вариньки нюх на проявление слабости, она в состоянии учуять ее из дальнего далека. Больше всего на свете она ненавидит униженных и оскорбленных. Однако неделя идет за неделей, и настойчивость пса начинает вызывать у нее уважение.

– Ха! Эта дворняга в точности похожа на моего отца, – как-то раз после обеда замечает Варинька и показывает на его брюхо.

Ну точно, это кобель. И, видимо, с таким же неправильным прикусом, как у прадеда.

Бабушка долго смотрит на пса.

– Назовем его Игорем, – наконец решает она.

– Игорем? Да ты же своего отца терпеть не могла! – удивляется Ольга.

– Чйас справидливасти настал! – бурчит Варинька.

– Час справедливости настал, – переводит на датский моя мать с некоторым беспокойством в голосе.

– Спать он будет на дворе, – завершает сцену Варинька и давит сигарку в пепельнице.

Мы согласно киваем, ведь это только первый шаг. Ура! У нас теперь будет собака.

– Только на второй этаж его не пускать, – шепотом предупреждает моя мать, которая жутко боится больших собак.

Я всегда считала, что прадед Игорь вымолил себе еще один шанс. И на сей раз, добавлю, совершенно заслуженно – он явился на землю в образе собаки. Теперь исключительно по милости Вариньки. Хотя Игорь вряд ли выжил бы, если бы папа не пристроил его при голубятне, подселив к другим попавшим в беду животинушкам нашего района, будь то сбежавшие из дома хомячки или чудом не утонувшие ангорские кролики.



Спервоначалу Игорь здорово напоминал скелеты крупных пресмыкающихся, выставленные в фойе Зоологического музея. Мы были там вместе с Йоханом, который пожелал увидеть, как выглядит строение собратьев лох-несского чудовища. Непонятно, как в таком тощем тельце хватает места для Игоревых почек, легких, печени и сердца, и я сомневаюсь, что он проживет долгую жизнь. Но мой отец знает, что надо делать. Он промывает его раны и накладывает гипс на хромающую лапу. Как выясняется, у Игоря была сломана бедренная кость.

Папа кормит пса кусочками жирной баранины и морковным пюре. Каждый день после работы он проводит время в саду, ласково поглаживая Игоря по спине и ведя с ним беседу по-шведски. А еще напевает ему колыбельную, отчего лапа у Игоря заживает на удивление быстро. Ибо отец мой говорит со свойственным жителям шхер акцентом, благотворно влияющим на здоровье, успокаивающим нервную систему и помогающим костям срастаться быстрее. Я беру с собой акварельные краски и раз за разом рисую Игоря – его морду, уши, лапы, хвост и тело, покрытое шерстью коньячного цвета. Я повторяю и повторяю этот сюжет, но он мне ничуть не надоедает.

Несколько раз в день к нам присоединяются мои сестры. Ольга и Игорь устраивают соревнование, в котором побеждает тот, кто сильнее оближет партнера. Даже Филиппа, пусть и с предельной осторожностью, целует Игоря в нос. Часто компанию нам составляют Йохан и Вибеке, которая с головой зарывается в собачью шерсть и с наслаждением нюхает ее, после чего весь остаток дня ее разбирает чих. Варинька качает головой:

– Это ж ЖИВОТНОЕ!

Любовь, однако, штука престранная. Хотя Игорь и любит нас, детей, и радостно виляет хвостом, когда папа возвращается с работы, счастье этого грейхаунда достигает своего апогея, когда его удостаивает взглядом моя бабушка. Сердце Игоря принадлежит Вариньке.

Как-то раз ближе к вечеру до нее доносится с улицы яростный лай нашего пса. В окно Варинька видит, что отец Йохана стоит на тротуаре и пытается ударить его ногой. И в тот самый момент, когда она выбегает на улицу, Могильщик попадает Игорю в брюхо. Тот падает на бок, завывая от боли.

– Прекрати! – кричит Варинька. – Ты что, совсем сбрендил?

– Он же бесхозный. Зачем нам нужно, чтоб бездомные собаки по улицам бегали? – отвечает отец Йохана.

Однако Игорь поднимается и, хотя он все еще худющий, ощетинившись, рычит на Могильщика.

– Гляди-ка, псина ж больная! Ее надо немедленно усыпить! – шипит тот.

– Это моя собака! – не сдается Варинька.

– Старая русская грымза!

Тут Игорь оскаливается. Таким я его никогда раньше не видела.

– Если мозгов хватит, ты сейчас же заткнешь свою пасть и отправишься к себе домой, – совершенно спокойным тоном говорит Могильщику Варинька.

В этот момент появляется на велосипеде мой отец. Он возвращается с работы и останавливается посмотреть, что происходит. Могильщик мгновенно испаряется, он перед моими предками раболепствует. Он бы хотел быть женатым на златокудрой Еве, которая загорает сейчас на лужайке в нашем саду, а не на Грете с ее изуродованной трамваем ногой. А еще больше ему хотелось бы иметь такие же рост и врожденное чувство самоуважения, как у моего папы, вместо того, чтобы испытывать ненависть к самому себе. После той истории Варинька позволяет Игорю обретаться в доме. В том числе и по ночам.

* * *

В доме у Йохана жизнь течет по-старому. Грета неоднократно пыталась уйти, но Могильщику всякий раз удавалось подчинить ее своей воле. Так что она остается при муже. Гладит ему рубашки и холит его эго днями напролет. Когда он, ошибочно процитировав Библию насчет бревна в чужом глазу и загнав чувство собственного достоинства детей в мышиную норку, отправляется в город, чтобы выпить со смертью, Грета вылавливает Йохана и Вибеке из норки и обнимает их. Даже когда она рожала его детей, Могильщик ни в первый раз, ни в другой не появился в больнице в Сундбю с букетом цветов. Зато он в те вечера устраивал в своем излюбленном кабаке всеобщую попойку, развлекая собравшихся байками о том, кем бы он мог стать. Проповедником, а то и епископом. У него ведь талант милостью божьей. Короче говоря, для него важно, что Иисус ходил по воде, а то, что у Греты воды отошли, его не колышет.

Каждый раз, когда Могильщик возвращается домой, Йохан перестает принимать пищу. И под морозно-синими глазами у него появляются словно бы намазанные черной ваксой круги. Хотя он всего лишь подросток, но повидать ему на этом свете довелось уже немало.

– Сдохни! – кричит Ольга с нашего балкона, когда видит, как отец Йохана тенью нависает над сыном в соседском саду.

В бешенстве сестра моя размазывает бутерброд с паштетом по стене в нашей комнате. Бессильная помочь Йохану и Вибеке, вынужденным жить с Могильщиком. Паштет отмыть можно, но вот от свеклы остается на стене огромное красное пятно. Отчего мать наша отнюдь не приходит в восторг.

– У меня идея, – говорит Ольга и просит выполнить первую мою заказную работу в ипостаси живописца.

И я украшаю всю стену написанными маслом свеколками одного и того же оттенка. Первая в моей жизни работа в технике фрески убеждает мою мать в том, что белые стены нуждаются в художественном оформлении. И что мы обязаны развиваться, если хотим достичь чего-то в этой жизни. Она рассеянно кивает, не желая возмущаться и бить чечетку по всему дому, ибо копит силы для посещения «Магазина», где сегодня распродажа ночных кремов и постельного белья. К тому же потом она играет в теннис с Лиззи. Свекла в комнате на улице Палермской останется на долгие годы. К несчастью, и Могильщик остается несмываемым пятном на солнечном сплетении, у Йохана он уже сидит в печенках.



Если Филиппа не подсчитывает количество блох у Игоря, значит, она изучает последние новости о развитии современной космонавтики за закрытой дверью. Ушки она навострила еще восемь лет назад, когда Гагарин отправился на околоземную орбиту. Тогда мы заметили, с какой тщетно скрываемой гордостью Варинька восприняла весть о том, что русские надрали американцам задницу в космической гонке. Впрочем, даже мы с Ольгой следили за подвигами Юрия и полетом Лайки, в полном одиночестве отправленной в путешествие к звездным туманностям. И вот теперь, утверждает Филиппа, американцы вырываются вперед и с высокой степенью вероятности победят в этом великом соревновании. И высадятся на Луне.

Пока мы с Ольгой продолжаем мечтать под рогом луны, Филиппа следит за полетом космических зондов «Лунар орбитер-1» и «Лунар орбитер-2», которые запущены как раз с целью составить карту лунной поверхности.

– Через несколько лет они пройдут по ней. И может, даже проедут на машине.

В этом мы с Ольгой не совсем убеждены. Нам сложно представить, как какой-нибудь «Фольксваген» разъезжает по спутнику Земли, впрочем, у нас всегда была беда с точными науками.

Комната нашей старшей сестры до предела забита журналами и книгами о lunar science[57], так что в дверь приходится протискиваться с трудом.

– Ты похоронишь себя в книгах, девонька моя, – вздыхает мать моя. – Неужели ты этого хочешь?

– М-мм, – отвечает Филиппа.

– Раз уж речь зашла о бардаке, будь добра, держи свое хозяйство у себя, – брезгливым тоном добавляет Ольга. – И перестань перекладывать мои ноты на пианино, когда бродишь по дому во сне. Я уж даже не скажу, сколько раз ты мне вместо нужных подсовывала какие-то странные партитуры вроде «Лебединого озера», которая мне по понятным причинам не годится для пения. И откуда ты только их берешь, ума не приложу!?

– Я не брожу во сне, – отвечает Филиппа, не поднимая глаз. – Закрой дверь.

И снова с головой погружается в загадки Вселенной.

– Они решили проблему с выходным трапом, – бормочет Филиппа себе под нос.

Все это, конечно, дико забавно, но life is a local affair[58], как однажды выразился один умный человек.

А по субботам и у нас с Ольгой бывают свои дневные представления.

– Слушай, Эстер, – бубнит моя сестра из-за газеты «Амагер Бладет», – в пятнадцать часов! В Нафанаиле[59] на Хольмбладсгаде. Поторопись! Мы как раз успеваем.

Мы мчимся на великах, стоя всю дорогу на педалях, и умудряемся в числе последних проскользнуть в церковь, где занимаем места в задних рядах. Но вот органист настроил трубы органа. Публика поднялась со своих мест. И в помещение входит она. Невеста. Ох уж эта колдовская, загадочная любовь…

На щеках Ольги расцветают красные пятна. А я пла́чу. Всякий раз. Мы побывали по меньшей мере на сорока венчаниях, но знакомых среди молодых не встретили. Особенно внимательно изучали мы жениха. Достоин ли он ее? Светится ли Песнь песней в его глазах?

– Он какой-то рассеянный, – говорю я. – И не очень-то на нее смотрит, когда она идет к алтарю. Слишком уж озабочен своей прической и внешностью.

– Я даю им год, – отвечает Ольга.

* * *

Игорю стало лучше. Благодаря моему отцу. Пес набрал несколько кило, бедренная кость прекрасно срослась, а хвост покинул обитель между задними лапами и завилял пободрее.

Папа позволяет Игорю бегать по саду, чтобы окрепнуть. Позднее они тренируются уже на пляже. Пес сидит перед отцом, слегка склонив свою узкую морду и навострив уши. Он послушно реагирует на разные команды и ожидает папиного жеста. И вот уже Игорь летит над землей с впечатляющей скоростью.

А поодаль стоит Варинька в своем черном пальто, с секундомером в руке и размахивает игрушечным кроликом Филиппы. Кролик – единственный пушной зверек, которым владеет старшая моя сестра. Его моя мать купила ей в подарок, когда они с папой были в Монако.

Кролика Филиппа, похоже, никак не назвала, да и вообще вниманием не баловала, но тут он как раз таки проявляет себя с лучшей стороны, ибо когда в поле зрения Игоря попадают Варинька и прядущий ушами кролик, он начинает спуртовать[60]. Бабушка моя одобрительно кивает: бегущий быстрее ветра пес готов к выполнению своей миссии.

– Шестьдесят восемь километров в час! Во дает, чертяка!

Дочери цирка не впервой оценивать способности животного.

– Я заявила Игоря на вечерний забег в следующую среду, – сообщает Варинька через неделю.

Мой отец с изумлением глядит на нее.

– Да, дистанция в пятьсот шестьдесят два метра прекрасно подходит Игорю. Он полностью готов. Я и не помню, чтобы грейхаунд так быстро бегал.

Папа и думать не думал, что Игорь когда-нибудь снова будет участвовать в соревнованиях. Он-то просто хотел вернуть собаке чувство собственного достоинства и ощущение радости от бега. Но раз уж Игорь приходит в неистовство, когда летит над землей, папа поднимает руки вверх. Вспоминая, что Матильда тоже обожала летать.



Когда настает среда, Ольга одалживает у нашей матери лавандово-голубую шляпу и пару белых перчаток. Как будто она собирается на английское дерби с королевской семьей, а не на еженедельные бега грейхаундов на арене в Торнбю. Йохан и Вибеке не могут пойти с нами из-за Могильщика, но они выходят на улицу и машут нам, желая успеха.

Уже при входе на территорию ипподрома в нос шибает тяжелый запах пива и сэндвичей с котлетой. Папа ведет Игоря на поводке, тот гордо машет хвостом. Многочисленные «Тандербёрды»[61] с визгом въезжают на парковку, из них выходят люди без гроша в кармане. Зато в избытке бакенбарды, высокие прически и клетчатые спенсеры.

– Пижоны несчастные, – бормочет моя мать, услышав, как они свистят вслед ее младшей дочери.

В мечтах мать моя находится далеко-далеко – на пляже в Монте-Карло, но чего не сделаешь ради поддержания домашнего мира с Варинькой. Филиппа вроде бы тоже как-то не совсем в себе.

Но хотя народ вокруг грубоват и громогласен, есть нечто особое в атмосфере вечерних бегов. Ольга любит резкий свет прожекторов, освещающих ее и весь корт: можно наблюдать за тем, как в глазах людей, собравшихся на стадионе и закусывающих перед началом первого забега, нарастает напряжение. «А вдруг мы оторвем главный выигрыш?»

Варинька просит нас собрать всю имеющуюся наличность и поставить все деньги на Игоря.

– Все значит все! – Она окидывает нас своим пеликаньим взором. Мы опустошаем кошельки и выгребаем всю мелочь из карманов.

Забег вот-вот начнется. Мы с папой доставляем Игоря на линию старта, мой отец садится на корточки и нашептывает что-то по-шведски в нежные собачьи уши.

Потом мы поднимаемся к нашему первому ряду за барьером. К нам присоединяется Сергей, старый друг Вариньки: он находит для бабушки пивной ящик, так что теперь она сможет хоть что-нибудь увидеть, ведь в ней всего-то полтора метра росту. Она зависает над барьером и напряженно вглядывается в стартовые боксы.

Звучит выстрел! Дверцы боксов открываются, шесть псов вылетают на круговую трассу и мчатся стрелой за механическим зайцем. Комментатор тараторит в громкоговоритель:

– Лидирует Игорь, за ним Белле, Блэки, Генри, Роза и Гедда!

– По крайней мере, он бежит в правильном направлении, – замечает Ольга.

– Давай, Игорь, засранец ты мой милый! ВПЕРЕД! – кричит Варинька изо всех своих сил.

Редчайший случай, когда наша бабушка так искренне выражает свои чувства, и все мы с изумлением глядим на нее. Сердце бабушки, наверное, исполнилось гордостью и теплом при мысли об огромном выигрыше, который ожидает нас через несколько секунд и которые Игорь будет приносить в последующие годы.

– По-прежнему лидирует Игорь, затем следует Блэки, Роза атакует, за ней Генри, Герда и Белле откатились в самый конец пелотона! Мы ожидаем рекорда трассы сегодня, – звучит в репродукторах.

Народ начинает аплодировать.

– Вперед, Игорь! Ты ведь можешь, я знаю! – снова вопит Варинька.

И этот ее крик Игорь, по-видимому, различил среди гвалта голосов на трибуне.

Варинька назвала его имя!

Далее события развиваются точно в замедленной съемке. Игорь резко тормозит, так что пыль летит во все стороны. Остальные участники забега врезаются друг в друга и кучей валятся на обочину трассы, и все их болельщики разражаются бешеным ревом. Игорь оглядывается и задирает морду. Увидев маленькую Вариньку, он летит через барьер. Он долго парит в воздухе, словно Пегас на крыльях, выбросив вперед передние лапы коньячного цвета. Время останавливается и, только когда звучит отменяющий гонку свисток, возобновляет свой бег. Игорь продолжает полет и всем своим длинным мускулистым телом врезается в Вариньку, так что та падает навзничь.

Наконец-то она позвала меня. Наконец-то!

– Чйерт васьми! Черт возьми! – Варинька вне себя. Она сконфужена.

– Поставь циферблат с лобового стекла перед этим псом! – кричит кто-то из зрителей.

Все вокруг гогочут ровно так же, как в тот день, когда Варинька, Светлана и прадед Игорь ожидали Слона с большой буквы С, но отправились домой с бегемотом.

«Что же за судьба такая выпала ей, черт побери?!»

Бабушка моя быстро поднимается на ноги, стряхивает с себя пыль. С левой ноги ее слетает туфелька, и что-то блестящее выпадает из нее на землю.

– Варинька, ты потеряла монетку на удачу! – говорит Сергей.

– Монетку на удачу? – Я с недоумением гляжу на него.

– Ну да, мы, русские, всегда подкладываем пятикопеечную монету в левую туфлю, когда хотим выиграть деньги, – гордо улыбается Сергей. – Это старая русская примета.

– Чушь! Я сроду эту монетку не видала, – шипит Варинька.

Ольга смотрит на меня, готовая прыснуть.

Все это время Игорь сидит, обнажив свой неправильный прикус. И, похоже, надеется получить добрый кусманчик мяса за примерное поведение.

– Пошел в жопу!

– А где Филиппа? – с беспокойством в голосе интересуется моя мать, не желая вмешиваться в скандал.

Старшая моя сестра исчезла. Опять. И только теперь мы это заметили.

– Черт побери! Почему ей никогда не сидится на месте? – возмущается Ольга.

Мать моя пробегает по рядам, а папа просит сотрудников арены объявить имя Филиппы по радио.

– Фили-и-и-иппа! – разносится призыв по всему Торнбю.

А Варинька все это время упорно отказывается от обладания в какой-либо форме этими пятью копейками.



Мы с Ольгой находим нашу старшую сестру за самым верхним барьером.

– Какого дьявола ты тут делаешь? Ты что, не слышала, что мы тебя звали?

Филиппа, не отвечая, смотрит на нас. Тихо, как мышка, она сидит среди совсем чужих людей, погрузившись в свои мысли, не соображая, что вокруг вовсе не ее родные, – и наблюдает Малую Медведицу и полную луну, освещающую ипподром.

– Вселенная постоянно расширяется. Галактики отдаляются друг от друга с быстротой молнии, – бормочет Филиппа. – Когда четырнадцать миллиардов лет назад произошел Большой взрыв, звезд вообще еще не было.

– Зато теперь есть, – замечает Ольга. – Ты спустишься к нам?

Филиппа и сама – созвездие, которое пока что еще никто никак не назвал. Можно попытаться перенести ограничительные линии, только вот наступать на них не стоит.

Тем же вечером мать моя обнаруживает, что у Филиппы серьезные нелады со зрением. Оказывается, у нее минус 6,8 в каждом глазу, да еще и астигматизм. Это частично объясняет, почему она годами натыкалась на мебель. Папе совестно, что он не обратил на это внимание раньше, а вот Филиппа просто счастлива, ведь с тех пор она спит в очках и мир больше не растворяется в тумане.

Что касается Игоря, то мы отказываемся от планов сделать из него бегового пса. Зато приключившаяся на ипподроме история повышает планку его самоуважения. Сдается, он и сам не имел понятия, кем ему предстояло стать до того исторического дня. А стал Игорь самим собой, и у него проснулся бешеный аппетит. Появился вкус как к чужим краям, так и к особям противоположного пола. Путешественник-исследователь и Дон Жуан в одном флаконе – это как раз о нем.

Мать моя так и не смогла подружиться с Игорем. Ева боится неуправляемых грейхаундов, а от терпкого аромата ее духов пес начинает чихать. Варинька, однако, настаивает, чтобы Игорь оставался жить в доме. Так что всем приходится смириться со своими аллергическими реакциями и страхами.

Матери моей известно, как сильно она испытывает Варинькино терпение своими манерами в стиле Грейс Келли и странными видениями. На прошлой неделе она заявила, что ночью в нашей гостиной опять парили какие-то фигуры во фрачных парах, а «Хайдеманн» стоял утром не на том месте, где находился накануне вечером. Вариньку вся эта дребедень раздражает, так что матери лучше встать по стойке смирно и помалкивать в тряпочку.

Пальтирование

Игорь! Игорь! Нет, у этого пса действительно вырастают крылья, если он пожелает. Я обожаю его вытянутую узкую морду и то ухо, что стоит торчком. Оно вечно настороже. Это антенна, настроенная на волну выстрелов стартера, свиста и летящих зайцев. Другое ухо, такого же коньячного цвета, вечно свисает. Это ухо любит, когда его ласкают, но никогда не слушает добрых советов.

Прадед Игорь по-прежнему спаривается со всем, что встречается ему на пути, где бы он ни оказался в своем нынешнем собачьем обличье. С вечерними платьями, зонтиками и швабрами… Он всегда находит тот или иной подходящий предмет, к которому льнет, изогнув спину в крутой синусоиде, а до нас, трех сестер, не доходит, с какой целью он это делает.

Нежным, как лепестки тюльпана, весенним днем мы с Ольгой начинаем пристальнее присматриваться к действиям и движениям Игоря. Необычный – блаженный! – взгляд, язык, свисающий из пасти, и зад, совершающий ритмические движения взад и вперед, – все это производит на нас впечатление. На сей раз предметом страсти оказалось пальто моей матери из «Магазина», случайно брошенное на Варинькино кресло.

– Чем же он все-таки занимается? – спрашиваю я и тащу Вариньку за руку в гостиную.

Она закуривает сигарку, смотрит на пса, а потом переводит взгляд на нас.

– Ничем, он пальтирует.

– Пальтирует?

Я остаюсь в недоумении. Что ж, зато выучила новый важный глагол. Пальтировать.



Через год на груди у меня и у Ольги распускаются розовые бутончики. Филиппа остается плоской, как стиральная доска, а у нас, двойняшек, под верхом бикини начинают щебетать малюсенькие птички. Ольга покупает в комиссионке шубку из искусственной шерсти под леопарда, в ней она появляется и летом, и зимой. Даже в театр ее надевает. Той весной Ольга не одному мальчишке снилась в образе леопарда.

– Пошли! – говорит она и тянет меня за руку. – У Бьянки новые свадебные платья.

Потом мы успеваем на бракосочетание в церкви Кастелькирке. На сей раз мы приходим заранее, поднимаемся наверх и зависаем на балюстраде. Оттуда всех отлично видно, в том числе и родственников, и друзей молодых. В ту субботу перед алтарем стоят морской офицер в парадной белой форме и его застенчивая невеста. На улице сослуживцы жениха, сверкая кортиками, выстраиваются в почетный караул.

На молодых льется рисовый дождик.

– Наверняка он все время будет в море, а она дома, – шепчу я.

– Да, но зато они станут тосковать друг без друга, – отвечает Ольга. – Я уверена.

* * *

На Иванов день мы опять перебираемся на папин остров. Мальчишек там не так уж много. Однако Ольга в больших солнечных очках и широкополой шляпе, которую она заказала по почте из Парижа, истратив при этом все сэкономленные за несколько месяцев карманные деньги, бродит по окрестностям, несмотря на сильный встречный ветер. В томлении вглядывается сестра моя в дальние берега вместе с лундеманновскими овцами. Теми, что рождены с черными чулками и напоминают сосланных сюда танцовщиц la belle epoque[62]. Вместе они могут часами глядеть на берег, в то время как Игорь пытается снискать расположение почти совсем взрослой козочки. А ведь поначалу он ни в какую не хотел уезжать с нами на каникулы. Он выл, скулил, пытался сбежать обратно к Вариньке, но она из-за закрытой двери громко оповестила его, что остается дома, потому как – чйорт васьми, черт возьми — ей нужно хотя бы месячишко отдохнуть от всех нас. И баста.

Игоря пришлось взять на поводок, и только тогда он сдался. Но по прошествии пары дней пес осознал, в чем соль пребывания в незнакомой местности, где можно пальтировать по-новому, да еще и на природе.

Ближе к вечеру я вижу, как Ольга бегает среди скал за унесенной ветром шляпой. Вот-вот она поймает ее. Но нет, шляпа, а она из Парижа, всегда оказывается на шаг впереди.

В какой-то момент Ольга смягчает для себя правила поведения femme fatale[63]. А именно – когда утверждает, что Игорь опять пустил шептуна.

– Фу ты, черт! – кричит она и стаскивает пса с постели.

– Да нет же, Ольга, – возражаю я. – Это не он, а ты.

Уж мне-то ее шептуны отлично известны, я ведь под них каждый вечер засыпаю. Прямо под газовую атаку.



По возвращении в августе домой, на Палермскую, мы для Игоря больше не указ. Первые несколько месяцев он ни на шаг не отходит от Вариньки. Филиппа же неустанно собирает с его шкуры блох для исследований. Она может часами разглядывать в микроскоп их волосатые ножки и монструозные головки. Но и Филиппа тоже любит Игоря. Когда ниспадает ночная мгла, он часто ложится спать у нее. Пес поумнел и знает, какая из овечек больше всего нуждается в заботе. Впрочем, он и сам побаивается темноты. Но еще до нашего утреннего пробуждения Игорь прокрадывается по лестнице вниз и укладывается перед Варинькиной дверью, теша себя надеждой, что она сегодня будет в настроении и откроет ему.

Прямо сейчас Варинька совершенно не в настроении. Потому как в очередной раз травмировалась. А ведь мать моя предупреждала ее. Но, как обычно, речь ее была обращена к глухой.

В ветреную погоду бабушка шла под высокими строительными лесами, и кто-то с высоты шестого этажа умудрился выронить железное ведерко с известковым раствором, которое просвистело в миллиметре от ее виска. И просто чудо, что Варинька отделалась лишь растяжением правой руки. Ведро лишь слегка коснулось ее и с грохотом приземлилось на тротуар рядом.

– Чудо?! Да ерунда. Пошли они все в жопу!



Тем же вечером, как всегда по пятницам, Варинька принимает гостей. Да, после смерти деда бабушка снова стала приглашать Сергея, Ивонну и Ивана. Но перед этим надо затариться. В том числе и горячительным запастись.

– Пойдем, Эстер! Поможешь мне с бутылками.

Варинька идет с рукой на перевязи, позади, в метре от нее, следует верный, как тень, Игорь. Начинаем мы с винного магазинчика и выходим оттуда с тяжеленными сумками.

Потом заглядываем в лавку Мясниковой Лили. Сегодня всех ждет объедаловка. Варинька собирается приготовить для гостей жаркое из говядины, и отец Лили выбирает для нее самый сочный кусок мяса из имеющихся. Так что вечером на ужин будут не только привычные утки из парка, которым Варинька сама сворачивает шею.

Игорь тоже рад до безобразия, ведь у Лили в кармане всегда есть свиные шкварки, которыми она щедро делится с псом.

На обратном пути надо еще заскочить в бакалейную лавку на углу. Когда мы входим, разговоры сразу затихают. Варинька с ходу предъявляет претензии по поводу убогого ассортимента. На всякий пожарный. Всё и вся в этом магазинчике продается с истекшим сроком годности.

– В среду мне всучили хлеб с плесенью. Как так?

– Хлеб вообще-то был свежей выпечки. – Глаза у бакалейщика начинают трусливо бегать, хотя он чуть ли не вдвое выше Вариньки. Он даже не решается сказать, что вход в магазин с собаками воспрещен.

– Свежей выпечки? Ха! Какайа лош!

– Через час нам подвезут свежие товары. И я лично могу доставить на Палермскую вкуснейшие булочки с маком, если, конечно, вам удобно… – предлагает бакалейщик и поглаживает Игоря.

Варинька одаряет его знаменитым пеликаньим взглядом:

– Дубина!

Чем больше бакалейщик пытается умаслить Вариньку, тем хуже для него. Самое бессмысленное – это лебезить и раболепствовать перед нею. Мне так жаль этого здоровенного мужика, когда Варинька разносит его на чем свет стоит. Поэтому я улыбаюсь ему из-за ее плеча, и он хоть немного успокаивается.

Если Ольга отправляется за покупками с нами, она берет с собой свою сумку – наверное, хочет показать, что не имеет к нам никакого отношения. Потом она усаживается на тротуар, подложив под себя пальто и, склонив голову, просит милостыню. Иной раз Ольга заходит с козыря, исполняя Erbarme Dich, mein Gott[64] Баха con dolore[65] и с дополнительным вибрато. Игорь тем временем разражается душераздирающим воем. Летящим в шляпу монетам несть числа.

– Хотела попробовать, каково это – быть цыганкой, – говорит Ольга и забирает все мои лакричные конфеты.

Вечером появляются Ивонна, Сергей и Иван, треплют нас, девочек, по щекам. В прихожей повисают тяжелый запах одеколона и неподдающиеся нашим языкам согласные, а нам достаются в подарок конфеты «Белочка» и мягкое пралине с жареным фундуком.

Затем Варинька ссылает нас на верхний этаж, а сама пьет с гостями армянский коньяк и купается в русской речи. Иной раз, похоже, у них там, внизу, чуть до драки не доходит. Однако обычно все кончается словесной перепалкой: наверное, русский просто чрезвычайно годен для драмы.

– Сергей к Вариньке неровно дышит, – полагает Ольга.

Но нет, эта дверь заперта навсегда.

– Что с мужиков возьмешь? Одно сплошное бошедурйе, – зевая, говорит Варинька.

Может, она имеет в виду тех, кто заказывает большую порцию водки и спешит выдвинуть из-под барной стойки стул для нее? Чтобы подготовить почву для минета, который, как они рассчитывают, воспоследует благодаря их ухажерской тактике? Тех, что не в силах открыть даже самое простое окошечко с вожделенным подарком в ее утреннем адвент-календаре?

В качестве яркого примера душевных и достойных уважения существ мужского пола я называю Йохана, папу и деда, но безуспешно: Вариньку мой список не впечатляет. Я бы еще могла включить в него Себастиана, если б была с ним тогда знакома. Того, кто распахнул все окошечки в моем сердце. Того, кому было интересно, что скрывается за каждой написанной мною дверью и какой колонковой кистью выполнен мой шедевр. Но Себастиан появится в моей жизни позднее.



Хотя Варинька, бывает, нагоняет на нас страху, нет ничего лучше, чем валяться на ее огромной постели – в те хорошие дни, когда она в настроении. На полу в ее спальне все так же высятся стопки русских книг деда. Может, Вариньке просто жалко выбросить их на помойку?

Правда, в последнее время она вдруг стала читать нам вслух «Анну Каренину». Может, в ней снова вспыхнула давняя тоска по родине?

У нее нет ни одной детской книжки, да ведь нам с Ольгой намного интереснее послушать рассказ о Вечной Любови. Пусть он и кончается тем, что графиня бросается под товарный поезд. И пусть даже все это написано по-русски.

Прошло уже почти сорок лет с тех пор, как Варинька покинула Петроград. Переводит она как бог на душу положит, долго подыскивает нужные датские слова или запинается. В тех случаях, когда у нее наступает кратковременная амнезия, нам самим приходится додумывать содержание.

Толстого вдохновили реальные события, рассказывает Варинька. Соседка писателя, муж которой предпочел ей немецкую гувернантку, написала в своем прощальном письме к супругу: «Ты увидишь мой труп на железнодорожных путях на станции в Ясенках». Толстой находился на вокзале и видел, как осматривали разможженный череп соседки. Мы с Ольгой ревем, будто нас высекли. И что еще хуже, начиная с шестьдесят восьмой страницы офицер Вронский все больше и больше отдаляется от прежде так горячо любимой им Анны. Варинька полагает, что только этого и следовало ожидать. Игорь тем временем возлежит возле ее ног. Сегодня ему позволено находиться в бабушкиных покоях.

Я далеко не всегда разбираюсь в тонких нюансах романа, но то, что происходит в душе Анны Карениной, нам с Ольгой понятно даже слишком хорошо. L’amour est enfant de bohème[66].

Мы желаем Вариньке спокойной ночи, но нет, нам надо прослушать еще одну главу. Остается лишь сцена с товарным поездом. У Ольги сна ни в одном глазу.

Время от времени к нам присоединяется Филиппа. Она присаживается на самый краешек постели и не вмешивается. Но когда роман начинают читать по-новой, осторожно спрашивает:

– А может, другую какую книгу попробовать?

– Нйет!

Это исключено. Варинька желает читать только «Анну Каренину». И, честно говоря, нам с Ольгой это здорово по душе.

Яблоко с бочком

Филиппу опять положили в больницу в Сундбю. Она снова потеряла сознание и грохнулась в обморок. К счастью, произошло это в воскресенье, когда отец был дома. Он быстро надел на нее кислородную маску, но на сей раз это не помогло. Пульс почти не прощупывался. Тогда папа подхватил старшую мою сестру на руки и опять пробежал с нею до самой больницы. Он наверняка мог бы стать чемпионом мира в беге на эту дистанцию. В отделении неотложной помощи Филиппу подключили к аппарату искусственного дыхания и стабилизировали ее состояние, а мои родители, обнявшись, наблюдали за всем этим, стоя за стеклянной дверью.

Филиппу оставили в больнице на целую неделю, чтобы провести всестороннее обследование. Мать моя все это время спала рядом с ней в палате на дополнительной кровати.

– Это был электрический разряд, – говорит старшая моя сестра из-под кислородной маски. Ни дать ни взять космонавт в скафандре.

А вот космонавту Комарову, к сожалению, не повезло. Накануне он погиб, рухнув на Землю вместе со своим «Союзом-1». Похоже, старшая моя сестра оказалась права, и теперь американцы снова лидируют в космической гонке.

Филиппе принесли все ее гимназические учебники по физике и ракетостроению. После того как ей прописали очки, старшая сестра моя вступила в период бурного развития. Она лежит теперь со своими новыми глазами в одноместной палате и рассчитывает все, что только возможно. От квантового скачка до размеров галактик. Путешествуя в будущее на больничной койке.

Пока мать моя ходит за соком и беседует в коридоре с медсестрой, я пытаюсь вытащить из Филиппы некоторые подробности встречи со светящимися душами там, на другой стороне, но, судя по всему, это сложно объяснить. Надо самой испытать…

– Можно ли им задавать вопросы? – спрашиваю я.

– Кому?

– Всем этим светящимся душам, конечно. Можно ли их спросить о чем-нибудь?

– Да это совсем ни к чему.

И все, тема исчерпана.

Для того, кто пережил такое значительное событие в своей жизни, Филиппа слишком уж скупа на объяснения.

Я беру с собой в больницу цветные мелки и теперь делаю наброски к ее портрету или пытаюсь выразить цветовые нюансы букетов, которые папа каждый день приносит в больницу по пути с работы домой.

Сейчас, правда, Филиппа больше занята феноменом, который астрономы называют «Неудавшаяся, или сверхновая, звезда».

– «Бурый карлик» — это крупная планета, но она не в состоянии светить так, как другие звезды. Она может давать лишь двадцать пять градусов, – говорит старшая моя сестра вроде как ни с того ни с сего и косится на мой альбом для зарисовок.

Идея мести не чужда Филиппе, и она прекрасно осведомлена, на какие кнопки следует нажимать. Нам, младшим сестрам, приходится платить за то, что мы просто живем себе поживаем, не ведая, что значит зайтись в приступе кашля или грохнуться в обморок.

В отсутствие Филиппы Игорь, которому вход в больницу воспрещен, поскуливая, бродит по ее комнате. Вместо него мы с Ольгой берем с собой в больницу по-прежнему безымянного игрушечного кролика, и старшая наша сестра вежливо сажает его на стол. Филиппа с кроликом начинают поверять друг другу свои тайны только после двадцати двух часов. Кролик темноты не боится.

– Нам надо тебя осмотреть. – Врач делает обход и хочет еще раз проверить легкие моей старшей сестры.

Филиппа задирает нижнюю рубашку на голову и отворачивается от нас, но я успеваю увидеть часть ее обнаженной спины. Веснушки щедрой рукой рассыпаны по прозрачной коже, так что сразу возникает ассоциация с волнообразным звездным покрывалом, где между искривленных лопаток угадывается созвездие Ориона.

* * *

Если кто-то думает, что Филиппа – эзотерический ангел, он сильно ошибается. В точности как Ольга, старшая моя сестра может, совершенно не краснея, впарить кому угодно беззастенчивую ложь. Без всяких проблем.

Я же постоянно покрываюсь краской стыда и стараюсь найти компромисс. Меняю мнение и цвет лица так же быстро, как горностай в Зоологическом музее – зимний окрас меха на летний, стоит только детской руке один-единственный раз нажать на нужную кнопку.

У Филиппы же лицо невозмутимое, точно у рыбы альбулы. В особенности если кто-то вторгается в сферу ее интересов. Но я-то знаю свою старшую сестру распрекрасно.

Еще в раннем детстве Филиппа где-то услышала, что у совравшего человека на лбу появляется черная черта. И поэтому, когда говорила неправду, прикрывала лоб ладошкой. Эта привычка сохранилась у нее до сей поры. Так что всем домашним сразу становится понятно, когда Филиппа искажает действительность.

– Человек врет двадцать раз в день, – утверждает она.

Ольга иронично кивает:

– Ну да, рассказывай сказки!

– Лоб-то что, но за ним мозг караулит, – полагает Варинька.

Теперь Филиппа читает все доступные ей научные труды о том, что такое ложь и каким образом тело выдает лжеца.

– Лгуны почти совсем не моргают, – говорит она и так пристально смотрит на нас, что Ольга не в силах удержаться от хохота.

– Туловище мерзнет, а стопы указывают путь к ближайшему выходу.



Филиппа знаменита еще и своим скопидомством. Особенно в отношении собственных вещей. Как-то раз Лиззи, заехавшая к нам выпить чего-нибудь по дороге из аэропорта, преподнесла нам, каждой из трех сестер, необыкновенный подарок в виде коробки шоколадных конфет с начинкой. Мы с Ольгой слопали свои менее чем за час. Филиппа же, напротив, откусила по маленькому кусочку от каждой конфетки, после чего аккуратно разложила их по ячейкам. Пометила территорию. Год спустя мать моя обнаружила коробку с бывшими шоколадными конфетами в самой глубине шкафа. Конфеты были обгрызенными, позеленевшими от плесени, превратились чуть ли не в живые организмы. Это на долгие годы стало предметом насмешек, ведь о том, что она просто забыла о конфетах, не может быть и речи: Филиппа – ярчайший пример потрясающей памяти. В ее мозгу, где-то между гиппокампом и височными долями, располагается тайный склад, до предела забитый ежедневниками и календарями. Она помнит дату любого события, и мы используем этот ее талант, когда возникают споры на сей счет.

– Филиппа, что было двадцать четвертого апреля?

– В тот день мы ели на обед Варинькины голубцы, а потом поехали на собачьи бега. Гонку на пятьсот шестьдесят два метра выиграл Черный Борис с преимуществом в два корпуса. Белле пришла второй.

А я с трудом вспоминаю, чем мы занимались накануне.

Когда старшая моя сестра не датирует события, она ставит таинственные селенологические эксперименты или тщательнейшим образом изучает свое собрание окаменелостей.

* * *

Пока я слушаю захватывающие рассказы Филиппы обо всех знаниях, которыми забита ее голова, Ольга исполняет очередное музыкальное произведение. Эта девушка поет безостановочно. Поет, утешая Филлипу после очередного приступа или призывая своего будущего жениха сделать несколько шагов алебастрово-белыми ногами и сойти со страниц Песни песней. Она воспевает восход солнца над Эресунном и его закат на папином скалистом острове. Она поет, точно свихнувшийся черный дрозд в саду, чтобы подчеркнуть: это моя фишка, моя область деятельности. Prends garde à toi…[67]

Она поет, чтобы раскрасить обыденность. Задрапировать чистое небо порхающими малеровскими бабочками-адмиралами, печальными в предчувствии близкой смерти.

И остаюсь я со своим художническим томлением, живущим в моем взгляде. Печальные тона на тротуаре повсюду. Грязь, мусор, пожеванная жвачка валяются на сточной решетке и взывают о себе, но никто другой не обращает на них внимания. Теперь у них есть шанс проявить себя в новых цветосочетаниях.

А на острове в шхерах в глазах отражается огромное бледно-желтое небо, удерживаемое на месте скалами, изображенными жирными мазками умбры глубокого оттенка. Взгляду моему мил кобальтово-синий цвет, цвет тени, отбрасываемой молчаливыми соснами.

«Господь милосердный! Ты и вправду с равной щедростью распределил свои дары между нами? Мозг – Филиппе, музыку – Ольге, а живопись – мне?»

Прорастает росток надежды. Смогу ли я стать великим живописцем и примоститься где-нибудь в уголке истории Сотворения мира? Не превратиться в бурого карлика, а прославить дедово имя?

Только бы я смогла перебороть сомнения и не повернуть назад в самый неподходящий момент. И тогда мы с Ольгой вместе пойдем по пути к лучам славы.

«Открывающие новые пути юные художники нашего рода».

* * *

Теперь я сама езжу на велике в музей после школы. Обычно по четвергам, когда Янлов обязательно бывает на рабочем месте. Я люблю этот зал. Мой наставник трудится здесь двадцать лет, и ему знаком каждый мазок на каждой картине.

Он рассказывает мне о художнике Иммануэле Ибсене[68] и желтом трамвайном билетике:

– Однажды художник увидел желтый трамвайный билетик на свинцово-сером тротуаре. Маленький бумажный квадратик освещал всю улицу. Вдохновленный увиденным, художник врывается в свой дом и в азарте добавляет на полотно желтого. Желтого пополам со свинцово-серым, чтобы дать как можно больше света и добиться нужного цветового эффекта, – объясняет Янлов.

Я согласно киваю.

– Без волшебства будет одно сплошное разочарование. – Он смотрит на меня пристальным взглядом.

– Но почему исчезает магия? – спрашиваю я.

– Желтый не станет более желтым просто оттого, что ты используешь много этого цвета, наоборот, – отвечает Янлов. – А вот маленькая желтая искорка в огромном темном море, она-то и завораживает глаз. Точно так же, как любви в тебе не прибавится лишь оттого, что ты раз за разом признаешься в ней своему избраннику.

Важный урок.

– Любовь должна светить как маленькие фонарики в свинцово-сером океане, чтобы ее магия подействовала на зрителя и появилось ощущение счастья, но только на несколько драгоценных минут, – улыбается мой наставник.

Не забыть бы рассказать об этом Ольге!

Янлов и другие художники дают мне новые знания, но и оставляют коричневые пятна на сердце. Яблоко с бочком стучит у меня в груди от отчаяния: ведь волшебство всегда навещает нас лишь проездом.

– Меланхолия – замечательная основа для колориста из северной страны, – утешает меня Янлов.

Он считает, что я уже достаточно подготовлена, чтобы приняться за немецких экспрессионистов. У каждого художника своя правда. Кто-то пытается привнести в хаос гармонию, другие ставят на конфликт. У Эрнста Людвига Кирхнера, Отто Дикса и Макса Пехштейна[69] красный воюет с чахоточным зеленым. Использовать комплементарные цвета при контрастной цветовой схеме начали аж в 1906 году. От всего этого недолго и самой сбрендить, даже тошнота подступает к горлу. Что станется с канарейкой в угольной шахте? Друзья-художники из Дрездена, проповедовавшие конфронтацию красок, действительно предвидели войну задолго до всех остальных.

* * *

Могильщик снова заявился домой с фруктами. Апельсины с угрожающим видом лежат на столе в гостиной под свадебной фотографией родителей Йохана. Эту фотографию склеивали гораздо чаще других. Разорванная пополам Грета прижалась щекой к груди Могильщика. Не следовало бы ей этого делать. Хеннинг и Грета — надпись под фото выполнена дрожащим косым почерком человека, полного надежд на будущее. Сочетались они гражданским браком, и Грета сияет на снимке не хуже свежевыпавшего снега на Ратушной площади. Если быть в курсе дела, можно догадаться, что под округлостью на ее платье скрывается еще не родившийся Йохан.

– Вскоре после свадьбы у моего отца произошло расстройство личности, – объясняет Йохан. Уже в шестилетнем возрасте ему выпала сомнительная честь быть единственным близким человеком для своей матери.

Начиналось все незаметно: чуточку изменялся взгляд Могильщика, а в голосе его начинал звучать едва слышимый щелчок маленького кнутика. Затем последовали надменные ответы и холод, холод, пронизывающий до костей, хотя на дворе стоял май. И наконец он стал просто глумиться над нею.

– Дура, дубина ты стоеросовая, – спокойным тоном, как бы констатируя общеизвестный факт, говорил он.

И это при том, что Грета, в отличие от Могильщика, окончила реальное училище с прекрасными отметками.

– Ты это в Det bedste вычитала? Да это ж смеху подобно.

Все, за что отец Йохана хвалил Грету ранее в тот же день, оказывалось не имеющим никакого значения, ведь он расточал ей похвалы лишь с целью не портить себе нервы, раз уж она не терпит критики.

– Что же, мне и правды сказать нельзя, что ли? – вопрошает он.

– Какой правды? Что я такого сделала? Скажи, пожалуйста, – шепчет она.

– Нет уж, в таких вещах ты сама должна разобраться. Совесть свою спроси, – говорит Могильщик, славящийся умением переиначивать цитаты из Библии.

В особенности когда находится под влиянием паров церковного вина.

– Я же не могу делать за тебя всю работу, верно? Посмотри, как ты кричишь, Грета. Да ты и вправду не терпишь критики! – безапелляционно заявляет он.

– И вот так отец всю дорогу ее подзуживает, – рассказывает Йохан.

Либо для того, чтобы заставить Грету пресмыкаться перед ним, либо чтобы загнать ее в угол, где она выходит из себя и бьет его в грудь своими кулачками. И тогда он успокаивается и прекращает издевательства.

– Да ты насильница! – спокойным тоном говорит он.

«Вот видишь, ты мной оборотилась. Выходит, нет мне нужды таким оставаться».