– Наверняка бы пять звезд поставил, если б не эта убогая невеста! – кричит Ольга. – Ладно, встречу эту парочку еще раз, в кофе крысиного яду подсыплю.

После свадьбы мать моя улетает обратно в Копенгаген, а мы с Йоханом остаемся в Париже. Ему требуется отдых после напряженных репетиций со своим трио. А одна галерея в квартале Бастилия, возможно, выставит несколько моих живописных работ на выставке скандинавских художников.

Ольга наконец-то оторвалась от тазика для рвоты, и именно благодаря ее помощи организаторы подтверждают предварительную договоренность. Осенью я выставлю два пейзажа. И это будет настоящий прорыв. Слон с большущей буквы «С». Время чудес пока еще не миновало.

Сестра моя тоже немало воодушевлена.

– Это будет фантастика. Я позвоню всем парижским знакомым. – Она целует меня и угощает шампанским в Le Loup.

За год до этого Андре договорился о гастролях в Японии с французским балетом. Куда и собирался отбыть сразу после восхитительного свадебного путешествия на Фиджи.

Так что временем на свою обворожительную жену он прямо сейчас не располагает. Зато звонит несколько раз на дню узнать, как она себя чувствует.

Гастроли рассчитаны на несколько недель, поэтому мы с Йоханом оставляем наши гостиничные номера и перебираемся в квартиру на рю де ля Рокетт.

– Я всегда думала сохранить свадебное платье до конца дней своих, – вздыхает как-то вечером Ольга.

ДО КОНЦА ДНЕЙ СВОИХ!

Никак она не примирится с этим злосчастным финалом свадебного вечера.

– Вообще-то странно, что платье не так уж сильно запачкалось во время этого всемирного потопа, – замечает Йохан, хотя прекрасно понимает, что слова его Ольгу вовсе не утешат.

Видимыми остались лишь два малюсеньких пятнышка на груди – это когда Андре от нежности чувств расплескал свой бокал и нуга брызнула из его глаз.

– К сожалению, мадам, мы не сможем удалить остатки праздника с платья, – с улыбкой сокрушается приемщик в химчистке.

Ольга старается вытряхнуть воспоминания из памяти, но всякий раз, когда взгляд ее натыкается на свадебный наряд, пятнышки представляются двумя ироническими кавычками, в которые оказался заключен весь ритуал.

Полгода спустя она не выдерживает – просто больше уже видеть его не может. Но его не продать даже по объявлению в рубрике «Использовано лишь раз». Дело кончается тем, что Ольга избавляется от платья, отдав его в магазинчик помощи нуждающимся на углу. И чувствует немалое облегчение от того, что барашек больше не виден из ее окна.

Зимние сны

Когда я возвращаюсь домой в квартиру в Кристиансхауне, меня встречает оглушительная пустота. Из Парижа присылают заметку о скандинавской выставке с весьма сдержанными похвалами. Я продала небольшую картинку, но меня снедают сомнения, не Ольга ли втайне от меня ее купила. Я стараюсь утешить себя мыслью о том, что и Ван Гог когда-то продал две работы своему брату Тео, правда, лишь две за всю жизнь. Однако сравнение выдерживает критику недолго, и темнота сгущается над Копенгагеном.

Дни не идут, а ползут, как улитка. Я пробую писать в бывшей Ольгиной комнате, но вдохновение на меня не нисходит. Жизнь моя исполнена композиций с фруктами, что выглядит совершенно бессмысленным. Nature morte звучит не слишком воодушевляюще, и я перестаю понимать, как этот жанр вообще мог меня захватить. Цвета и краски больше не поют.

Когда я обращаю внимание на календарь, он показывает пятое декабря, но никто не открыл мои окошечки, в том числе и я сама. Внизу на улице кучей валяются голые корневища рождественских елок. Они кажутся такими несчастными, им некуда деваться. На втором этаже ребенок разучивает Jesus du bist meine Freude[144]. Ученик постоянно спотыкается на Freude, и эта задерживающаяся радость доводит меня до безумия. На улице бессильно торчат черные ветки, и я, точно в полузабытье, таскаюсь по Кристиансхауну. А остальное время сплю на прозрачно-голубом, словно керосин, диване, который все еще жуть как пахнет Себастианом.

Мне грезится, будто он, отрешенный от тяжких дум, спокойный и довольный, сидит рядом со мной в конференц-зале отеля «Кольдингфьорд», где все его товарищи по ютландскому детскому дому решили пройти курс психотерапии. В моем сне Себастиан перестал гневаться на свои скульптуры. Так, может, он и любить Жизель Моретти перестал? Слезы текут у меня по щекам. Во сне я прижимаюсь к нему и спрашиваю, не дать ли нам обоим еще один шанс.

«Ведь я твоя Медвежечка, неужели ты вообще этого не помнишь?»

Меня отвергают весьма дружелюбно, что еще сильнее ранит душу. Себастиан продолжает путь в новом супружестве с тополями и темными глазами. Потом я просыпаюсь и не решаюсь лечь снова.



Как же все-таки выключить из сети любовь? Я жду, что сердце мое осмелится снова выйти за дверь. А что, если он сегодня в Копенгагене? В почтовом ящике я нахожу рождественское поздравление от Объединения художников, пишущих ртом и ногами. Неужели Себастиан передает им сообщения для меня азбукой Морзе? Но это вряд ли.

Дома у Греты Могильщик встал с инвалидного кресла. Но все теперь делается медленнее, чем раньше. Губы у него по-прежнему обвисшие, он прихрамывает на одну ногу, как и Грета. Однако медленно набирающий силу гнев еще страшнее. Раньше он был чемпионом мира по кратким вспышкам злобы, а теперь тщательно подыскивает самые чувствительные точки у своих домашних.

И вот отец Йохана уже в состоянии говорить, ходить и раздавать оплеухи, а значит, настал час мести. Мести за полуночные псалмы Греты и ее глухоту. За то, что дочке дозволялось вести себя как ей угодно. Как они посмели разрисовывать ему лицо и приглашать домой на танцы с воздушными шариками пятнадцать тупиц, что фальшивили, распевая песни и брызжа ему при этом слюной в лицо, когда он не мог дать им как следует по башке? Они же просто глумились над ним.

Теперь все будет иначе. Вибеке навсегда запрещается посещать мастерские, а мать Йохана вдруг понимает, что оставлять дочку одну наедине с отцом небезопасно. Но что Грета может поделать, раз уж она такая вот Грета, с нестойким своим характером?

Йохану теперь дома появляться нельзя – так решил Могильщик. Как же – ведь сын стал называть его Хеннингом, да и вообще вышел из Народной церкви. Грете надо найти силы и жить самой по себе, освободиться от власти мужа, но пока Йохан даже не представляет, что делать. В том числе и с Вибеке. А делать что-то придется, не особо затягивая с решением. Нельзя же вечно игнорировать сволочей.

* * *

Тем временем мать моя встретила мужчину. Как-то раз в ее магазинчик подержанных товаров заходит председатель Парапсихологического общества. Раньше она и слыхом не слыхала, чем занимается эта организация, вот он и стал посвящать ее в тайны эзотерических опытов.

Она внимательно слушает, подыскивая ему подходящую куртку. Председатель человек аккуратный и опрятный, с зачесанными назад волосами, он любит фирменные товары, а она знает в них толк. Ну и ему явно по вкусу внешность моей матери.

В продолжение беседы она рассказывает ему о своих вещих снах, после чего безотлагательно следует приглашение посетить сеанс на Ню Адельгаде. Председатель там же и проживает, и мать моя начинает посещать сеансы регулярно.

Во время одного из них выясняется, что в прошлой жизни она была итальянской актрисой, которая имела бешеный успех в оперном Teatro La Fenice[145] не далее как в 1857 году.

– Твой голос отдавался эхом даже в самых последних рядах. Это совершенно бесспорно.

Так складывается пазл и все становится на свои места. Есть глубокий смысл в том, чтобы получить в подарок такую судьбу. Пластырь на рану, образовавшуюся оттого, что магия вдолгую не сыграла и папа с Филиппой умерли.



Teatro La Fenice приклеивается к юбкам моей матери, точно запах экзотического парфюма, и ощущается, стоит ей войти в автобус или прогуляться по Стройет[146]. Есть в этом какая-то тайна, заставляющая мужчин все так же штурмовать мою мать и ее лиловые глаза. А комплименты она поглощает сырыми. Их теперь даже и панировать не нужно.

Наверное, она испытывает облегчение, ведь ей больше не требуется оправдываться перед нами за свои прозрения. Во всяком случае, пришла пора моей матери покинуть родной дом и больше не страшиться постоянного контроля со стороны Вариньки. И так как Ева не создана для полетов в одиночку, через несколько месяцев она переезжает к Председателю. Никаким укротителем голубей или воплощением Вечной Любви он не станет. Он всего лишь один из многих.

* * *

Австралийские аборигены знают толк в боли. Им запрещено поминать имя умершего. Мы обязаны ввести это правило в законодательном порядке. В том числе оно должно действовать и в случае траура по любви и любимому. Иной раз я думаю, что мне было бы легче, если бы Себастиан на самом деле умер и не дышал всей грудью где-то там, без меня.

Но здесь, в Копенгагене, совсем немногие уважают обет молчания туземцев. Все мои знакомые прямо-таки спешат поделиться со мной последними новостями о Себастиане, хотя при любом упоминании о нем у меня тошнота подступает к горлу и я чувствую себя исколотой ножом.

Всякий раз, когда кто-то говорит: «Слушай, ты знаешь, кого я сегодня видел…» или «Я как раз прочитала», нервы у меня превращаются в оголенные провода. Придется, видно, создать свод правил на сей счет и установить высокую электроизгородь.

– Если речь о Себастиане, то я и слышать ничего не желаю, – шепчу я словно бы в лихорадке.

Но опаздываю. Новые подробности о его жизни уже прожгли мне кожу и обосновались внутри меня.

Поскольку многие вполне себе невинные рассказы начинаются именно с этого: «Слушай, ты знаешь, кого я сегодня встретила?», я постоянно нахожусь в полной боевой готовности. И просто теряю рассудок, чувствуя дикую энергию, заключенную в его имени – Се-бас-ти-ан. И в точности как Игорь, устремляюсь в другую сторону. Подальше от мысли о жизни Себастиана в Италии. Все для того, чтобы не напоминать себе о том, что мой возлюбленный в действительности по-прежнему жив и здоров, каждый божий день просыпается и ложится спать где-то в другом месте на земном шаре, только не вместе со мной.

Поздним вечером Себастиан и Жизель наверняка выходят на прогулку. Она в туфлях на босу ногу, а он без куртки. Они едят мидии в белом вине, вкусом напоминающие о недавнем акте любви, или пьют холодную граппу в Трастевере[147]. Жизель сбрасывает туфельки и кладет под столом свои кошачьи лапки Себастиану на бедра.

– Guarda la luna![148] – доносится из открытого окна громкий женский голос, и они, улыбаясь, глядят в небо. И точно – наступило полнолуние.

Позднее Себастиан относит Жизель в постель и проникает в ее итальянское лоно, не спуская с нее взгляда оливковых глаз. Когда на город опускается ночь, она своими руками скульптора ласкает его круглый живот и вызывает у Себастиана вздох облегчения.

Эти картины мне приходится терпеть на сетчатке, но все же придется вставать по утрам. И завтра, и еще много тысяч раз.

– Тебе пора выбираться в свет, – говорит Ольга. – Ты не забыла Йоханову мантру? «Если свалишься с девицы, побыстрей взберись на другую. Иначе взрастишь в себе чувство страха». К тебе это тоже относится.



И вот я заставляю себя назначать свидания и начинаю с друзей своих друзей. Мясникова Лили теперь в медучилище, вот она-то и порекомендовала мне своего коллегу. С ним я встречаюсь после того, как Лили торжественно поклялась, что он не слепой и при нем не будет собаки-поводыря. Мы договариваемся встретиться у меня в квартире, и, едва войдя в гостиную, он бросается на пол и делает у меня на глазах двадцать отжиманий. Aparte[149].

Потом возникает чувак из коллектива художников, о котором Ольга слышала хорошие отзывы. За ночь он, точно заправский фокусник, перенес в другое место содержимое моего кошелька и несколько бутылок шампанского. Проснувшись наутро, я обнаруживаю, что сам он испарился в голубом небе. Затем следуют другие номера в духе Гудини. Цепь моих свиданок резко прерывается на неком стеклодуве. А ведь начало было многообещающим: он массировал мне ступни, но потом предложил готовить вкусные вегетарианские блюда, чтобы я сбросила вес.

И я возвращаюсь к живописи, моей любви, которой я была неверна, но которая всегда принимает меня обратно.



Я решаю навестить свою мать на Ню Адельсгаде. Вдруг она меня сможет утешить? Оказывается, у нее пяточная шпора, и нога страшно болит. Председатель отбыл в Орхус на конференцию о переселении душ. Не могу ли я принести четыре бутылочки «Шардоне», чтобы ей хоть чуточку полегчало? Приехав туда, я нахожу ее довольно бодрой. Нет болезни хуже, чем жажда общения. Тут всегда речь идет лишь о временном улучшении.

Мы снова вспоминаем Ольгину свадьбу, восхищаемся ее красотой, пусть сестру и выворачивало наизнанку целых четыре дня.

– Кстати, рядом со мной в тот вечер сидел обаятельный француз, – говорит моя мать.

Я киваю, ибо прекрасно видела это.

– Он клялся, что никогда в жизни не встречал таких чудесных глаз, как у меня, – улыбается она.

Окончательно же француз сразил мою мать, приняв ее за старшую сестру Ольги.

С тех пор как мы виделись в последний раз, случилось еще несколько благословенных моментов. Какой-то, по всей вероятности, ангел оставил шикарный матрас перед ее магазинчиком подержанных товаров.

– Я именно такой и искала. Надо только сердце на ключ не закрывать.

Некоторое время мы сидим в тишине.

– А еще мне приснилось, что у тебя дом, полный детишек… – начинает моя мать.

– Прекрати. Ты же знаешь, что у меня не будет детей!

Просто невероятно, какой бесчувственной она может быть.

– Ну-ну, извини… но я и вправду точно видела тебя среди многих разноцветных…

– Мать, прекрати, а?! Себастиан дочку родил с римлянкой, а у меня детей быть не может. Что тут непонятного?

– Да, но я просто хотела рассказать тебе…

– Баба чокнутая! – бросаю я сквозь слезы и хлопаю дверью.



Гневаюсь я до середины следующего дня, но потом наступает час раскаяния.

Ведь что там ни говори, а мать моя лишилась и папы, и Филиппы. Я звоню ей весь день, но никто не подходит к телефону, хотя вряд ли она могла куда-нибудь выйти из-за шпоры.

Я сажусь на велик и с колотящимся сердцем еду на Ню Адельгаде, стучу в дверь, кричу в прорезь для писем.

Никто не отвечает, а вдруг она умерла?

Этого я уж точно никогда себе не прощу. Неужели «чокнутая» — это мое последнее слово, обращенное к ней?! В телефонной будке я ищу номер мастера по вскрытию дверных замков, но на всякий случай решаю позвонить ей еще раз.

– Алло, – слышу я голос в трубке.

– Прости, мать, – всхлипывая, говорю я. – Ты где была? Я тебе звонила раз двадцать, в квартиру поднималась, стучала. Думала уже, ты умерла.

– Умерла? Да нет, я в «Магазине» была… У них на этой неделе скидка в двадцать процентов, – невозмутимо отвечает она.

Мать моя бывает несносной, эгоцентричной, надоедливой, но зла она никогда не таит. От этого ведь морщин прибавляется.

Ольгина Песнь песней

Месяц спустя я натыкаюсь на Йохана, которого не видела после Парижа. Это происходит поздней ночью у бара Энди. Взгляд мой автоматически ищет Себастиана, но он здесь больше не появляется. В баре не протолкнуться. Это одна из тех ночей, когда народ в зале орет и еще кое-чем занимается.

Я нетвердой походкой выхожу на ночной воздух и вижу на противоположном тротуаре Йохана, мило беседующего с девушкой с петушиным гребнем на голове и двумя молодыми парнями в белой униформе. В баре я его, кажется, не наблюдала.

– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я и обнимаю его за плечи. – Вау, новая тату?

Его любимая Несси, точно ящерица, извивается на левом предплечье. Татуировка и в самом деле весьма неплохая, а его морозно-синие глаза светятся.

У Йохана есть свежие новости о кругах на поверхности Лох-Несса. В который раз большинство полагает, что на фото запечатлена купающаяся собака, а может, и щука.

– Я из подвала перебрался в двушку в том же доме, – сообщает Йохан.

– Здо́рово.

– А одну комнату я сдаю, чтобы концы с концами свести. Уиллу, он мормон из Солт-Лейк-Сити, но чувачок довольно спокойный. Будет в Копенгагене миссионерствовать весь следующий год.

Я пытаюсь обдумать, хорошая ли эта идея.

– Отличная мысль, – говорю я и тем самым, судя по всему, продолжаю выполнять свою миссию, предотвращая появление преждевременных морщин у моих близких. – А ты к Энди заходил сегодня, Йохан? Мне кажется, я тебя там не видела.

– Не-а.

Иногда по ночам он специально появляется у бара поближе к закрытию:

– Просто хочу посмотреть, может, кто-то невостребованным оказался.

И то верно, зачем тратить энергию, чтобы залучить в сети панкующих девиц или матросов, если они сами скатываются по лестнице вниз и попадают прямо в руки к Йохану.

– Я, кстати, работу нашел, – говорит Йохан.

– Чтооо?

– Да, у контор, выдающих пособия, новые времена.

Раньше Йохану надо было просто отмечаться раз в месяц, но теперь правила ужесточились, и его регулярно вызывают на собеседования вместе с другими безработными.

– А ты что за птица? – такой вопрос задал руководитель конторы.

У Йохана появился уникальный шанс глубже познать себя самого и свои возможности трудоустройства.

– Там были и синицы, и беркуты, и одна колибри в брючном костюме, – объясняет Йохан.

Я улыбаюсь.

– Ну то есть ни одной колибри класса Ольги, – вставляет он сконфуженным тоном.

– Ну а ты что у нас за птица? – спрашиваю я.

Когда очередь дошла до Йохана, руководитель задал ему тот же самый вопрос.

– Я свободная птица, – ответил он.

Ну и Йохана выпустили на весенний воздух.

– В общем, я теперь работаю санитаром-носильщиком в Национальной больнице. Подменяю штатных сотрудников. Когда трио не выступает.

Я представляю Йохана в роли санитара. Как бы ему не потерять концентрацию, сочиняя новый припев, во время транспортировки лежачего больного по длинным подвальным коридорам под городом.

По-видимому, сегодня в ночной жизни невостребованных не оказалось, а Йохану завтра с утра на работу, и мы с ним проходим часть пути домой вместе.

– У тебя новости от Ольги есть? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– За последние две недели не было.

– У меня тоже, но я вчера прочитал о девушке, что застряла в дымоходе своего бывшего сожителя, – рассказывает он.

– Ну и ну. Как это?

– Расклад такой. Прохожий услышал, как слабый голос просит о помощи. Пожарным пришлось облить девицу средством для мытья посуды, чтобы вытащить ее оттуда. – Йохан хмурит брови и продолжает: – Но этот фокус не удался, и тогда им пришлось снести половину трубы. Девушка, видно, не могла смириться с тем, что отношения закончились. Экс-возлюбленный сменил замки, вот она и попыталась проникнуть к нему таким способом. Проникнуть к нему – вот, черт возьми, чего ей всего-то и надо было.

Я киваю.

– Я сперва даже подумал, что речь об Ольге, но оказалось, это девица из Венесуэлы. Совсем забыл, что сестра твоя стала совсем другой, после того как встретила Андре.

* * *

Следующей ночью Йохан звонит мне без четверти четыре. Такого раньше никогда не случалось.

– Приезжай немедленно. Ситуация аховая. Тебе придется сыграть роль моей подружки.

Он редко когда бывает так взволнован, поэтому я одеваюсь и еду на велосипеде через мост в Каттесундет. Я вхожу в квартиру и застаю в прихожей мормона в одних трусах, он стоит с зонтиком в руке, точно пытается защититься им.

Оказывается, Йохан посреди ночи пошел отлить и совершенно забыл, что у него в квартире постоялец. И исключительно по привычке отправился потом прямиком в спальню. Плюхнулся на двуспальную кровать, где спал Уилл, и забрался под теплое одеяло. Постоялец с птичьей грудкой взлетел с постели и возжелал немедленно съехать от Йохана.

– I was just dreaming, I was dreaming[150], – бормочет Йохан, чем только ухудшает положение.

Уилл из Солт-Лейк-Сити готов драться с нами обоими. От меня потребовалось долго стоять рука об руку с Йоханом и поклясться повесить на дверь спальни висячий замок, чтобы убедить мормона, что на самом деле произошло великое недоразумение.



Потом мы сидим с Йоханом в его комнате на спальном диване. Он предлагает выпить темного рому, чтобы немножко остыть. Меня успокаивает, что у Йохана по-прежнему живут в аквариуме бирюзовые рыбки. Сверкающих гуппи кормят, возможно, и не каждый день, но все-таки ему удается давать им столько корма, чтобы они хотя бы не всплыли кверху брюхом.

– Я могу смотреть на эту вот полосатую, будто тигр, часами, прямо как Вибеке, – говорит он и курит свои самокрутки одну за другой.

– Она по-прежнему выливает твоих рыбок в унитаз?

– Хммм, – слышу я в ответ. – Хеннинг все еще запрещает Вибеке ходить в мастерскую. Я пытался мать вразумить, но… ты же ее знаешь.

Некоторое время мы молчим.

– Я рада, что и Цыганка, и Несси у тебя все так же на стенах висят. Ты же, наверное, не отказался от идеи найти или ту, или другую? – спрашиваю я.

Глаза его светлеют, он качает головой:

– Отказаться от Несси? Никогда и ни за что!

Постеры эти знакомы мне с самого нашего детства. Посередине висит самая знаменитая фотография Несси. Та, на которой озерное чудище красуется на первой странице «Дейли Мейл» в 1934 году. Прежде чем снова исчезнуть в глубинах озера. Под ней разместилось фото меньшего размера с таинственными следами, которые охотник на крупного зверя Мармадюк Ветерелл обнаружил на самом берегу Лох-Несса.

– Я большой фанат Мармадюка, – рассказывает Йохан. – Пусть ребята из Института истории естествознания и говорят, что могут доказать, будто фотография сфабрикована и на ней виден засохший след гиппопотама. Дело в том, что тогда вошло в моду делать из бегемотьих копыт ручки для зонтов.

– Да ну?!

– Да, ну и лорда Ветерелла погнали из приличного общества и записали в обманщики. Но я всегда верил ему. – В том, что Йохан остался на прежних позициях и сохранил привязанность к цыганкам, водным монстрам и необычной музыке, есть нечто внушающее мысль о стабильности жизни.

– А как идут дела с твоими песнями? Скоро их выпустят? – интересуюсь я.

На какой-то миг Йохан настораживается и начинает качать ногой. Он, видно, пробует понять, не переняла ли я роль Ольги, всегда старавшейся чуть ли не тумаками побудить его использовать свой талант на полную катушку.

– Ну, так, в общем, мы на двух небольших фестивалях в Мальмё будем играть в июле, – отвечает он и скручивает новую сигарету.

– Отлично! – говорю я и наливаю еще рому.

– Вообще-то я скучаю по тем временам, когда Ольга заходила и устраивала мне скандалы. – Морозно-синие глаза Йохана снова светятся. – Хотя я и знаю, что чем сильнее она меня понукала, тем больше подрывала мой дух. Ведь сколько раз она вытаскивала меня из постели и везла на своем раздолбанном мужском велике на другой конец города, это ж подумать страшно! И все это лишь для того, чтобы успеть в последний момент заявиться на какой-нибудь фестиваль. А письма ее ко всякого рода импресарио с надеждой на лучшее… Нет, ты знаешь, этот ее оптимизм меня просто-напросто изматывал.

Я киваю, а ром меж тем, словно движение в час пик, распространяется по всем моим магистральным жилам.

– А после замужества она перестала звонить из Парижа и строить планы насчет моего будущего.

– Почему?

– По-моему, она встретила свое Ватерлоо, когда я как-то вечером в отчаянии прошептал: «Я не Моцарт, я просто очень ранимый». Вот она и снизила градус ожиданий. И все же это была фантастика. Ведь энтузиазм других людей – это ж не яблоко, его просто так с ветки не сорвешь, верно? – говорит Йохан и открывает платяной шкаф в поисках пары носков.

На внутренней стороне дверцы висит огромный плакат.

Ольга Совальская в роли щелкающей кастаньетами Кармен с летних гастролей.

– Мне всегда казалось, что это ее лучшая партия. Особенно если представить себе, чего она достигла с тех пор, как мать аккомпанировала ей на орга́не, – бормочет он, и цвет его лица меняется.

* * *

В браке Ольга счастлива до невозможного. Песнь песней звучит en suitе[151] во всех залах и комнатах на рю де ля Рокетт. Андре обожествляет землю, по которой она ходит, а сестра моя тоже пламенно влюблена. В мужа, в Клодель и в свой голос. Тут вам и голуби, и спатифиллум, и пасущиеся на лугу телята. Сольная карьера Ольги цветет и пахнет, не в последнюю очередь и благодаря связям Андре. Отзывы просто потрясающие, и вот сестра моя уже обзаводится собственным агентом.

Редко когда появляются прохладные рецензии – раньше они вызывали у Ольги приступы бешенства, после чего она месяца четыре приходила в себя. Даже их она воспринимает теперь с олимпийским спокойствием.

– Мне тут хороший совет дали, – хихикает она в трубку. – Напиши имя рецензента на обрывках бумаги, положи их в туфли и потопчи как следует на улицах квартала Бастилия. В качестве альтернативы можно ими подтереть свой парижский зад. В любом случае истоптанное имя попадет в унитаз.

Андре тащится от тех же самых вещей, что и Ольга.

– Поразительно, до чего ж у нас много общего, – курлычет она.

Гойя, морские ванны, афганские борзые, каннеллони, финские лакричные трубочки, и́глу, крем-брюле, постельное белье из египетского хлопка, воздушные шары, Вьетнам, бельгийское пиво. You name it[152].

А мои живописные работы удостаиваются разве что снисходительных рецензий. Иногда, крайне редко, удается пробиться на выставки Союза художников. Зато я живу среди моих экзотических спорщиков и собратьев-живописцев в «Лавке художника». Среди колонковых кистей, щекочущих подбородок, и запаха новых холстов. Совершенно девственные, они стоят в магазине, готовые к тому, что еще один презираемый всеми живописец бросится с Круглой башни, чтобы оставить свои следы на пустоши размером два на два метра.

Пока что все складывается превосходно. Бесталанность художника еще не обнаружена. Пока ты в полете, тебя распирают надежды и забирают мечты. Радужные мечты о Слонах с большой буквы «С». Потом, позже, выяснится, просто ли ты растянулся на тротуаре в луже слоновьей крови или все же овладел волшебством и сотворил невозможное. Заставил цвета согреваться, а холст – пылать.



Сама же я на полгода попадаю в творческий кризис, потому что забавы ради примерила очки Мясниковой Лили. И испытала шок. Я и представить себе не могла, что весь остальной мир видит себя таким. Раньше мой мир был импрессионистским. Полная луна и городские башни двигались передо мной волнообразно, в какой-то удивительно текучей форме.

Обнаружив, что все это объясняется исключительно высокой степенью близорукости, я погружаюсь в траур. Четкие контуры, из которых, очевидно, состоит реальность, не принадлежат моему миру. Если посмотреть на мои картины наметанным взглядом оптика, они покажутся просто-напросто ужасными.

И тем не менее.

– Из старых импрессионистов самые крутые как раз слабовидящие, – утешает меня Теневой боксер. – Они прозревали суть объекта и не корпели над четкостью форм.

Это замечание спасает меня. Я решаю надевать очки, только когда веду машину. А во все остальное время буду смотреть на мир по-старому.

– Именно так видел Моне свой размытый Руанский собор, хоть и заявлял, что эту уличную девку в виде собора написать невозможно, – добавляет Альфа-самец.

Многие мои знакомые считают меня высокомерной, потому что я никогда не здороваюсь. Но лица выглядят красивее, когда они чуточку расплывчаты. В таком случае намного легче выявить основной цвет человека. Так что приходится расставлять приоритеты. Но друзей у меня от этого не прибавляется.

Самый тяжелый камень

Умер отец Йохана.

В тот день он с утра похромал в кабак, а прежде запер Вибеке в ее комнате, где Грета и нашла ее после работы. Младшая сестра Йохана сидела, съежившись, в углу и дрожала всем телом. Долгое время Могильщик держал Грету и Вибеке в ежовых рукавицах. А теперь он, мертвый, лежит на полу в кухне, обделавшись.

Время чудес пока еще не миновало.

– Он после ужина плохо себя почувствовал, – шепотом рассказывает Грета.

Мы звоним Ольге, она отменяет все дела и тем же вечером прилетает в Копенгаген. Чтобы поддержать Йохана и самолично убедиться, что Могильщика закопали как можно глубже. Варинька на похороны идти отказывается.

Пастор в церкви вовсю златоуствовал на тему смерти и печали, но ни Грета, ни ее дети не выдавили из себя ни единой крокодиловой слезинки.

Во время отпевания Ольга вдруг встает, пробирается сквозь ряды склонивших головы завсегдатаев кабака и выскакивает из храма. И если б у нее хватило сил хлопнуть тяжелой церковной дверью, она наверняка бы это сделала.



Через неделю сестре моей уезжать в Будапешт и петь «Норму», дирижировать будет Андре, но мы все-таки успеваем заскочить к Вариньке. Она выходит к нам в домашнем халате, от нее несет хлоркой и сигарками. Ей удается уговорить нас сыграть партию в дурака, которую она, разумеется, выигрывает. После чего предлагает по-быстрому выпить коньячку, хотя вообще-то она собирается играть в бинго вместе с Иваном и Ивонной. В кухонных шкафах уже и так нет места для ее трофеев.

В ту же субботу мы с Ольгой едем на великах в Королевский сад, где выступает трио Йохана. Ржавый мужской драндулет моей сестры все еще стоит на заднем дворе в Кристиансхауне, готовый доставить Йохана в любое место в городе, если он в очередной раз пропустит срок подачи заявок для участия в фестивале.

На концерте заявлены две новые многообещающие группы. Одна из них Йоханова.

Из уст нашего квелого друга льются мелодии на особой частоте, публика настраивается на нее с ходу и прикрывает глаза. Самая красивая песня – «Несси» — повествует о том, как холодно и темно на дне глубокого озера.

– Черт с ним, с Могильщиком, – шепчет Ольга.

Я киваю.

В перерыве Йохан курит возле сцены. Так в моем зелено-лиловом изображении Королевского сада появляется длинная тень. Потом взгляд мой выхватывает Вибеке. Она движется нам навстречу своей особой раскачивающейся походкой.

– Я сама могу ездить на автобусе, а еще я опять стала ходить в мастерские, – сообщает она и берет меня за руку. Ее пухлые пальчики перепачканы краской.

– Здо́рово, детка, – улыбаюсь я.

– До чего ж ты прекрасен! – восторгается Ольга и набрасывается на Йохана.

Облизывает ему все лицо. И его морозно-синие глаза сразу светлеют.

– Спасибо!

– Вы на других фестивалях этим летом играете?

Йохан отвечает невнятно, левая нога у него начинает выписывать кренделя.

– Как там квартирант из Солт-Лейк-Сити? – спрашиваю я просто для того, чтобы вырвать его из Ольгиных клещей.

Йохан сворачивает новую сигарету. Чуть-чуть медлит с ответом.

– Уилл съехал, – говорит он потом.

– Уилл? – удивляется Ольга, и ее скоренько посвящают в историю о мормоне и двуспальной кровати.

– Ну вот, я купил на следующий день висячий замок, – начинает Йохан. – И Уилл вроде бы успокоился. В тот же уикенд я решил зацементировать трещину в наших отношениях и окончательно убедить его, что никаких дурных намерений я не имел. Вот и предложил показать ему Амалиенборг[153], Русалочку, Глиптотеку[154] и все такое прочее.

На что Уилл с благодарностью согласился.

– Но как раз в день экскурсии я проснулся с дикой головной болью. Слопал две таблетки, которые моя последняя подружка забыла в шкафчике в ванной. А оставшиеся в упаковке прихватил с собой just in case[155].

Я, чтобы не мешать рассказчику, делаю вид, будто нет ничего необычного в том, что Йохан упоминает о связях с подружками. Ольга хмурит брови, а Вибеке сморкается в рукав брата.

– Но таблетки ни вот столько не помогли. Тогда я по дороге к Русалочке еще две штуки принял. И вдруг и Русалочка, и Амалиенборг закачались перед глазами, будто на волнах. И все вокруг потекло еще медленнее, чем обычно.

Я молча восхищаюсь его знанием самого себя.

– А в автобусе вообще дикость какая-то началась. Я стал читать инструкцию на обратной стороне упаковки, и тут выяснилось, что я сожрал четыре таблетки сильнодействующего снотворного. Их, видно, моя последняя девушка принимала, когда ночевала у меня… я ведь довольно громко храплю.

Вибеке кивает:

– Я тоже, – говорит она радостным голосом.

– Верно. – Йохан ухмыляется и треплет ее по волосам.

– Ну вот, в общем, я полностью выпал в осадок, говорить нормально не мог, а башкой все время на колени к Уиллу склонялся.

Ольга начинает хихикать и не может остановиться.

Когда автобус подошел к Глиптотеке, Йохан еле-еле вылез из салона и мертвой хваткой вцепился в мормона.

– Кончилось тем, что я заполз на лестницу перед входом в музей и на верхней ступеньке отрубился, – как-то кривовато улыбается Йохан.

Тем же вечером Уилл съехал от него.

– Так что пока комнату сдавать не буду, перерыв сделаю.

По дороге домой нам с Ольгой приходится слезть с великов. Загибаясь от хохота, сестра моя издает особо ядовитый пук, ибо не в силах держать не только руль, но и скопившиеся в ней газы.



Тем летом Могильщик проделал весь путь вниз до самой черной тьмы и так в ней и остался. Вместе с зубным протезом, бедренной костью и ленточными глистами. И ко всему прочему еще и с огромным тяжеленным гранитным камнем на могиле. Самым большим, какой Грете и Йохану удалось найти. Что резчик по мрамору счел знаком их уважения к покойному.

Тридцатилетний кошмар, по всей вероятности, закончился. Но Могильщик все так же преследует своего сына во сне. Вот и приходится Йохану вставать и шататься по городу в поисках кого-то невостребованного, просто для того, чтобы хоть чуточку согреться в чужих объятиях.

Ария безумия

Если просветить рентгеновскими лучами Ольгиного мужа, на снимке не обнаружатся ни дирижерская палочка, ни крещендо, ни сердечные желудочки, а только черный пластиковый мешок, который кто-то выставил на улицу для сбора мусора. Сам же Андре целиком покрыт тонким слоем лести. Обыкновенный французский таракашка, гораздый сочинять небылицы.

Слухи о его неверности проходят мимо Ольгиных ушей. Андре ничем не выдает, что у него есть кто-то на стороне.

– И этот человек всегда уверял, будто не понимает, как можно позариться на мелкие дешевые украшения, когда в руках у тебя самая красивая в мире зеленоглазая драгоценность, – фырчит моя сестра.

Андре всегда в прекрасном настроении. Он умеет придержать перед нею дверь, накупить шампанского, страстно заниматься любовью со своей собственной супругой и рассыпать в ее адрес комплименты. Он весел, романтичен и способен показывать чувства. Вот только не свои.

У него врожденная способность копировать чужие печали и мечты. Он даже переписал одно из любовных писем Ольги к нему – о полинезийской летучей рыбе – и за своим авторством переслал его любовнику, юному танцовщику Оливье.

Разводиться с моей сестрой, по всей видимости, в планы его не входило. Но и отсекать от себя возможность в течение недели сливаться в экстазе не только с ней Андре не собирался.

Отношения с Оливье, по всей вероятности, начались не вчера. А сообщил о них сестре моей сам балерун. Все это происходит именно в тот день, когда я прилетаю в Париж, чтобы послушать Доницетти в исполнении Ольги.

Андре дирижирует в этот вечер, и он пригласил друзей и коллег на поздний ужин после спектакля.

– Надо отпраздновать успех новой французской певицы бельканто, – улыбается он, как всегда подкрепляя улыбку вкрадчивым взглядом шоколадного цвета глаз. –   По дороге домой я захвачу пару ящиков ледяного шампанского у нашего виноторговца.

За час до выхода моей сестры на сцену в «Лючии ди Ламмермур» ей звонит пьяный Оливье.

– Андре к тебе охладел. Мне кажется, тебе следует знать правду. Почему ты не даешь ему свободу? Pourquoi? Ты уверена, что он ничего тебе обо мне не говорил?



Ольга швыряет трубку. Скоро ей выходить в первом акте, Андре за дирижерским пультом… Перед закрытием занавеса в третьем акте должна прозвучать «Ария безумия»[156]. Ольга, поющая Лючию, спускается по лестнице за кулисами. Как и обычно для этой сцены, сестра моя одета в порванное свадебное платье, усеянное пятнами крови. Держа в руке нож, она исполняет арию так проникновенно, как никогда прежде. Чем хуже у Ольги на душе, тем лучше она поет.

Редко когда услышишь голос такой огневой и страстной силы на грани исступления. Вино безумия из раздавленных черных ягод с привкусом ванили, перца и скандала. Ее вибрато напоминает мощный взмах крыльев бабочки, которой отведено прожить одни сутки. Опера длится несколько часов – нагрузка та еще. Но Ольга не выдает себя, когда Андре со смехом целует ее в щечку в заваленной цветами гримерке.

– Ты никогда не пела лучше, mon amour!

Через полчаса тридцать гостей прибудут в их хоромы. Мы ставим на то, что Оливье не успел сообщить Андре о телефонном разговоре, ведь я занималась персональной опекой балеруна, подлащиваясь к нему и в гардеробе, и в антрактах.

Выйдя на улицу, Ольга предлагает Андре, чтобы кто-нибудь из оркестрантов подвез его в магазин и помог таскать ящики с шампанским. А сама вместе со мной отправится прямо домой и сделает последние приготовления к празднику.



Мы срываемся с места на ее «Ситроене», держа курс на рю де ля Рокетт. Далее сестра моя действует с непривычным для нее хладнокровием. Она укладывает в чемодан ноты, шляпки, бабушкину Библию, Ореструпа и пластинки с Перлманом. Швыряет туда же любимые платья. Пруст и потерянное время остаются в Париже.

Ольга открывает холодильник и вынимает приготовленный заранее кухаркой гаспачо. Сестра моя расставляет суповые тарелки на столе.

– Вот в эти четыре тарелки добавим немножко настойки ландыша. Это Варинькин рецепт, оригинальный, – говорит она и ставит тарелки у соответствующих карточек рассадки.

– Что за рецепт? – В эту часть плана я не посвящена.

– Чтобы гости хорошенько проблевались.

– О чем это ты? Я и не знала, что у Вариньки есть такой рецепт, – говорю я, чувствуя себя обойденной.

– А, да. Я раз видела, как она крысу потравила ландышевой настойкой.

– Ты что, убить их собираешься?

– Нет-нет. Отраву можно и несмертельной сделать. Но пары капель достаточно, чтобы эти гады до утра с унитазом обнимались. Варинька сперва не хотела рецепт выдавать. А я все клянчила и клянчила хотя бы самую малую дозу узнать, и она в конце концов сдалась. Держу теперь маленький флакон в кухонном шкафчике на случай, если меня обманут по-черному.

– Варинька никогда мне об этом не говорила.

– Ну, наверняка бабуля думала, что лучше тебя в это дело не посвящать, Эстер. Наверняка она считала тебя высоконравственной девицей, – хихикнув, отвечает Ольга.



– Зато теперь я низконравственная, – с возмущением возражаю я.

И это я, что когда-то была убеждена, будто мне известны все тайны нашей семьи!

Тарелки с настойкой предназначаются Андре, Оливье, автору заметки о свадьбе и его жене Саранче, которые тоже удостоились приглашения.

Ольга успевает еще и нацарапать короткую записку мужу:

«Cheri, нам с Клодель срочно пришлось поехать к ветеринару. У нее что-то в горле застряло. Всё ОК. Начинайте без нас, потому что суп надо есть холодным».

Потом она зовет Клодель, закрывает дверь, и мы стартуем в ее «Ситроене» в сторону Копенгагена.

* * *

Мы приезжаем в Данию ранним утром следующего дня, и тут у Ольги пропадает голос. После tour de force[157], потребовавшихся ей, чтобы не уронить фасон в Париже, в Копенгагене она попросту разваливается на куски. Ни звука не слетает с ее губ. А еще она сильно худеет. Руки ее кажутся теперь еще длиннее, она выпивает целые реки красного вина. Чаще всего у «Энди», «Эйфеля» или в убогих заведениях нижайшего пошиба, где сестра моя задирает платье и теряет остатки достоинства. Немая кошка в леопардовой шубке с чересчур большими глазами и размазанной по всему лицу тушью для ресниц шастает по Копенгагену. Bella в пятнистой шкуре.

Она исчезает в ночи и целыми днями не дает о себе знать. Невыносимо брехливую Клодель она оставляет у меня в квартире.



Однажды утром я встречаю ее на Кристиансхаунс Торв. Она жутко выглядит, да еще и зуба лишилась. Я потрясена. Однако пойти домой Ольга отказывается. Как бы жалко Ольга ни выглядела, воля ее по-прежнему столь тверда, что ею можно гвозди забивать. Сестра моя ходит и спит в сшитом Варинькой черном платье с мышеловкой, металлические спиральки которой сильно царапаются, и с синяками по всему телу.

Мне приходится звонить в Парижскую оперу и врать насчет Ольгиных голосовых связок и смертельно больных родственников, но я чувствую, что там не верят ни мне, ни моему ужасному французскому.

Мать моя тоже ошарашена. Как, наша очаровательная Ольга в свободном полете? Ночью сестра моя падает в пару ямочек на мужских щеках и просыпается где-то в городе уже сильно после полудня. Разумеется, с синяками на обеих руках. Необязательно потому, что чувак этот отпетый насильник. А потому, что Ольге так хочется. Чтобы наглядно доказать, как было до и как стало после акта. И чтобы это можно было увидеть.



Как-то вечером она объявляется в нашей квартире, пьяная в хлам. Впервые за целый месяц я слышу ее голос. Первым делом Ольгу выворачивает на прозрачно-голубой диван. Потом она забирается на подоконник и открывает окно.

– В Песне песней не хватает одного стиха, – рычит она в ночь, так что все прохожие обращают взгляды вверх. – О том, как сильно тебя любят, когда ты дико взбешена. Не только о лилиях и голубках, но и о том, когда ты любишь, точно КАПИБАРА.

Она впивается зубами себе в руку и громко топает по облупленному подоконнику:

– Сука… Merde… Засранец.

– Спустись, Ольга! Спустись, черт бы тебя побрал!

Меня охватывает ужас. Пол дрожит – ладно, такое уже случалось. Но этой глубокой июньской ночью даже стены ходят ходуном.

– Вы что, гашиш курите? – в полном отчаянии кричит сосед.

Пивные ящики с грохотом падают на пол, стекла звенят.