Мне стало больно и обидно. Обычно я раньше всех слышала песни Скарлетт. Она исполняла их, а я – высказывала свое мнение. Я всегда старалась быть объективной, давать конструктивную критику и вообще помогать чем смогу. Но я знала, что сейчас не время расстраиваться. Впервые у Скарлетт на лице отражалось что-то вроде уныния, и я не могла позволить ему одержать верх над ее непоколебимой волей.

– Иди на свою встречу, Скарлетт. Если этот продюсер настроен несерьезно, то ничего страшного, другого найдешь. Я тебя знаю, ты годами шла к своей мечте. Ты будешь бороться, как и всегда. Ни за что не поверю, что что-то может тебя сломить.

– Ты – самая сильная из всех, кого я знаю, – тихо сказала она.

Горло сжало от наплыва дурацких чувств.

– Я начала гормональную терапию, – резко выпалила я.

– О… хорошо… как… как ты себя чувствуешь?

– Прошло два цикла, пока ничего. Если в следующем цикле снова не получится, будем пробовать искусственное оплодотворение.

Скарлетт медленно кивнула.

– Надеюсь, получится.

– Да, я тоже на это надеюсь. В любом случае… Ты была права. По крайней мере, я чувствую, что делаю что-то конкретное.

– Уверена, скоро ты забеременеешь, станешь раздражительной, будешь орать на всех вокруг и требовать посреди ночи роллы с омарами.

Ее оптимизм заставил меня улыбнуться.

– А ты станешь звездой и будешь каждый день дарить мне подарки для будущего ребенка. От «Берберри».

– Ноги моей не будет в этой обители снобов! Я подарю малышу коллекцию пластинок «Битлз».

Я рассмеялась. Мне и правда было сложно представить, чтобы Скарлетт ходила по бутикам, выбирая распашонки.

– Мне пора. Оливер приготовил ужин, он уже остывает. Ты же напишешь, как все прошло?

– Да, обещаю, – сказала Скарлетт и послала мне поцелуй.

Моя младшая сестренка стала рокершей с розовыми волосами… Не знаю, почему у меня на глазах выступили слезы.

Чертовы гормоны.

Рву на себе волосы, глядя на счета, и понимаю: такими темпами совсем скоро я облысею. У нас сплошные расходы, а приложения по-прежнему нет. Крис, видимо, ждет, что купюры вырастут на бонсае, который стоит у него в кабинете. Он сорит деньгами направо и налево, а когда я говорю о бюджете, рентабельности и товарообороте, принимает вид скучающего школьника, которому читают инструкцию по эксплуатации холодильника на суахили.

Снова иду к нашему витающему в облаках генеральному директору и объясняю: нужно ограничить расходы, иначе компания не протянет и полгода. В кои-то веки Крис внимательно слушает, хмурясь из-за толстой оправы полосатых очков и играя с антистрессовым мячиком, похожим на куриное яйцо.

Когда я заканчиваю речь, Крис некоторое время молчит, подперев подбородок руками (эдакий «роденовский мыслитель» эпохи Интернета), потом хлопает в ладоши и с торжествующим видом восклицает:

– У меня появилась идея!

– Прекрасно, потому что я уже голову сломала, пытаясь придумать, на чем бы сэкономить.

– Мы устроим бизнес-тренинг!

Крис встает из-за стола с улыбкой поправляет очки, а я смотрю на него и пытаюсь понять: интересно, каким образом трата нескольких тысяч евро на бизнес-тренинг поможет нам сократить расходы?

– Я все организую! – продолжает он. – Нужно только найти хорошее местечко в Парижском регионе или чуть южнее. Может, со спа. Да, спа – самое то! Субботний вечер, вечеринка! Осталось придумать тематику. Я хочу, чтобы было как у Гугла, так мы сможем всех замотивировать!

– Крис, наши финансовые возможности ограничены…

– Нет! Никаких ограничений! Финансовые ограничения – это путь к посредственности! Мы зашли в тупик, потому что не видим масштаб картины. Такова реальность, Алиса. У меня хорошие предчувствия по поводу «ЭверДрим». Очень хорошие.

Я в таком отчаянии, что не готова разделить с Крисом его энтузиазм. Потом звонит телефон. У Криса постоянно звонит телефон. У нас нет ни клиентов, ни партнеров, потому что у нас нет даже приложения, но Крису постоянно кто-то звонит. Загадка. Он вежливо выставляет меня за дверь, и я отказываюсь в опенспейсе. Желание умыть руки становится все сильнее. В конце концов, какое мне дело, что компания обанкротится? Но потом мой взгляд падает на Реда и Виктуар, которые усердно работают, и внезапно меня как кипятком ошпаривает реальность. Я, Реда, Виктуар. Какова вероятность, что мы найдем работу в другом месте? Мы здесь только потому, что не смогли больше никуда устроиться. А может, Крис нанял нас именно потому, что знал: мы не сможем никуда устроиться? Что ж, может, ему и не удастся помочь осиротевшим носочкам, но зато он помогает нам.

Снова смотрю на Криса. Он говорит по телефону, выразительно размахивая руками. Я вспоминаю, как он поехал со мной в больницу, и ощущаю прилив нежности. Несмотря на неорганизованность и неспособность чего-либо добиться, Крис – прекрасный и искренний человек, я в долгу перед ним и должна выложиться на все сто, потому что Крис дал мне возможность построить новую жизнь, за что я никогда не смогу ему отплатить.

Вздыхаю и вбиваю в строке поиска «как организовать бизнес-тренинг».

Дневник Алисы

Лондон, 5 марта 2012 года

Дорогой Брюс!

Как ни странно, я по тебе скучаю. Кажется, я привыкла писать. Пользы от этого мало, но, быть может, однажды я откопаю где-нибудь этот дневник и с удовольствием перечитаю свои воспоминания. Особенно если к тому времени буду доживать свои дни в доме престарелых – в полном одиночестве, конечно, потому что никогда не рожу детей, а Оливер, учитывая его рабочий график и одержимость рыбой с жареным картофелем, уже давно будет мертв.

Как видишь, у меня не очень хорошо получается находить во всем положительную сторону.

Тебе наверняка интересно, поэтому расскажу: встреча Скарлетт прошла хорошо. Тот тип работает в Origin Records. Кажется, он арт-директор. Он привел с собой парня, который будет агентом Скарлетт. У Скарлетт теперь есть собственный агент, представляешь?!! С ума сойти. Возможно, вскоре она даже встретится с тобой лично. Скарлетт нужно написать еще несколько песен, чтобы закончить альбом. Это отнимает все ее время.

Видимо, происходящее вызывает энтузиазм только у меня. Скарлетт осторожно говорит, что не хочет радоваться раньше времени. Мол, альбом может провалиться, а Origin Records – это не Universal. Маме, кажется, все равно. Она сказала Скарлетт, что у нее снова ничего не получится, и посоветовала найти нормальную работу.

Я скучаю по Скарлетт. Мы созваниваемся по скайпу по меньшей мере раз в неделю и регулярно списываемся. Скарлетт пишет сообщения типа: «Все, я подписала контракт!» или «Гарри хочет начать препродакшн в следующем месяце», «С микшированием закончили» и другую информацию, значение которой от меня порой ускользает. Мне тяжело осознавать, что в этот важный для Скарлетт этап она так далеко.

Помню, что подростком Скарлетт по выходным либо подрабатывала, чтобы оплатить уроки игры на гитаре, любо сидела в гараже и репетировала. Все эти годы ее ногти, часто окрашенные в черный или синий цвет, были коротко острижены, а подушечки пальцев – покрыты волдырями от струн. Иногда они даже кровили. Скарлетт не жаловалась, но под моим испуганным взглядом, морщась, дезинфицировала раны девяностоградусным спиртом.

Однажды я позвонила в гитарный магазинчик в Ист-Виллидж, номер которого нашла в телефонном справочнике, и спросила, как избежать травм. Потом отправила магазину чек, и мне прислали напальчники аж из Нью-Йорка. Скарлетт не хотела их надевать: ей нужно была чувствовать музыку. Она утверждала: стать музыкантом можно только через страдания.

Мама тогда много работала. Когда-то она начинала как переводчик эротических романов, а теперь специализировалась на переводе бухгалтерской и финансовой документации. Теперь, когда я думаю об этом, такой карьерный рост был, мягко говоря, странным. Мама днями и подчас ночами переводила счета и годовые отчеты с английского на французский. Это было не так весело, как переводить истории о злоключениях секретарш, влюблявшихся в боссов-миллиардеров с железобетонными кубиками пресса, но оплачивалось гораздо лучше. После того, как финансовое давление на маму уменьшилось, она стала уделять мне больше времени. Проверяла уроки, подбадривала, хвалила за оценки и в какой-то момент даже решила давать мне карманные деньги – три доллара в неделю. Она попросила не говорить об этом Скарлетт, из-за чего я чувствовала себя просто ужасно. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать: правда причинит моей младшей сестре боль. Не из-за денег – Скарлетт всегда отличалась бескорыстностью, – а потому, что моя сестра, которой было наплевать на мнение всех окружающих, очень ценила и по сей день ценит мамино мнение.

Скарлетт начала зарабатывать очень рано. Она лгала о своем возрасте и бралась за любую работу, которая могла принести ей доллар-другой: работала в портовых барах, летом красила лодки, время от времени помогала родителям Эшли в саду и была на подхвате у местных фермеров, которые приезжали по субботам на рынок. Все ради единственной цели: оплачивать уроки игры на гитаре и однажды купить электрогитару, усилитель и, возможно, какую-нибудь одежду, которая будет ее собственной, а не ношенной мной. Все свои накопления Скарлетт хранила в ржавой коробке из-под печенья, которая стояла на полке. Чтобы компенсировать мамину несправедливость, я ждала, пока Скарлетт получит зарплату, и осторожно подкладывала половину своих карманных денег в ее коробку. Скарлетт была не из тех, кто ведет счет деньгам, и она никогда ничего не замечала. Кроме разве что одного раза. Войдя в комнату, я увидела, как она сидит на кровати, скрестив ноги, и, хмурясь, изучает содержимое коробки.

– Почему у тебя такой вид? Что-то не так? – осторожно поинтересовалась я.

– Здесь намного больше, чем я думала.

– Ты, наверное, неправильно посчитала.

Скарлетт раздраженно покачала головой, но потом ее лицо просветлело, и, несмотря на темную подводку вокруг глаз и черную кожаную куртку, уставилась на меня с совершенно детским восторгом.

– Может, мама подложила тайком, – с надеждой предположила она.

Я не стала ее разубеждать.

Как только Скарлетт удалось собрать необходимую сумму, она купила себе электрогитару, которую заприметила еще полтора года назад в одном из магазинчиков в Провиденсе. Опробовав гитару, Скарлетт пообещала вернуться за ней. С тех пор она рассказывала мне об этой гитаре каждый день, называя «Звездой» и вспоминая о ней с нежностью, как о ребенке, который вскоре станет частью семьи. Одним субботним утром мы сели в автобус до Провиденса. Это был один из редких случаев, когда я видела Скарлетт напуганной или встревоженной. Она почти все время молчала, ее большие глаза сосредоточенно смотрели на пейзаж, проносившийся за окном. Она вела себя так, словно готовилась к встрече с любовью всей жизни.

Владелец магазина прекрасно помнил мою сестру.

– Значит, ты вернулась за той гитарой? – спросил он с добродушной улыбкой.

– Да. Вы же ее не продали?

Он рассмеялся и ушел в подсобку. Внезапно Скарлетт схватила меня за руку и крепко сжала. Казалось, ее переполняли эмоции, как, например, когда оказываешься на самой вершине американских горок или готовишься пойти к алтарю в день свадьбы.

Владелец магазина вернулся с гитарой. Она была темно-синей, блестела, как рождественский шар, а под струнами у нее мерцали серебристые стразы. Как сейчас вижу Скарлетт в тот момент. Она была уже не ребенком, но еще не взрослой женщиной, и казалась очень хрупкой в своей огромной кожаной куртке. Она была похожа на воробья. На ее лице застыло выражение застенчивости и почтения – совсем как тогда, когда она впервые прикоснулась к пианино в музыкальном классе. Первые несколько секунд она не двигалась. Потом отпустила меня, с бесконечной нежностью взяла гитару и вытянула перед собой. Владелец магазина молча наблюдал за ней, скрестив руки на груди. Его мягкая улыбка странно сочеталась с внешностью закоренелого байкера: выбритыми висками и длинными седыми волосами, собранными в хвост.

– Ну что? – заинтригованно спросила я после долгого молчания. – Она тебе все еще нравится?

Скарлетт осторожно кивнула, а потом недовольно скривила губы.

– Что случилось?

– Я ошиблась, – ответила она. – Это не Звезда. Ее зовут Феникс.

Владелец магазина подарил Скарлетт ремень с леопардовым принтом, чтобы повесить гитару на плечо, потом мы сели на автобус и поехали обратно в Квинстаун. Новенький усилитель лежал у Скарлетт в ногах, а Феникс, которую она обнимала с видом матери, покинувшей роддом, – на коленях.

С тех пор ее классическая гитара, бедняжка Гамильтон, пылилась под кроватью. Когда в следующий раз мы пошли в школу, Скарлетт вывесила на доске объявлений листовку, там говорилось, что Скарлетт набирает музыкантов к себе в группу и особенно ждет ударников и бас-гитаристов.

Всю субботу в гараже проходили прослушивания. Простые смертные, равнодушные к красоте экспериментальной музыки, воспринимали эти звуки как невыносимую какофонию, которая продолжалась с девяти утра до восьми вечера. Мама разозлилась из-за того, что не может работать, и посадила Скарлетт под домашний арест до самого совершеннолетия, а я, не в силах больше терпеть шум, села на велосипед и поехала на пляж.

Ярко светило солнце. Я не додумалась взять купальник и весь день сидела на выложенном камнем парапете, угрюмо наблюдая за тем, как купающиеся резвятся в сияющих волнах, а дети строят замки между разложенными на песке полосатыми полотенцами. Тогда я впервые почувствовала ностальгию по детству. Потому что поняла: Скарлетт скоро уйдет. Скоро она оставит меня. Я больше не сомневалась, что моей сестре, в отличие от меня, суждено стать звездой и что рядом с ней я буду актером второго плана, призванным подчеркнуть ее талант. До сих пор я никогда не задумывалась о том, что это значит, и поразилась очевидной мысли, которая пришла ко мне впервые: Скарлетт будет путешествовать по миру с гастролями, а я останусь в Квинстауне. Она выйдет замуж за Лиама Галлахера и будет мелькать в телевизоре, а я выйду замуж за какого-нибудь парня по соседству, друга детства или школьного приятеля и, скорее всего, стану переводчиком, как мама. Мои дети будут ездить на том же желтом школьном автобусе в ту же школу, в которую ездила я. По воскресеньям я буду печь яблочный пирог, а главным развлечением моей семьи будет выбираться в гавань раз в месяц и съедать по роллу с омарами. Я вспомнила большой деревянный дом с башней и верандой, который Скарлетт нарисовала несколько лет назад, когда мы сидели в этом самом кафе. Правда ли она построит его, когда разбогатеет? Но зачем возвращаться сюда, когда можно жить в Нью-Йорке, Париже или Сиднее? Разве Скарлетт будет скучать по горячему шоколаду, который подают в «Пляжном кафе», если сможет выпить горячий шоколад в знаменитом «Кафе де ля Пэ» в Париже?

Я вернулась домой подавленная и обгоревшая. Скарлетт чуть не прыгала от радости: она выбрала для своей группы троих музыкантов – ударника, бас-гитариста и профессионального клавишника. Она даже придумала название: «Синий Феникс». Ее глаза блестели от возбуждения и энтузиазма, как и всегда, когда происходило что-то волнительное, а голос и каждый жест были пропитаны энергией. Музыка придавала Скарлетт харизму. Когда Скарлетт не играла и не разговаривала, то (несмотря на косметику, волосы, которые меняли цвет каждую неделю, и рваные нейлоновые колготки, выглядывающие из-под выцветших джинсовых шорт) выглядела довольно неприметно, к тому же сутулилась от постоянного сидения с гитарой. Но от музыки в глазах Скарлетт загорался свет, на лице появлялась улыбка, и моя сестренка преображалась как по мановению волшебной палочки: становилась пленительной, притягательной и затмевала всех вокруг.

– Представляешь? – спросила она вечером и упала на кровать, раскинув руки. – У меня будет своя группа! Как «Оазис».

Я сидела за столом и притворилась, что читаю учебник по французской грамматике. Скарлетт видела только мою спину.

– Почему ты молчишь? Разве ты не рада за меня?

– Конечно, рада.

Казалось, этих слов ей было достаточно. Она начала в мельчайших подробностях рассказывать о том, как прошли прослушивания. Она не спросила, что я сегодня делала, почему обгорела или почему ничего не отвечаю. А я не знала, как сказать, что очень рада за нее, но не могу не грустить о себе.

После рождения «Синего Феникса» оценки Скарлетт по большинству предметов резко упали с посредственных до удручающих. На второй год мою сестру не оставили только потому, что я делала за нее всю домашку, давала ей списывать и читать мои конспекты, что она всегда делала с большим старанием. Скарлетт вообще была довольно способной, причем, как ни удивительно, тяготела больше к естественным наукам, чем к той же литературе. Все, что приходилось зубрить наизусть, вызывало у моей сестры отторжение. А вот математика, по непонятным мне причинам, нравилась и давалась легко. По английскому Скарлетт была хуже всех в классе, а по истории и географии ее знания были до того плохими, что это даже впечатляло.

На третьем году обучения в средней школе Скарлетт решила устроить в спортзале концерт. По множеству причин – включая ее прогулы, наглость, плохие оценки – директор был категорически против. Но моя сестренка не из тех, кого можно обескуражить отказом, поэтому в следующем учебном году она перешла в лобовую атаку. У директора уже дергался глаз, когда Скарлетт входила к нему в кабинет, что случалось по меньшей мере несколько раз в неделю – то из-за опоздания, то потому, что ее выгоняли из класса, то потому, что она хотела договориться о концерте. Все кончилось тем, что директор перестал пускать Скарлетт на порог.

В тот день она пришла домой жутко злая, швырнула рюкзак на пол и упала в кровать.

– Этот тупой директор говорит, что я надоела ему своими рассказами о музыке и концертах! Он строго-настрого запретил своей секретарше пускать меня в кабинет.

Я оторвалась от романа, который читала. Скарлетт напряженно думала, теребя прядь спутанных волос и нахмурив брови.

– Нужно придумать выход! Мы репетируем больше года! Если мы не будем выступать, то зачем все это?!

– Может, тебе стоит отказаться от идеи выступать в школе? Подожди год-два года и попробуй выступить где-нибудь еще, например, в колледже.

– Перестань, ты прекрасно знаешь, что я никогда не поступлю в колледж, – отрезала Скарлетт.

– Сама подумай: директор ненавидит тебя с шестого класса. Как ты собираешься заставить его передумать? На твоем месте я бы попробовала подстроиться под обстоятельства…

– Нет, когда чего-то хочешь, нужно бороться. Клянусь, я не сдамся, даже если на меня ополчится весь школьный совет.

Встретившись с ее печальным детским взглядом, я со вздохом закрыла книгу.

– Тогда, может, напишешь ему? Изложишь свои доводы в письменной форме? Когда ты говоришь, то порой бываешь слишком… резкой.

– Я не люблю писать, у меня ужасно получается. Это укрепит его во мнении поставить на мне крест.

– Если проблема только в этом, то я могу написать письмо вместо тебя.

Просветлев лицом, Скарлетт резко села. Одеяло у нее на кровати было сбито. В отличие от меня Скарлетт никогда не заправляла по утрам постель. По ее словам, это пустая трата времени, потому что вечером кровать все равно придется расправлять, чтобы лечь спать.

– О, это было бы здорово! Ты сделаешь это ради меня?

– Разве есть что-то, что я ради тебя не сделаю?

Скарлетт бросилась мне на шею и повалила на кровать.

– Спасибо, спасибо, спасибо! Не знаю, что бы я без тебя делала, моя Алиса!

Я потратила на письмо несколько часов. Написала о том, что этот концерт имеет для школы культурное значение, подчеркнула тот факт, что музыканты не требуют оплаты и что вся прибыль пойдет на благотворительность. Я также пообещала, что выбор песен будет предварительно утвержден администрацией (Скарлетт заставила меня полностью переписать письмо только для того, чтобы убрать этот абзац, поскольку он «противоречил принципу свободы творчества «Синего Феникса»). Потом она с энтузиазмом подписала окончательный вариант, сказав, что письмо идеально, а я – лучшая в мире сестра.

Через неделю я столкнулась с директором в коридоре.

– Алиса, ваше письмо было очень убедительным, – сказал он. – Теперь я понимаю, почему вы первая в своем классе по английскому.

– Какое письмо? – спросила я, краснея.

– Удивительно, – продолжил директор, не обращая внимания на мой вопрос, – что у такой серьезной и прилежной девушки, как вы, такая незрелая и вульгарная сестра.

После этих слов он неторопливо удалился, заложив руки за спину и, вероятно, думая, что сделал мне комплимент. Мне захотелось сорвать с его носа маленькие круглые очки в металлической оправе, которые всегда скользили по жирной, блестящей коже, и впиться пальцами ему в ноздри.

Я никогда не рассказывала об этом разговоре Скарлетт, которая так и не получила ответа на свое письмо. Через несколько дней я узнала, что 31 декабря в школе состоится вечеринка в честь нового, 2000 года. По этому случаю была приглашена группа профессиональных музыкантов из Квинстауна. Я подумала, что это известие станет для Скарлетт большим ударом, поэтому не осмелилась рассказать.

* * *

Я и опомниться не успела, как наступил январь с его серыми днями и недолговечными новогодними обещаниями. Несмотря на настойчивость Анджелы, я не вернулась на Рождество в Нью-Йорк, а отмечала его с семьей Сараньи. Это было не традиционное Рождество, а оживленная и радостная трапеза, которая заставила меня позабыть об этом времени, которое я особенно ненавижу. 31 декабря, в канун Нового года, Реда пригласил меня на вечеринку, которую устраивал у себя дома. Я пробыла там не менее двух часов и ушла с Виктуар незадолго до полуночи. Мне все еще нужно снотворное, чтобы заснуть, но я почти не принимаю антидепрессанты, и у меня уже два месяца не было панических атак.

Странно: в Америке я всегда чувствовала себя немного француженкой, а во Франции все вокруг напоминает мне о том, что я американка. Путаница с милями и километрами, градусами Цельсия и градусами Фаренгейта – это моя вечная головная боль и лишь верхушка культурного айсберга, который отделяет меня от моих коллег. Однако благодаря кофе-брейкам мы с Реда сблизились, и я даже пригласила его и Саранью ко мне на воскресный бранч. Он пришел с Виктуар, и я подумала, что, кажется, у меня появились друзья.

Сейчас я везу чемодан по вокзалу Монпарнас. Время на часах показывает 14:32. Поезд в Брест отправляется в 16:35. По своему опыту общения с Сараньей – человеком, живущим в измерении, где десять минут растягиваются на полтора часа, – я сочла разумным сообщить Реда, что мы уезжаем в 14:45, надеясь, что таким образом он прибудет на вокзал не тогда, когда мы с остальными уже высадимся в Бресте.

Вижу, как он в панике вбегает в зал ожидания, волоча за собой огромный чемодан.

– Алиса! Мы опаздываем! – бормочет он, пытаясь перевести дыхание. – Мы пропустим самолет!

Спокойно смотрю на него, сдерживая смех.

– Наш самолет – это поезд, Реда, и мы никуда не опаздываем. У нас даже есть время пойти выпить кофе.

Крис отказался говорить, из чего именно будет состоять бизнес-тренинг, но он с энергией электрощитка уже три недели повторяет, что нашел идеальное место.

Можно официально ждать худшего.

Я проверила прогноз погоды. В Бресте сильный дождь, который продлится все три дня нашего пребывания. Естественно, я сажусь в поезд раньше остальных. Крис, несмотря на тяжелое финансовое положение «ЭверДрим», не смог не купить билеты в первый класс.

По прибытии в Брест нас ждет микроавтобус. К тому времени, как мы укладываем чемоданы в багажник, все уже мокрые до нитки. Пропускаю вперед тех, кто пытается прикрыть голову газетой, и сажусь последняя. Вода с мокрых волос капает на тонкий плащ, который промок за считаные минуты.

– Похоже, у тебя иммунитет к дождю, Алиса, – замечает Реда.

Включаю расположенную над головой вентиляцию, чтобы согреться, и отжимаю хвост.

– Нет, но дождь беспокоит меня не больше, чем ветер или солнце. Я выросла на берегу океана. Дома, когда шел дождь, мы делали все то же самое, что обычно, просто надевали дождевик.

Виктуар накидывает куртку на спинку переднего сиденья и поворачивается ко мне:

– Я думала, ты из Нью-Йорка.

– Да, но выросла я в другом месте.

– Где? – спрашивает Крис. – У меня есть друзья в Мичигане!

– Мое захолустье никто не знает, – смущенно говорю я. – А ты где вырос?

Я пытаюсь увести разговор от себя. Зачем я только сказала, что выросла у океана?

– В Париже, – отвечает Крис. – В каком штате находится твое захолустье?

– Род-Айленд.

– Где это? – спрашивает Реда.

– К северу, на Восточном побережье. Это самый маленький штат в Америке, поэтому его никто не знает…

Распускаю волосы и подставляю их под вентиляцию, пытаясь успокоиться. К моему большому облегчению водитель невольно приходит мне на помощь, объявляя об отправлении.

Ловлю на себе задумчивый взгляд Джереми, который не принимал участия в разговоре, и неловко отвожу глаза. Следовало сказать, что я родилась в Калифорнии, или в далеком Техасе, или на ранчо в Вайоминге… Как можно дальше от Квинстауна, который в штате Род-Айленд, где родилась Скарлетт Смит-Ривьер, о чем во всеуслышание говорится в Википедии. Следовало сказать все что угодно, но не правду. Чем больше я говорю, тем больше выдаю себя. Вот почему опасно сближаться с людьми: рано или поздно мы теряем бдительность и постепенно раскрываем тайны, которые хотели бы скрыть.

– Попробую поспать, – говорю я, чтобы избежать вопросов.

– Ты промокла. Простудишься еще, – замечает Виктуар.

И ни с того ни с сего протягивает мне свою толстовку.

Этот поступок трогает меня больше, чем следовало бы. На мгновение теряю дар речи, потом беру толстовку и с улыбкой благодарю Виктуар. Мне позарез нужно поставить свою колючую проволоку на место и больше не сближаться с людьми.

Кроме меня в первом ряду никто не сидит. Поворачиваюсь к окну, глядя на стекающие по стеклу капли дождя. Водитель включает радио. «Оазис». «Don’t Look Back in Anger». Не могу сдержать дрожь. Оглядываюсь назад. Джереми и Реда сидят, уткнувшись в свои ноутбуки, Виктуар спит, а Крис что-то печатает на телефоне. Наклоняюсь к водителю и тихо прошу выключить радио. Теперь тишину нарушают только урчание двигателя да перестук дождя. Мы съезжаем с автомагистрали и сворачиваем на узкую национальную дорогу. Дворники лихорадочно, но без особого успеха пытаются очистить завесу дождя, падающую на лобовое стекло микроавтобуса.

А потом перед глазами откуда ни возьмись появляется океан. Я выпрямляюсь и, не в силах совладать с собой, протягиваю руку вперед. Машинально тру стекло, пытаясь стереть с него капли, затрудняющие обзор. Судорожно сжимаю браслет на запястье и не могу оторвать взгляд от пейзажа. Я в ужасе от мысли, что у меня паническая атака, и в отчаянии от мысли, что не могу выйти, чтобы почувствовать запах соли на влажном ветру, который дует так сильно, что пригибает к земле высокую траву, растущую вдоль побережья. Да, дорога лежит вдоль побережья. На океане отлив. Не могу отделаться от мысли, что в нескольких тысячах километров та же самая вода ласкает песок Наррагансетта. Вижу, как вдалеке темно-синие волны с белыми полосами бурлящей пены разбиваются о пустынный пляж, который простирается на сотни метров. Я не видела океана пять лет. Я не осознавала этого, пока передо мной не оказался этот океан, негодующий, что я его бросила. Я осталась в городе, утонула в его шуме и грязи, в его постоянной суете. Потом бездумно променяла небоскребы Нью-Йорка на здания Парижа. И теперь я с отчетливой ясностью понимаю, что последние годы не случайно сидела летом на работе, а не ездила с Анджелой и ее семьей на пляжи Лонг-Айленда… Я бежала от океана, как бежала от всего остального – реальности, своей жизни, своего долга.

Я не чувствую усиления панической атаки, только безмерную печаль, похожую на дыру в груди, от которой мои усталые глаза наполняются слезами. Еще сильнее прижимаюсь к стеклу и натягиваю на голову капюшон, чтобы скрыть лицо. Через несколько минут побережье остается позади, уступая лесному пейзажу. Разрываясь между грустью и облегчением, смотрю, как серый океан исчезает вдали.

Дневник Алисы

Лондон, 10 марта 2012 года

Брюс, my love, у меня важная новость: мы с Оливером решили сделать экстракорпоральное оплодотворение, в простонародье – ЭКО.

Да, потому что после неудачи со стимуляцией яичников я перенесла неудачную искусственную инсеминацию. Если бы ты знал, Брюс, перед каким количеством людей мне пришлось раздвинуть за последние несколько месяцев ноги, если бы знал, сколько всего пришлось в себя запихнуть, сколько таблеток, гормональных уколов… Я устаю при одной мысли. Но на этот раз все будет по-другому.

Сейчас я наблюдаюсь в частной клинике королевы Виктории. Моего гинеколога зовут Долорес. Учитывая, насколько близко она знакома с моим влагалищем, я позволяю себе называть ее по имени. У Долорес окруженные морщинками зеленые глаза с золотистыми крапинками и спокойная, терпеливая улыбка умудренной опытом бабушки, которая дает мне мужество продолжать наши встречи. При других обстоятельствах я бы не держала на Долорес зла за то, что она проводит эти самые встречи между моими раздвинутыми ногами, но мне трудно воспылать к ней любовью – как трудно воспылать любовью к стоматологу, который удаляет тебе зубной камень.

Быть может, к этому шагу меня подтолкнул успех Скарлетт. Да, Скарлетт официально записывает альбом. Мне мало что известно, но на днях она осторожно сказала: «Возможно, это станет началом моей карьеры». Я чувствую огромное облегчение: с меня словно свалился груз ответственности. Не исключено, что мозгоправ таки была права. Сейчас я испытываю такое же спокойствие, как тогда, когда впервые увидела выступление Скарлетт. Несмотря на то, что я всегда безмерно восхищалась своей сестренкой, у меня были периоды сомнений. Но если так подумать, те редкие моменты, когда я сомневалась в Скарлетт, всегда предшествовали ее оглушительному успеху. Помню, вскоре после того, как Скарлетт не смогла организовать в школе свой концерт, Эшли бросила:

– Мы все мечтаем стать актрисами или певицами, но в реальности это никому не удается. Лучше займись учебой, чтобы сдать экзамены и поступить в университет.

Скарлетт пожала плечами и засунула в рот сразу половину сэндвича.

– Некоторым удается, – ответила она с набитым ртом. – Но не тем, кто идет в университет и тратит время на изучение предметов, которые не ведут к мечте.

– Ты не боишься, что кончишь попрошайкой в нью-йоркском метро?

Скарлетт задумчиво склонила голову набок.

– Куда больше я боюсь сдаться и провести остаток жизни, задаваясь вопросом: «А вдруг бы у меня получилось?» Нет ничего хуже сожалений.

Моя сестра регулярно выслушивала нравоучительные речи от мамы и тех немногих учителей, которые еще надеялись «наставить ее на путь истинный», поэтому я уверена, что она хорошо подумала над этим вопросом. За гранжевым обликом, громким голосом, творческими причудами и непростым нравом скрывалась умная и организованная девушка. Когда Скарлетт заставляла меня вслух повторять экономику, которую я изучала в Университете Брауна, то порой понимала материал лучше, чем я, и потом объясняла мне. Не помню, чтобы Скарлетт принимала решения бездумно. Я по сей день уверена, что благодаря уму и упорству она смогла бы освоить любую профессию, если бы очень захотела.

Однако после слов Эшли в мою голову закрались сомнения. Я видела, что последние три или даже четыре года Скарлетт вкалывала как проклятая, но уже восемнадцать месяцев не могла организовать свое первое выступление. «Синий Феникс» оказался никому не нужен, к тому же Скарлетт недавно поссорилась с ударником, и он ушел из группы. Слишком много препятствий, слишком много трудностей. И потом, что Скарлетт знала о музыкальной индустрии? Я боялась, что она потерпит неудачу.

Об этом я переживала гораздо больше, чем о том, что однажды Скарлетт станет звездой и бросит меня. Я не спала ночами, потому что страх не давал мне уснуть. Думаю, я всегда чувствовала ответственность за счастье Скарлетт – возможно потому, что знала: я занимаю слишком много места в мамином сердце, отчего там не остается места для моей сестры.

Мне нужен был план Б. Мне нужно было альтернативное решение, которое позволит Скарлетт жить в доме на берегу океана, даже если она не станет певицей. Я понимала: мне придется много работать, чтобы зарабатывать много денег. Чтобы защитить сестру.

Раньше я планировала стать переводчицей, как мама. Я прекрасно говорила на двух языках и владела письменным французским – благодаря романам, которые на протяжении многих лет поглощала десятками. Моя любовь к Франции, ее литературе, истории и обычаям превращала уроки французского языка в сплошное удовольствие. Но сколько годовых отчетов и эротических романов потребовалось бы перевести, чтобы построить дом, о котором мечтала Скарлетт? Я подумала о маме, которая работала допоздна даже по выходным и никогда не брала отпуск, подумала о нашем маленьком деревянном домике, где зимой приходилось экономить на отоплении, и поняла, что не разбогатею, если стану переводчицей. Нужно было придумать что-то другое. Я знала только одного по-настоящему богатого человека – отца Эшли. Поэтому я решила узнать, как он сколотил свое состояние.

Впервые я оказалась у Эшли дома, когда мы вместе готовили презентацию по истории американских национальных парков. Эшли предложила мне остаться у нее с ночевкой и пригласила на традиционный пятничный ужин со своей семьей. Несмотря на нашу огромную разницу в социальном положении, родители Эшли, должно быть, сочли меня подходящей подругой для своей дочери (а может, их подкупило мое французское гражданство), потому что потом они не раз приглашали меня в гости. Я была польщена и осознавала, какая это высокая честь, тем более что Дакота ни разу не переступала порог дома Торнтонов (Скарлетт недавно сказала, что это потому, что родители Эшли – расисты; признаться, я никогда не думала о таком объяснении). Скарлетт пригласили только однажды. Я так и не знаю, почему.

Эшли жила в престижном районе Квинстауна, в большом доме, построенном в колониальном стиле. Прихожая там была больше всей нашей гостиной. У Эшли в комнате стояли телевизор, двуспальная кровать, покрытая розовым лоскутным покрывалом, и подушки в цветочек, а на стенах висели плакаты с Мэрайей Кэри и «Баффи – истребительница вампиров». На тринадцатый день рождения Эшли получила от родителей в подарок мобильный телефон размером с кирпич. Такими их тогда делали. Толку от него было немного, Эшли могла разве что позвонить на стационарный телефон, потому что мобильные тогда мало у кого встречались.

У Эшли были сестра Келли и брат Оливер. Келли была на двенадцать лет нас старше и работала в крупной косметической компании в Бостоне. Оливер был на десять лет старше, он тогда только-только закончил Университет Брауна в Провиденсе и, как отец, устроился на работу в небоскреб на Уолл-стрит. Он все время работал и в Квинстаун возвращался редко.

Ужин у Эшли дома произвел на меня большое впечатление, потому что уклад ее семьи кардинально отличался от нашего. Не столько из-за вкусной еды, подаваемой на лакированном столе в столовой, серебряных приборов или безупречно скроенного костюма, который носила мама Эшли, сколько из-за того, как члены этой семьи общались друг с другом. Отец Эшли, Ричард, был очень красивым и статным мужчиной, а седеющие виски придавали ему сходство с Джорджем Клуни. Я считала его кем-то вроде полубога, пока он не бросил жену ради девушки, которая была ровесницей его старшей дочери, и не уехал в Калифорнию. Теперь, когда он мой свекр, я восхищаюсь им значительно меньше, чем раньше. За последние годы Ричард Торнтон дважды сменил жену (последняя младше меня). Он истово поддерживает республиканцев, национальную стрелковую ассоциацию и право на ношение оружия. Тем не менее именно он тогда управлял беседой за столом, справедливо распределяя внимание между всеми членами семьи. Мы говорили о текущих событиях, о политике, каждый рассказывал о том, как прошел его день. Ричард никому не отдавал предпочтения и относился ко всем детям одинаково.

Родители Эшли вежливо расспрашивали меня о планах на будущее, о подработке на лето, о том, хочу ли я поступить в колледж, о моих увлечениях, о книгах, которые я читала… Мама не интересовалась этими темами, хоть и пыталась поддержать меня в учебе. Беспокоясь о будущем Скарлетт, я решила стать такой же богатой, как Ричард Торнтон. Мне было шестнадцать, когда на одном из пятничных семейных ужинов я спросила, кем он работает. После этого же ужина Оливер (он приехал на выходные) попросил у Эшли мой номер телефона. И хотя я была сосредоточена на своей цели, очаровательная улыбка и остроумие старшего брата Эшли не оставили меня полностью равнодушной.

– Я работаю в сфере слияний и поглощений, – ответил Ричард. – Иными словами, если одна компания хочет купить другую или если компании хотят слиться в одну, то я помогаю им организовать сделку, составить договоры и так далее.

– Значит, так вы разбогатели?

Ричард смеялся.

– Да. А что? Тебе интересно?

– Да.

– Ты хорошо ладишь с цифрами?

– Да, и мне нужно заработать деньги, много денег.

Я молилась, чтобы Ричард не спросил, для чего мне деньги. Во-первых, он бы, скорее всего, счел мой замысел ребяческим. Во-вторых и в самых главных, высказать опасения о том, что Скарлетт потерпит неудачу, было бы предательством. Но Ричард не стал ни о чем спрашивать. Видимо, богатство было для него самоцелью. Во время ужина я засыпала его вопросами, он очень серьезно отвечал, а напоследок сказал:

– Если хочешь, можем поговорить об этом поподробнее. Загляни ко мне после ужина.

С того дня я посвятила всю себя сфере финансов. Ричард стал моим наставником. Он регулярно приглашал меня заглянуть к нему в кабинет, откуда я уходила с головой, набитой финансовыми формулами, и с выпусками «Уолл-стрит джорнэл». Я взяла за правило изучать их от корки до корки. Я почти перестала читать французские романы, но зато больше не переживала: у меня был план Б для Скарлетт.

Тем временем Скарлетт, которая проводила немало времени с секретаршей школьной администрации, куда ее регулярно вызывали за плохое поведение, сдружилась с ней. Так Скарлетт узнала название группы, которая должна была выступать в новогоднем концерте. Она познакомилась с вокалистом, который оказался племянником директора, и убедила его приехать к нам в гараж, на репетицию «Синего Феникса».

Через несколько дней вышеупомянутый племянник позвонил директору и предложил пригласить на разогрев группу перспективных молодых музыкантов, которые согласны довольствоваться скромным гонораром в сто долларов. Директор, который не провел связи между Скарлетт и группой «Синий Феникс», согласился, чтобы рекомендованная его племянником группа сыграла одну песню.

Тогда по школе ходило множество фантастических теорий о том, что произойдет со сменой тысячелетия. Мы ждали катастрофу, конец света, ядерную войну… Родители Дакоты забили весь подвал водой и консервами, которых бы хватило, чтобы прокормить целый полк в течение десяти лет. Декабрь выдался особенно теплым. Песок на пляже еще не покрылся снегом, а пруд, окруженный голыми деревьями (мы проезжали его по дороге в школу), еще не замерз. В середине декабря «Пляжное кафе» было открыто. Я помню это потому, что на день рождения Скарлетт мы ходили туда пить горячий шоколад. Скарлетт ужасно волновалась из-за грядущего концерта. Она не хотела рассказывать мне ни про песню, которую планировала исполнить, ни о наряде, который сама сшила на старой швейной машинке, которую мама любезно одолжила ей в обмен на толику спокойствия. Несколько дней я допоздна слышала, как с кухни доносится ровное постукивание швейной машинки.

– Потом увидишь. Это сюрприз, – с сияющими глазами сказала Скарлетт, сжимая в руках кружку шоколада, про который от волнения совсем забыла.

31 декабря 1999 года выпало на пятницу. Я скрывала страх перед сменой тысячелетия за циничными шутками, а Скарлетт с присущей ей тогда нескромностью видела в происходящем знак: в этот день, на заре третьего тысячелетия, на импровизированной сцене, установленной в спортзале нашей школы, должен был начаться ее путь – совсем как у Христа две тысячи лет и несколько дней назад.

Я до сих пор помню свисавшие с перекладин спортивной стенки гирлянды и натянутую над сценой вывеску «Добро пожаловать в новый 2000 год!». Помню стол с напитками (безалкогольными, разумеется), он был покрыт бумажной скатертью в цветах американского флага, на которой стояли красные пластиковые стаканчики. Несколько лет назад я нашла выцветшую фотографию меня со Скарлетт, которую мама сделала перед тем, как отвезти нас на вечеринку. Я в своем длинном розовом платье была похожа на чиполату. Скарлетт не хотела, чтобы до выступления кто-нибудь видел ее сценический наряд, поэтому оделась в рваные джинсы и укороченную футболку с надписью «Аэросмит». В пупке у нее красовался пирсинг в виде черепа, который она недавно сделала. Мама тогда пришла в бешенство…[1]

Я помню первый концерт Скарлетт так отчетливо, словно это было вчера. Я говорю «концерт», потому что она всегда называла это именно так, но на самом деле группа исполнила всего одну песню. На Скарлетт был серебристый жакет, надетый прямо поверх лифчика (что закончилось четырехчасовой лекцией по поводу ее непристойного поведения и напряженным разговором с директором, который был далеко не в восторге от того, что его обвели вокруг пальца), суперобтягивающие черные брюки из кожзаменителя, как у Оливии Ньютон-Джон в фильме «Бриолин», и ярко-желтые конверсы. Волосы ее свободно струились по плечам, а веки были накрашены черными, фиолетовыми и серебряными тенями.

Когда Скарлетт вышла на сцену со своим Фениксом и группой из трех долговязых испуганных юнцов, никто, кроме меня, на них даже не взглянул. Они были всего лишь подростками, которым удалось попасть на школьную вечеринку, чтобы сыграть одну песню. С микрофоном в руке Скарлетт производила не больше впечатления, чем какая-нибудь девочка в караоке. Я хотела сказать всем вокруг, чтобы они заткнулись, чтобы позволили ей петь. Я готова была заплатить, чтобы толпа аплодировала. Но те немногие, кто обратил на Скарлетт внимание, освистали ее и потребовали «освободить место для настоящей группы».

Но Скарлетт не смутилась, не испугалась. Она уверенно улыбнулась (потому что была убеждена в том, что находится на своем месте) и ударила по струнам. Она исполняла песню «Wonderwall» группы «Оазис». Атмосфера в зале изменилась. Стоило ее теплому голосу подняться к потолку, как все, включая взрослых, замолчали, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Напряжение нарастало, как в финале Супербоула. Когда песня закончилась, все вокруг закричали, чтобы Скарлетт пела дальше, а она в ответ бросила микрофон и ушла со сцены с высокомерием суперзвезды, не кланяясь и не оборачиваясь на шум толпы. В тот момент я поняла: для Скарлетт музыка – не детская блажь, не мимолетное увлечение, не недосягаемая мечта, а призвание. А еще я поняла, что Скарлетт никогда не согласится на план Б.

* * *

После наступления темноты мы останавливаемся на огороженной бревнами площадке в самом сердце леса. Стоит мне выйти из минивэна, как мои каблуки утопают в рыхлой сырой земле.

– Я не смогу довезти вас до замка. Слишком грязно, – говорит водитель. – Нужное вам здание вон в той стороне.

В бледном свете фар видно уходящую в темноту лесную тропинку, вдоль которой тянутся папоротники. Чувствуя смутное волнение, мы разбираем свои чемоданы.

– Что ты опять выдумал, Крис? – вздыхает Джереми.

– Признаюсь, этого я не ожидал, – говорит Крис. Его энтузиазм бойскаута слегка поутих. – Но раз уж мы здесь, то отступить означало бы смириться с заурядностью. Поэтому вперед!

С низко надвинутым на лицо капюшоном и покрытыми каплями очками Крис решительно ступает на дорожку. Учитывая, в какую сумму нам обошелся этот бизнес-тренинг, я ожидала роскошный спа-центр где-нибудь в Тунисе, а не дикий кемпинг… Нам, промокшим до нитки беднягам, ничего не остается, кроме как последовать за Крисом, тем более что водитель микроавтобуса уже закрыл дверь и укатил, крикнув напоследок: «Я вернусь за вами в пятницу!», что, учитывая обстоятельства, похоже на начало четвертого фильма «Ведьма из Блэр».

В полнейшем молчании идем по тропинке, время от времени дергая чемоданы на колесах, которые застревают то в рытвинах, то между корнями. Через некоторое время видим вдалеке дрожащий огонек. Он исходит от высокого темного здания, эдакой затерянной посреди леса крепости, размытые очертания которой вырисовываются за завесой дождя. Подойдя к крепости, Крис берется за дверной молоточек и с грохотом бьет по деревянной двери. Проходит добрая минута (за которую мы начинаем смиряться с мыслью о ночевке на улице, после которой вернемся в Париж, «замотивированные» пневмонией), прежде чем дверь открывается, и мужчина лет пятидесяти распахивает объятия, словно мы – его дорогие родственники, которых ему не терпится прижать к сердцу.

– Добро пожаловать в эко-лодж замок Шато-де-Плудерек! – восклицает он. – Меня зовут Жан д’Эглемон де Монталемберг Храбрейший.

– Очень сомневаюсь, что это ваше настоящее имя, – возражает Виктуар, как всегда поражающая своей проницательностью.

Жан д’Эглемон де Монталемберг Храбрейший похож на рыцаря Ланселота, если бы Ланселот был активистом Гринписа, иначе говоря, он выглядит как куртуазный средневековый господин, с головы до ног одетый в зеленое. Он проводит нас в просторный вестибюль. У подножия величественной каменной лестницы стоят ржавые доспехи, на стенах висят выцветшие гобелены, а в огромном камине потрескивает огонь.

– Замок датируется двенадцатым веком, – объясняет наш проводник и ведет нас к стойке регистрации из красного дерева. – Я рад приветствовать «ЭверДрим» в Плудереке!

Он сообщает, что ужин (который мы пропустили) подают в 19:30 в гвардейском зале и что после девяти вечера электричество отключают. Завтрак подают там же в 8:30, а в десять утра начнутся мероприятия, запланированные для нашего бизнес-тренинга.

– У вас остались какие-нибудь вопросы?

– Да, – в один голос отвечают Джереми, Виктуар и Реда.

– Какой у вас пароль вай-фай? – спрашивает Джереми.

– Тот же вопрос, – кивают Виктуар и Реда.

– В Плудереке нет ни вай-фая, ни мобильной сети, – с невыразимой гордостью отвечает Жан д’Эглемон. – Это место, где можно зарядиться энергией и подумать о важных вещах. Например, о природе.

Думаю, если бы он сказал, что в Плудереке детенышей дельфинов обезглавливают ножами для масла, Джереми с Виктуар были бы шокированы куда меньше.

– Я же говорил, что нас ждет кое-что необычное! – в восторге восклицает Крис.

– Я собиралась поставить новый рекорд в «Кэнди Краш»! – в ярости восклицает Виктуар.

– Наши гости всегда могут воспользоваться стационарным телефоном, – продолжает Жан д’Эглемон и театральным жестом указывает на стоящий на стойке регистрации дисковый телефон в стиле шестидесятых, словно сие устройство со скрученным проводом поможет Виктуар поставить рекорд в «Кэнди Краш».

– Средние века были полным дерьмом, – констатирует Виктуар.

– Надеюсь, хоть по телевизору будет что-то хорошее, – вздыхает Реда.

– В палатках нет телевизоров, – отвечает Жан. Если это шутка, то никому из нас не смешно.

– В палатках? – с обеспокоенным видом переспрашивает Реда.

Молчание становится ему ответом. Мы направляемся к лестнице, но Жан смеется:

– Нет-нет, друзья мои, вам не туда!

Крис принимает загадочный вид, который не обещает ничего хорошего. Жан вновь открывает тяжелую парадную дверь, и в каменный вестибюль врывается принесенный соленым ветром дождь.

Когда мы проходим через дверь, Жан вручает каждому из нас что-то вроде корабельного фонаря, но не керосинового, а на батарейках. И вот мы снова оказываемся под дождем, который тем временем перешел в противную морось. Через несколько минут подходим к подножию огромного дерева, и я замечаю в земле небольшой деревянный указатель, на котором указана цифра.

– У кого седьмой номер?

– У меня, – говорит Реда голосом человека, которому сказали сесть на электрический стул.

Жан освещает лампой деревянную лестницу, которая ведет на вершину дерева. Некоторое время Реда не двигается.

– Вы это серьезно?

– Там палатки-пузыри! – восклицает Крис, больше не в силах сдерживать возбуждение. – Следующие три дня мы проживем вдали от городской суеты, в полнейшей гармонии с природой!

– Поверить не могу! Он привез нас в скаутский лагерь! – потрясенно восклицает Виктуар.

В темноте мне чудится, что Джереми фыркает, сдерживая смех.

– Холодает, – говорю я. – Реда, если ты не полезешь наверх, то я это сделаю я.

Реда со стоном взбирается по лестнице, волоча за собой тяжеленный чемодан.

– Я же говорил: берите в дорогу только самое необходимое! – замечает Крис. – Хочешь, я тебе помогу?

– Конечно нет! – возмущенно отвечает Реда.

– Палатки-пузыри нагреваются, там есть электричество, – говорит Жан. – Но все суперэкологично: мы сами вырабатываем электричество, на крыше замка установлены солнечные батареи. Душ есть, но зато туалеты у нас компостные.

– Даже знать не хочу, что это, – вздыхает Виктуар.

Потом наступает моя очередь. Жан говорит, что моему дубу несколько сотен лет и что под его тенью спал сам король Артур. Мне интересно, откуда такая уверенность, учитывая, что в этом лесу не меньше полутысячи дубов, но сейчас не лучшее время, чтобы обсуждать местную флору.

– Встречаемся за завтраком в половину девятого, – напоминает Крис. – Не опаздывайте! Опаздывать – признак посредственности.

Не отвечаю. Крису следовало предупредить нас о своей дурацкое затее! Принимаюсь карабкаться по деревянной лестнице. Мой чемодан весит как мертвый осел – и это при том, что, следуя указаниям Криса с точностью до буквы, я взяла с собой только необходимое. С облегчением вздыхаю, оказавшись на деревянной площадке, которая ютится между огромными ветвями дуба. Справа вижу совершенно прозрачную круглую палатку, слева – деревянную кабинку. Открываю дверь и понимаю: это уборная. Включаю свет. Минималистично и чисто. Выключаю свет и забираюсь в свою палатку. Отопление и правда есть. На толстом ковровом покрытии лежат удобный матрас и теплое одеяло. Есть низенькая полочка, на ней несколько книг. Сюда можно положить личные вещи. Это небольшой, но очень уютный вариант кемпинга класса люкс. Вздохнув, переодеваюсь в спортивные штаны и футболку, которые служат мне пижамой, и развешиваю свою мокрую одежду.

Оставив на ночном столике бутылек со снотворным, обезболивающее и бутылочку воды, принимаюсь распаковывать чемодан. Ровной аккуратной стопкой складываю одежду на полочке. Потом застегиваю молнию чемодана и ставлю его в угол.

Сажусь на матрас, не зная, чем себя занять. Здесь нет сети, нельзя ни полистать ленты соцсетей, ни попереписываться с Анджелой. Мне даже в голову не пришло взять книгу. До того, как отключат свет, остается сорок пять минут. От полной безысходности включаю ноутбук и начинаю работать над отчетами, но примерно через десять минут аккумулятор садится. Я его не заряжала, а розетки в палатке нет. Снова вздыхаю и ложусь на матрас. Мне не по себе. Лампа бросает на ковер желтый круг света. Не знаю, чем себя занять. Я не люблю бездействовать. И тишину я тоже не люблю. Она заставляет меня думать о разном. Машинально поглаживаю браслет. Как ни странно, я не чувствую ни опасности, ни беспокойства, словно сам древний дуб защищает меня своими необъятными ветвями. Смотрю на пузырек со снотворным, стоящий на ночном столике, и нерешительно замираю. Потом закрываю глаза и слушаю шелест дождя, уханье совы и шорох качающихся на ветру ветвей.

Дневник Алисы

Лондон, 12 марта 2012 года

Привет, Брюс!

Давненько я тебе не писала… Последнее время Скарлетт звонит каждый вечер. Она в панике из-за происходящего (видимо, осуществление мечты всей ее жизни вызывает у нее больше стресса, чем все трудности, с которыми она сталкивалась ранее). Скарлетт почти закончила работу над альбомом. В Америке демоверсии четырех ее песен встретили с большим энтузиазмом, и звукозаписывающая компания решила сделать на нее ставку. Я боялась, что Оливер разозлится из-за многочисленных звонков моей сестры, но несколько дней назад он заметил:

– Что ж, по крайней мере, теперь ты говоришь не только о беременности.

Мама не верит, что у Скарлетт что-нибудь получится. Она думает, что этот альбом обернется полнейшим провалом, о чем не преминула сообщить. А вот я думаю совсем иначе. И если бы ты, Брюс, знал мою младшую сестренку так, как ее знаю я, ты бы со мной согласился. Не завидуй, но я уверена, что скоро Скарлетт станет намного известнее тебя. В любом случае, мама всю жизнь считала, что Скарлетт никогда ничего не добьется.

Доказательством этого стал вечер, который я никогда не забуду. Я заканчивала учебу в престижном Университете Брауна, где была одной из немногих счастливиц, получивших полную стипендию. Во время летней стажировки в бостонском банке я скопила немного денег и, прежде чем вернуться в Провиденс и отучиться последний год в университете, решила пригласить Скарлетт с мамой в ресторан. В то время Скарлетт трудилась не покладая рук: с семи утра до четырех пополудни стояла на кассе в супермаркете, по вечерам и выходным работала официанткой, а большую часть ночей проводила за гитарой, с небывалой решительностью играя или сочиняя музыку. Я не видела Скарлетт с весны. Все лето я вкалывала и знала о ее жизни только то, что рассказывала мама. Мама частенько жаловалась, что Скарлетт тяжело содержать и что у нее слишком большие амбиции; жаловалась на ее ослиное упрямство и на мальчиков, которых она приводила домой и которые почти всегда были разными. Я не смогла связаться со Скарлетт, поэтому попросила маму передать ей, что я возвращаюсь домой, чтобы мы могли поужинать втроем. Мама сказала, что Скарлетт занята.

Тогда я пригласила Эшли. Эшли изучала французскую литературу, ей нравилось говорить по-французски, а мама любила ее поправлять. Иными словами, они идеально дополняли друг друга. Я собиралась отвезти их в итальянский ресторанчик, но мама в последнюю секунду воспылала желанием поесть «У Боба». Я предположила, что за этим скрывается желание сэкономить, и не стала возражать.

Когда мы переступили порог закусочной, Скарлетт как раз ставила кетчуп и горчицу на свежевытертый стол.

– Я не знала, что Скарлетт здесь работает, – удивленно сказала я, повернувшись к маме.

– Я никогда не знаю, чем занимается твоя сестра, – фыркнула мама. – Она не считает нужным ставить меня в известность. К тому времени, как я узнаю, где она работает, ее уже успевают уволить.

Я присмотрелась к Скарлетт. Синие круги под глазами не мог скрыть даже тональный крем, а слишком короткая форменная юбка демонстрировала исхудалые ноги. Скарлетт с удивлением уставилась на меня, а потом ее личико озарилось яркой и редкой улыбкой, от которой она словно засветилась изнутри.

– Алиса!

Скарлетт бросилась мне на шею, все еще держа в руке влажную тряпку. От нее пахло жареным картофелем, и я зарылась лицом ей в волосы, чтобы снова ощутить знакомый ромашковый запах ее шампуня.

– Я так скучала! – воскликнула Скарлетт, отстранилась и посмотрела на меня. Потом поправила бейджик с именем, который висел на груди, чуть пониже вышитой надписи «У Боба». В вырезе мелькнула новая татуировка.

– Я тоже скучала по тебе, Скар.

В следующую секунду я вспомнила, что мы не одни. Повисла неловкая тишина. Эшли, на секунду замявшись, обняла Скарлетт и сказала, что они давно не виделись. Я заметила, что она выглядит растерянной. Видимо, не такого она ожидала, когда услышала от меня, что Скарлетт продолжает заниматься музыкальной карьерой. Тогда я поняла, что даже Эшли, которая знала Скарлетт с детского сада, теперь считает ее неудачницей.

Мама заметила:

– Как видишь, Алиса пригласила меня в ресторан. Не то, что ты!

Я сделала вывод, что они снова поссорились, и усомнилась, что мама передала Скарлетт мое приглашение на ужин. Не ответив, Скарлетт провела нас к столику, выдала меню и поставить перед нами графин с водой.

– Через пять минут я вернусь и приму ваш заказ, – сказала она, когда в закусочную вошла группа мужчин.

Я видела, как Скарлетт усадила их недалеко от нас, не обращая внимания на настойчивые заигрывания бородача в клетчатой рубашке и с телосложением дровосека, который пожирал ее глазами. Мысль о том, что Скарлетт придется нас обслуживать, была мне неприятна. Но несмотря на это, я была рада вернуться домой, вновь ощутить неповторимый вкус местного пива и соуса для бургеров.

– У Скарлетт красивая улыбка, – заметила Эшли. – А еще – природная элегантность и… не знаю, харизма, наверное…

Она посмотрела на Скарлетт, которая с улыбкой проплывала между столиками. В своей красной униформе она выглядела невероятно привлекательной. Эшли говорила искренне, хоть и не без некоторого удивления, и я знала ее достаточно хорошо, чтобы прочитать между строк: «Несмотря на вульгарный макияж, отвратительную одежду, пирсинг и татуировки, твоя сестра, как ни странно, очень красивая».

– Да, у нее море харизмы, – не без некоторой гордости подтвердила я. – Особенно когда она поет.

– Она ведет себя очень вызывающе, – возразила мама. – Делает все, чтобы ее заметили.

– Перестань, мама, – вздохнула я.

– Так и есть. За тебя я не переживаю, а вот за Скарлетт… Тебе не понять! Надеюсь, она найдет стабильную работу. Я не смогу содержать ее до конца жизни.

Я пожала плечами.

– Скоро ее карьера пойдет в гору. Кроме того, в следующем году я начну работать и смогу помогать вам деньгами.

К тому времени мы с Оливером встречались почти год. Нам удавалось видеться только в каждые вторые выходные, я ужасно скучала и планировала переехать к нему в Нью-Йорк как только закончу учебу. С моими оценками и резюме я знала, что легко устроюсь финансовым аналитиком в любой инвестиционный банк на Уолл-стрит.

– С тобой всегда было просто, у тебя все получается, – вздохнула мама. – А вот Скарлетт…

– С ней не так уж трудно, – отрезала я.

На этом наша дискуссия прервалась, потому за соседним столиком раздались крики. Обернувшись, я успела увидеть, как Скарлетт выплеснула на голову бородача-дровосека молочный коктейль. Он вскочил, обзывая ее последними словами, и она ударила его ногой в промежность.

Из кухни прибежал Боб, с разъяренным видом схватил Скарлетт за руку и что-то прошептал ей на ухо. Скарлетт ушла, но напоследок обернулась, посмотрела на бородача, которому Боб и другая официантка извиняюще протягивали салфетки, и ледяным тоном сказала:

– В следующий раз я тебе глаза выколю.

Мама и Эшли ошеломленно наблюдали за этой сценой, а я вскочила.

– Я сейчас!

Воспользовавшись суматохой, я проскользнула на кухню, где исчезла Скарлетт. На кухне ее не оказалась. Тогда я вышла через черный ход и обнаружила свою сестру на заднем дворике. Она стояла возле мусорных баков, прислонившись к бетонной стене, и курила, не сводя глаз с парковки. Я накинула ей на плечи свой жакет.

– Ты простудишься.

– Плевать, – процедила она сквозь зубы.

– Не знала, что ты куришь. От этого же голос портится.

Она раздраженно пожала плечами, потушила едва начатую сигарету о стену и выбросила в мусорный бак.

– Я взяла сигарету из пачки, которая валялась внутри.

– Что случилось, Скар?

Скарлетт повернулась ко мне. Ее карие глаза смотрели как никогда пронзительно. Она хотела было ответить, но в эту секунду металлическая дверь с грохотом распахнулась, и на улицу выскочил Боб. Маленький белый колпак, который он всегда носил на кухне, съехал набок, как и белый фартук. Боб выглядел бы смешно, если бы не кипел гневом с высоты своего стодевяностосантиметрового роста.

– Скарлетт!

Его гнев не произвел на Скарлетт ни малейшего впечатления. Она ледяным голосом сказала:

– Он схватил меня за задницу, Боб. Тебе следовало не рубашку ему вытирать, а выставить его вон.

– Мне все равно, что он сделал! Он клиент! Нельзя выливать коктейли клиентам на голову!

– А что, по-твоему, мне следовало сделать?