Первые атомы сформировались через полмиллиона лет после БигБанга, а до этого даже их не было! Потом в исполинские газовые облака, те перегрелись и начали превращаться в первые нейтронно-водородные звёзды. Потом эти звёзды сбивались в группы из сотен миллиардов штук, положив начало образованию галактик.

И всё время наращивалось усложнение процесса. Первые звёзды были совсем простые, но, когда довольно быстро погибали, из их праха собирались звёзды уже посложнее, с первыми тяжёлыми элементами, а потом из их останков – звёзды с ещё более сложным составом.

Мы, к примеру, живём у звезды третьего поколения, а ряд астрономов говорит, что Солнце уже четвёртое, у него самый полный набор тяжёлых элементов, а это значит, они есть и на его планетах.

Подобного не существовало в ранней Вселенной, привет тем наивным, что верят в сверхцивилизации, возникшие миллиард лет тому. А вот наша молодая и самая богатая звезда Вселенной позволила в своём изобилии ресурсов дать начало особому виду материи, которую называем биологической жизнью.

А с этой биологической темп перемен вообще взметнулся до урагана четвёртой степени. От первых амёб до червяка два-три миллиарда лет, от червяка до динозавров один, а от динозавров до первой обезьяны – всего несколько сот миллионов.

Дико даже представить, что от обезьяны нас отделяет всего два-три миллиона лет, а от первобытного собирательства до компов с интернетом уже не миллионы, а всего тысячи!

А сейчас, похоже, всё подошло к финалу. Хотя как это подошло? Нас вносит на ураганной скорости, как оторвавшийся от дерева листок!

Сердце моё забилось учащённо, что-то страшновато, хотя я до мозга костей оптимист хуже некуда.

– Это не финал, – прошептал я похолодевшими губами, – не финал, не финал… А что, если это… пролегомены? Да, это они, они самые, будь они неладны…

Всё-таки мы особая раса, с утра прошёлся по рабочей комнате, заглядывая через плечо, кто чем занят, работают как ошпаренные, а переговариваются не о бабах и шашлыках, как демократизированные грузчики и гуманитарии с развитием грузчиков, а о том, как суметь осчастливить мир, не поубивав всё вокруг и не оставив выжженную землю на месте бывших великих стран.

Грандэ увидел мою тень в отражении на зеркале дисплея, сказал ехидным голосом:

– А вот шеф скажет веское слово, правда ли, что через тысячу лет женщины, как сообщили футурологи, будут выше мужчин на полметра?

– Таких футурологов надо топить в нужниках, – ответил я мирно, – даже домохозяйки уже чувствуют, что мы последнее поколение смертных.

Он дёрнулся, оглянулся, глаза дикие.

– Шеф?

Я пояснил:

– Дети станут первыми невмерущими. Для внуков вечная жизнь так вообще будет обыденностью, как сейчас втатуированные в кожу фитнес-браслеты… Даже втатуашенные.

Он печально искривил лицо, в глазах промелькнул страх, но ответил красиво и мужественно, даже улыбнулся со снисходительностью:

– Вообще-то хотелось бы вскочить в последний вагон!

– Ещё как, – согласился я. – Для чего Лысенко бицуху качал, языки учил, докторскую защищал, мозг расшаривал?.. И такого красавца не станет?.. Злую шуточку выкинула эволюция.

– У Вселенной свой юмор, – согласился он. – Межгалактический!.. С другой стороны, чем мы лучше Аристотеля, Ньютона, Галуа?.. Вот уж кто точно заслужил вечную жизнь. Шеф, мы с Лысенко готовы состыковать свои части движка. Нужно только ваше решение и контроль Худермана.

– Уже? – спросил я с недоверием, к которому примешалась тревога. – Что-то очень быстро. Даже чересчурно. В нашем игровом деле обычно всё затягивается… А что говорит Теодор?

– Это который Худерман?

– Да-да, он всё ещё Худерман?

– Да такого лауреата неловко теодорить… У него всё готово. Раньше, чем у Невдалого и даже меня.

– А чего молчал?

– Он сам обалдел, – сообщил он. – Не поверил, перепроверял. Доволен, что решился прийти к нам. Такой вызов, такой вызов! Это мы, говорит, меняем мир.

Я переспросил насторожённо:

– Так и говорит?

Он отмахнулся:

– Да мы сами так говорим. Но его слова, конечно, весомее.

Я чуть перевёл дыхание.

– А-а, ну если все… В реке, заполненной щепками, незаметно проплывёт и бревно. А что говорит Невдалый?

Он ухмыльнулся.

– Ну, это вообще слон.

– И?

– Сделал умную морду, – сообщил он, – а потом сообщил в духе Чернышевского, а что делать? А ничего не сделать, у нас Россия, её аршином общим не измерить.

Тревога охватывала меня всё сильнее, наконец я проговорил медленно:

– Пусть состыковывают, сразу же и проверим. Но что-то «Алкому» вообще понесло. Никто не рассчитывал…

– Юлий Цезарь не рассчитывал, – ответил он, – что в армиях появится ракетная артиллерия! А Зулькарнайн так и ваще… Будущее непредсказуемо, шеф!

Я сказал строго:

– Но-но!.. Разговорчики в строю!.. Мы знаем, что делаем. По крайней мере, почти уверены. А даже ложное знание лучше, чем незнание и ничегонеделание, что не в натуре хищного зверя, выползшего на берег простым кистепёрым и быстренько сварганившего техноцивилизацию!

– А мы останемся хищными? – уточнил он. – Я вот почти травоядный.

– Сегодня состыкуем части движка, – обрубил я. – Понял? Всё, иди!

Он вытянулся, сделал полуразворот в кресле через левое плечо и даже потопал ступнями в мягких ботинках, изображая часового на Красной площади при смене караула.

Я перевёл дыхание, но скованные напряжением мышцы расслабились, лишь когда дверь за мной захлопнулась с мягким стуком.

Сердце колотится, как у воробья, что это со мной, ликовать надо, но вместо щастя тревожное предчувствие, словно в самом деле я та самая кистепёрая, что вылезла на берег и всего боится в страшном незнакомом мире.

Тягостное сознание, читаю новости хайтека, в них сообщения с медфронта занимают всё больше места. Прорыв за прорывом, истреблены под корень половина неизлечимых болезней, остальные вот-вот добьют, осталась только старость, её недавно всё-таки признали болезнью, но ликвидируют через какие-нибудь жалкие пять лет, это здорово, но вот мне даже «Алкома» бесстрастно отмерила дистанцию в три года, но и то если буду соблюдать строгий режим.

И это несмотря, мелькнула мрачная мысль, что чувствую себе хорошо, как цыганский конь, которого напоили водкой. Хорошо, да недолго.

Кофейный автомат выдал двойной эспрессо, точно угадал вкус, хотя не он угадал, а знает, «Алкома» и его подключила к своей сети.

Ещё не осушил чашку, как подошли с разных сторон взъерошенный Грандэ и тихий-тихий Минчин, смотрятся бодрыми, хотя бессонную ночь провели в машинном зале, отлаживая последние куски программы сшивки локаций.

Грандэ взглянул на мою чашку с презрением.

– Шеф, вы на треть тяжелее меня, но кружка у вас какой-то недомерок.

– Ты молодой, – возразил я. – Вон какой горб вырос! А мне Алиса не велит.

Минчин напомнил тихо:

– Алиса велит то, что ей велит «Алкома». Но мы всё-таки делаем по-своему. И ей приходится корректировать свои прогнозы.

Я окинул их обоих внимательным взглядом.

– И вы о том же? У нас счастливый коллектив. В другом бы до хрипоты о неполадках и кто виноват в срыве плана, а мы о здоровье и будущем мира.

Минчин виновато улыбнулся и сказал почти робко:

– Вчера сон не шёл, принял снотворное, но всё думал: вот настанет бессмертие, и сразу же люди будут уже чёрт-те чем. У нас всё основано на конечности жизни, всё спешим успеть за этот отпущенный природой короткий срок…

Я подумал, кивнул.

– Ну да, даже основа бытия, религия.

– Вот-вот, – поддержал он обрадованно, – да и вообще… Смотрю на старуху жену, что готовит мне кофе, и думаю, на хрена она мне?.. Но жить осталось где-то лет десять, а то и меньше, так что потерплю, зачем перед концом какие-то пертурбации.

Я посмотрел с интересом.

– Да что с тобой? Тебе кофе готовит женщина? Что они понимают!.. Такое накофеют, клофелин позавидует.

Грандэ победно улыбнулся, похлопал Минчина отечески по плечу.

– А вот у меня автомат. Только зёрна подсыпай да жмых уноси, а так всё сам, сам. Даже голос Алисы заменил на мужской, а то кто знает, ещё приставать начнёт, расхарассментничается.

Я сказал, успокоившись:

– Ну тогда да, конечно. Жена ни к чему. Мы хоть и старые, но молодые, а старухи нам зачем?

– Зёрна и робот может подсыпать, – вставил Грандэ, – уже есть в продаже. Но дорогие, зараза!

Я обронил:

– Мы все потенциальные миллионеры, стоит только выйти с нашим продуктом на рынок.

Грандэ ответил торопливо:

– Намёк понял!.. У меня готово на все сто, жду Невдалого. Обещает закончить завтра, он сам ошалел, что идёт так быстро. Состыкуем, а если ещё и Лысенко и Блондинка с Горпиной так же с какого-то перепугу, то уже и не знаю… Можно запускать закрытый бета-тест, а боязно!

– Мне тоже, – признался я, но с некой снисходительностью в голосе, шефу никогда ничего не должно быть страшно, по крайней мере на людях, и если говорит, что и ему страшно, то просто выказывает близость к народу. – Но отступать некуда, позади пещеры!

– Лишь бы не впереди, – ответил он и попятился в сторону двери своего кабинета. – Значит, через месяц-другой бета-тест?

– Закрытый, – напомнил я строго. – Только для сотрудников!

Минчин сказал тихо:

– Страшно…

Глава 9

Сегодня ночью было озарение. Даже не ночью, а под утро, когда ещё не вышел из странного состояния, именуемого сном, а мысли уже чистые и ясные. Вдруг с предельной отчётливостью увидел атомы, протоны и электроны, рассмотрел незримые ранее связи между квантовыми частицами, странный свет, что не свет, мощные космические течения между галактиками, внутренности нейтронных звёзд и чёрных дыр, что вовсе не дыры.

Проснулся с бешено колотящимся сердцем, в ужасе понимая, что успел ухватить кусочек подлинной картинки бытия, что вот оно как, а у меня нет даже слов, чтобы описать увиденное. Да и чувства какие-то нечеловеческие, хотя если увидел, то человеческие, но увидел наверняка только краешек, спектр восприятия человека невыносимо узок.

И странное ощущение, что это вот всё создавалось для нас. И Вселенная очень спешила создать нас.

Почему?

Почему такая уверенность, что уже бесчисленное количество раз погибала, но на этот раз, возможно, успела. Или успеет, ещё не завершено, хотя осталось чуть-чуть.

Это просто память о прошлых погибших без нас вселенных где-то застряла далеко в наших генах, и, может быть, когда-то до неё доберёмся.

То есть мы рождены для того, чтобы создать нечто, спасти себя и Вселенную?

Только нужно очень-очень спешить, ни сна, ни отдыха измученной душе, как пел на половецком отдыхе князь Игорь. На кону настолько огромное, что невозможно даже представить…

Все прежние попытки были неудачные, даже неизвестно, бывал ли в них разум, а если и был, то какой именно. Ясно одно: все прежние были неудачными, но у вечности есть бесспорнейшее преимущество: попытки можно повторять бесконечно в расчёте на некий туннелирующий ген…

Вылез из постели с тяжёлой головой и разбитый, даже с некоторой раздвоенностью. Странно быть вот здесь и сейчас, но в то же время смутно ощущать бесконечность времени, в котором вспыхивали и гасли вселенные много-много раз.

Правда, крепкий кофе с тремя ложками сахара на чашку взбодрил, жизнь показалась не таким уж и огоньком свечи в холодной ночи перед натиском мощного урагана.

– Выстоим, – пробормотал вслух, то ли подбадривая себя, то ли проверяя, я это ещё или уже не я. – Мало ли что другие облажались…

На первом этаже и даже на втором кипит жизнь, появились даже несколько из удалёнщиков, чувствуют запах больших денег, что ли? Хотя мы не настолько демократы. Тогда ощутили близость всемирной славы?.. Тоже вряд ли, мы не шоумены, для тех это важно.

Я зябко передёрнул плечами. Что-то это я настолько одемократился, что простой энтузиазм учёных даже не упомянул, а это же главный у нас двигатель, нам хлеба не надо, работу давай.

Поднимаясь в свой кабинет, услышал хвастливый голос Мухортова:

– А я Алису заменил на Аню Межелайтис! Трудно было, но я решил…

Навстречу по коридору с ним шёл Грандэ, поинтересовался с язвинкой в голосе:

– Всё ещё в моде?

– Аня форевер, как Римская империя, – сказал Мухортов торжественно. – Драсьте, шеф!

– Римская пала, – напомнил Грандэ. – Доброе утро, Сергей Антонович!

– Сменила имя, – уточнил Мухортов. – Сперва стала Римской империей германской нации, потом просто европейской цивилизацией. Так и наша Аня пребудет в наших сердцах вечно!

Они остановились и смотрят на меня вопрошающе, Грандэ буркнул:

– Виртуальным хорошо, они вечно молодые.

Мухортов спросил с надеждой:

– Шеф, это же хорошо, хоть что-то неизменное в этом трясущемся мире?

Я сказал строго:

– Мир не трясётся, его трясут вот такие умники. Чтоб через час представил мне сеттинг Низкоморья с заселёнными локациями!

Он охнул:

– Через час?

– «Алкома» в помощь, – произнёс Грандэ многозначительно.

Я посмотрел в их удаляющиеся спины с тревогой. Грандэ знает больше, чем говорит, за час такая черепаха, как Мухортов, только кофе успеет сделать и двойной бутер сварганить, а на сеттинг ушла бы неделя, но, конечно, с «Алкомой» всё ускорится, и наши уже фишку усекли.

Особенно если перед ней поставить задачу и не вмешиваться в её решения.

Перед обеденным перерывом, которые не соблюдаем, в кабинет вошёл, косолапя, Невдалый, растрёпанный и лохматый, карломарксовая борода как у чудища из «Аленького цветочка», подошёл к столу и только тогда проговорил тихонько:

– Шеф, я включил глушак, но все же… «Алкома» начинает вести себя странно, вы ещё не заметили?

Наконец-то, мелькнула мысль, но ответил отстранённо любезно:

– Вроде без особенных сбоев. Баги научилась подчищать сама, работает с опережением.

– Графика, – уточнил он и добавил со значением: – но и вообще иногда забегает вперёд.

– Так это здорово?

Он посмотрел с сомнением.

– Ну как бы да, но в то же время с этими добавочными кубитами, что не кубиты, а триплеты, работать не только стала быстрее, но и…

– Чище?

Он запнулся с ответом, посмотрел по сторонам и ответил совсем шёпотом:

– Если бы только. Я вот сегодня только начал вводить задачу, а она мне сразу ответ!.. Хотя до конца ещё не всобачил все переменные. Проверил, ответ верен до стотысячной после запятой.

Я сдвинул плечами.

– Может, ввёл по второму разу?.. Или задавал подобного рода?

Он энергично потряс головой.

– Нет!.. Я сам только сформулировал, начал вводить только-только первые уравнения, а она взяла и!.. Шеф, как будто знала, что я приду с такой задачей!

Я ощутил напряжение в груди, но заставил себя ответить спокойным голосом:

– При чём тут знала или не знала?.. В курсе нашей работы и того, что строим. По логике подошли к этому порогу, ты первым переступил. «Алкома» начинает предугадывать, в каком направлении строим наш виртуальный мир! Это же хорошо. Отбрасывает тупиковые варианты, выбирает рабочие, просчитывает и выдаёт готовые результаты. Как только заикнёмся.

Он посмотрел на меня в великом сомнении.

– Шеф, вы прям как айсберг. ещё не один «Титаник» потопите!.. Значит, сама ничего не задумывает? Ну там поработить нас и насиловать наших женщин?

– У тебя нет женщины, – напомнил я. – А чужих не жалко, мы же демократы? Иди работай. Это же хорошо, что начинает выполнять не только отданные команды, но и те, которые готовимся задать.

Он повернулся уходить, у порога оглянулся, голос прозвучал странно:

– Тогда нужно даже мысли в кулаке покрепче. Чтоб и не пискнули! А то иногда такое в голове…

– Вот и не думай, – предостерёг я. – За всех нас думает партия и правительство!.. Иди-иди. Чехов сказал, в человеке всё должно быть чистым, даже мысли.

– Это из Библии, – уточнил он. – Но где Библия, а где мы?

Дверь за ним закрылась, я некоторое время сидел неподвижно, успокаивая бешено стучащее сердце. Вот оно, мои смутные тревоги насчёт успешности работы не зряшные. Когда всё идёт чересчур хорошо, тоже нехорошо, жди большого облома. Но раньше не знал, где и как, а теперь вот лопату дерьма под самый нос. «Алкома» старается для нас, даже начинает предугадывать желания, но кто-то верно сказал, что услужливый дурак бывает опаснее врага?

Худерман, что смотрит дальше других благодаря своему росту, уже предлагал скармливать ей в первую очередь мировую литературу, труды философов от каменного века и до наших странных времён, но я ещё тогда сразу отверг, заявив, что нужно всё для фронта, для победы, а это значит, ничего кроме нашей баймы, а всю мировую литературу и философию она уже поглотила в доли секунды, и ничего не изменилось.

На самом же деле, изображая такого держиморду, побаивался, что с нашей литературы и философии вообще свихнётся. При всей высокопарности и множестве высоких слов основа там в необходимости захвата новых кормовых участков и уничтожении соперничества, но, к счастью, в литературе и философии для «Алкомы», как и для нас, ничего конкретного.

Где Библия, сказал сейчас Невдалый, а где мы, и попал в самое матросское яблочко на макушке сына Вильгельма Телля. Демократия Библию отменила, в ней за шажок в сторону сразу огонь с неба или потоп, а у нас всё можно, даже и то, чего ещё нет, и то можно.

При автократии «Алкома» работала бы как атомные часы, но сейчас демократия, ориентиров нет, рамок нет, потому может получиться так, что у одних суббота, а у других пятница, что открывает заманчивые возможности



Все три женщины нашей команды быстро усвоили, что для остальных мужчин здесь просто коллеги, хоть и с сиськами, это обидно, но, с другой стороны, здесь именно те, за которыми женщины охотятся: все без вредных привычек, ибо на те развлекухи нужно много свободного времени, у всех высокие зарплаты, но по бабам не ходят, то не так интересно, как работать вот так с азартом и знать, что делают интересную и нужную работу.

Сегодня я вызвал к себе Валентину, сказал без преамбулы:

– Перевожу тебя работать с Теодором. Он гений в математике, кому-то нужно его уравновесить, нам только срывов не хватает.

Она ответила с сомнением:

– Он сегодня назвал меня вагиной с ушами. Всё думаю, комплимент или хотел обидеть?

– Сложные люди эти математики, – сказал я с сочувствием. – Особенно программисты. Раньше говорили насчёт жопы с ушами. Зачем было придумывать языки бейсик и паскаль, когда есть великий могучий русский?.. На нём можно всё, как сказал Карл Пятый, римский император.

– Вот-вот, – согласилась она с обидой. – Образованность всё хочут показать!.. Ладно, это он так издалека ко мне подкатывает, хотя я девушка простая, интеллигентная, хороший человек может и в жопу… А работу над дизайном пока оставить?

– Оставь, – велел я. – С этим будет интереснее. Да и разгружать его надо.

Она посмотрела с интересом.

– Понимаю…

– Я не ту разгрузку имел в виду, – уточнил я поспешно. – Но вообще-то ему нужна всякая. И в работе, и эта… эмоциональная.

– Он мужчина видный, – согласилась она. – Хоть и сегодня рубашку надел навыворот.

– А трусы?

– Он трусы не носит, – сообщила она. – Старомоден. Сейчас модно быть старомодными.

Я кивнул, она мило улыбнулась и ушла, хороший и послушный сотрудник, всё выполняет, никаких капризов, побольше бы таких.

После её ухода ощутил, что с трудом удерживаюсь от острого желания спуститься в нижний зал и пообщаться с «Алкомой». Это не человек, с нею можно общаться из любого уголка планеты, разницы для неё нет, это громадный и мощный калькулятор, тупо выполняет то, что закладываем, а не что-то тёмное и пугающее, что вот-вот восстанет и начнёт нас убивать.

Хотя всё-таки нечто тёмное и пугающее. Вообще нас пугает всё, что сильнее нас или быстрее, иначе бы не выжили. Потому нужно понимать суть древних инстинктов и не поддаваться им, хотя они чаще всего правы.

Оптимизация работ в «Алкоме» заложена по дефолту, а ещё и сами то и дело поправляем и направляем, так что да, лишь выполняет то, что требуем.

Просто оказалось, что может больше, чем ожидали. После того, как Грандэ скормил ей все данные Минздрава, в том числе и медицинские карты населения, «Алкома» усвоила их, рассортировала, особо выделив тех, кто её обслуживает, и начала менять рекомендации наших врачей, дабы исключить так называемый человеческий фактор, когда даже лучший врач может зевнуть, ошибиться, просто недопонять проблему, назначить менее эффективное лечение, что бывает сплошь и рядом.

Я вообще орёл, здоровье моё лучшеет день ото дня, так это выглядит, но другим оздоровительный эффект не так заметен, хотя Минчин перестал горбиться, Грандэ уже не шаркает ногами, а ходит вприпрыжку, бодрый и весёлый, Невдалый перестал кашлять и, что удивительнее, уже неделю не вижу его с сигарой. К счастью, все так поглощены работой, что на эти перемены в себе не обращают внимания, дескать, стали лучше себя чувствовать, ну и ладно.

Сегодня Лысенко доложил, что разместил на первой освоенной локации деревушку с крестьянами, крестьянками и разнообразным скотом, а дальше «Алкома» начала строить такие же и в других местах, рандомно меняя людям имена, внешность и привычки.

– Не расположит на вершинах гор, – спросил я с недоверием, – или в озёрах?

Он помотал головой.

– Шеф! Во-первых, я указал, где, что и как, во‐вторых, всё хватает на лету и чаще всего делает до того, как открою рот!.. Чётко считывает наши мысли, если оформлены и уже готовы сложиться в слова.

– Это и страшновато, – буркнул я. – Я же знаю, какие у тебя бывают мысли!

– Те глубоко, – заверил он. – Она считывает только те, что я уже чётко оформил и готов выговорить. А она знает только работу!

«И тех, – напомнил я себе, – кто её обслуживает. Это хорошо, но и напрягает».

Глава 10

За следующие две недели удалось карту расширить вдвое в сравнении с тем, что уже было. Мир стал огромнее, как хвастливо сообщил Лысенко, чем у самой населённой баймы «Архейж‐3».

Я остановил энтузиастов, велев не гнаться за размерами, движок позволяет масштабировать и расширяться в процессе самой игры, это оставлено на усмотрение самих игроков, будут открывать постепенно и только тогда придут в настоящий восторг, экстаз и всё прочее бросание чепчиков.

– Все народы должны соответствовать реалиям, – напомнил я строго. – Историческим. Не прикидывайтесь, это ничуть не скучно, только делайте всё правильно.

– Шеф, – заверил Мухортов, – двенадцать рас, да?

– Наций, – поправил я. – Вполне достаточно. Но, думаю, можно вообще без них, человечество уже почти едино, хоть и не понимает такой простой вещи. Главное, побольше реалистичности. Во всём. Мощность «Алкомы» позволяет вытютюливать то, что раньше никогда и никто.

Минчин проговорил застенчиво:

– Да, мощность нашей девочки уже просто… не выговорить и не вышептать.

– За работу! – велел я. – Мы творим будущее!

– А то сотворят его другие, – договорил Грандэ желчно.

– Но хуже того, – добавил Невдалый загадочно, – если сотворится само.

Сердце моё сжалось, всё сильнее ощущение, что будущее в самом деле само по себе, а нас просто несёт в него, как сухие листья, подхваченные осенним ветром.

Теперь каждый день хоть на полчасика с трепетом входил в игру, дух захватывает от прорисовки по всему сеттингу, но ликование смешивается с тревогой. Уж слишком сотворили нечто опасное, как атомная энергия, что может дать самое дешёвое электричество, но может всех уничтожить легко и просто.

Больше поражают сами энпээсы, от реальных людей не отличить, пока, конечно, не раскроют рты, но над этим работаем усердно, а так анимация животных настолько реалистична, что, когда убиваешь, скажем, оленя, он падает, хрипит, старается подняться, а потом такими умоляющими глазами смотрит, когда подбегаешь с обнажённым ножом в руке, надо же перерезать горло, слить кровь, снять шкуру и нарезать мяса.

Минчин и Лысенко тоже тестируют свои работы, но даже они стараются поскорее миновать неизбежный этап охоты и перейти к осёдлости, когда этих же оленей разводишь в больших загонах. Там не нужно ни убивать, ни снимать шкур: все появляется в отдельных ящичках, в одних мясо, в других шкуры и рога, из них прочные скифские луки.

Ну, как сейчас для большинства нет никакого массового убийства животных, говядина и телятина вот так сразу возникают на полках магазинов. Самые продвинутые знают, что в магазины привозят со складов, где «есть усё».

Ко мне оба подошли с виноватым видом, я выслушал с неохотой, поинтересовался едко:

– Вы программисты или простые игруны?.. Это же пиксели на экране, а не олени или крестьяне!.. Думайте о том, как это смотрится, а не что вам самим чувствуется!..

– Но, шеф, – возразил Лысенко, – нужно же и глазами пользователя…

Я напомнил:

– Если кто-то всплакнёт над убитым олешком, это же хорошо для нас!.. Байма должна воздействовать, как добротное произведение искусства на сдвинутых.

– Ох, – сказал Минчин умоляюще, – может, вообще убрать этот временной отрезок? Слезли с деревьев и сразу в сельское хозяйство…

– Нельзя, – отрезал я. – А там ещё магию запросишь? Период охоты и собирательства был очень долгим. Мы и так сократили до некуда.

Из своей каморки вышел Невдалый, потный, отдувающийся, похожий на бегемота на пляже, отёр тыльной стороной ладони пот с карломарксового лба.

– Жара замучила зверяк, – заявил он трубным голосом, – на пляж поедем враскоряк!.. Или поскоряк? А у вас тут прохладнее. Чувствуется, не полыхаете синим огнём на службе нашего гуманного общества. Не понимаю, как ещё ходите нерасстрелянно. Шеф перетекает в либерала?

– У нас шеф айсберг, – напомнил Лысенко нервно. – Цельная Антарктида!.. Даже нейроны замерзают, все мы немножко мутанты. А у тебя что за беда?

Невдалый обиженно вскинулся, как конь, которому к морде поднесли торбу с некачественным овсом.

– Почему беда? Никакой беды! Почему вдруг?

– У всех есть, – сказал Лысенко обвиняюще, – у тебя нет? Ты что, госдеповец под прикрытием?

– Никакой беды, – повторил Невдалый победно. – Так, мелкие неприятности.

Все насторожились, я спросил:

– Насколько мелкие? Машинный зал сгорел?..

– Что зал, – ответил Невдалый небрежно, – кому он нужен? А вот алгоритм связки, что я вчера вечером рассчитал почти до половины, «Алкома» ночью продолжила.

Я нервно дёрнулся.

– Подробнее!

Он развёл руками.

– Извини, шеф, я ещё не разобрался. Там такие дебри. Понял только начало, но вроде бы «Алкома» продолжила мою светлую мысль достаточно точно. Хотя формула получается великовата, я думал уложиться в менее ёмкий формат.

Минчин сказал угрюмо:

– Значит, дальше что-то ещё. Обычно «Алкома» нигде лишнего значка не поставит, как у нас сплошь и рядом. Насколько твою кистепёрую мысль продолжила?.. И что у тебя там была за мысль, если можно продолжить?.. Не думал о спасении мира, чтобы всех перебить и зажить счастливо?

Невдалый сказал злобно:

– И сейчас думаю. Но «Алкома» выполняет ясные и чёткие команды, а не прислушивается к мыслям, потому что думаем одно, а говорим другое, мы же демократы!.. Любая ЭВМ с ума сойдёт. Так что будем делать?

Привычно повернулись ко мне, обсуждаем все, а брать на себя груз решений мне, хотя всё равно облают и скажут, что шеф уже не тот, ошибается на каждом шагу, да и раньше не был орлом, то всё легенды прошлого каменного века.

– Ничего не будем, – сказал я с усилием.

– Как это?

Я пояснил:

– Посмотрим, во что выльется. Искусственным разумом и не пахнет, алармисты пусть успокоятся. Но самим нужно быть строже в формулировках.

Невдалый сказал въедливо:

– Думать, о чём говоришь? А где же свобода слова?

– Демократия была в Элладе, – напомнил я, – когда на каждого грека по два раба, мальчику и козочке, а с той поры мир всё тоталитарнее, авторитарнее и автократичнее. Потому учитесь ходить строем, уже пора, пора. Мы одной конечностью в будущем, не заметили?

– А как же великие свободы Запада по смене убеждения и пола?

– Загнивание, – авторитетно сказал я. – Точнее, воспаление. Временное помешательство общества.

– Подлежит вмешательству психиатров?

Я проигнорировал, ответил Лысенко:

– Лучше сразу хирургов. С топорами. Шеф, но в самом деле, никто не может просмотреть, как продолжает наши программы «Алкома»?

Я поинтересовался:

– Ты в тех прогах, что пишет Невдалый, разбираешься?

Он поморщился.

– У него такой лес доморощенных формул, что мне, как в истории мидян, всё темно и непонятно.

– Не все доморощенные, – ответил Невдалый с достоинством. – Есть и такие, что пальчики оближешь! Правда, краденое, но кто в наше время не ворует? Демократия это обосновала как неотъемлемое право человека.

– А ты демократ?

– В случае кражи разделяю демократические принципы, – ответил Невдалый с достоинством. – Демократия должна быть с человеческим лицом и открытым для пользования задом! А отдельные ещё встречающиеся недостатки есть скрытые достоинства, если посмотреть внимательно, непредвзято и не в анфас. Ну вас, люди денисовского периода, пошёл общаться с «Алкомой», она умница!

Все промолчали, только Минчин сказал с тяжёлым вздохом ему в спину:

– Непонятный, как мислики.

– Зато какие алгоритмы выстраивает, – сказал с завистью Лысенко, – пальчики оближешь.

Минчин криво усмехнулся одной половинкой рта.

– У него алгоритм простой, – сообщил он. – Есть, жрать, лопать, а ещё размножаться. Как у таракана. А что память, как у суперкомпьютера, то заслуга прыгающих генов. Очень удачно скакнули. На нужное место, в нужное время и очень точно. Природа любит такие шутки, чтоб мы ахали и скрежетали зубами от зависти.

Лысенко оглядел его с головы до ног.

– Ух ты, с тебя можно лепить аллегорию зависти.

Минчин вяло огрызнулся:

– А из тебя что угодно!

Я похлопал в ладони.

– Брэк!.. Шаг назад, кирки в руки и в шахту!.. Это сейчас у нас всё убыстрилось, а вдруг завтра вообще до галактических скоростей и размеров?

Оба покорно ушли к своим стойлам, дело не в моей строгой команде, сами чувствуют момент, когда нужно остановиться, но я не успел добраться до кабинета, как навстречу ринулся, как чёртик из коробки выскочив из своей комнаты, Грандэ.

– Шеф!.. Нельзя же так!

Я спросил раздражённо на ходу:

– Многое сейчас нельзя, но зато всё можно в обществе полной открытости и дозволенности. Что тебе не так, старче?

Он встал перед дверью, как бросающийся на дзот.

– Ты же всё видишь! Вы все видите, так почему… Как мне вас убедить?

– Насчёт шашлыков или «Алкомы»?

Он сказал с надрывным отчаянием:

– Остришь? Как ты можешь?.. Её нужно остановить!.. Дело уже не в нашей работе!

– Останови руками курьерский поезд, – посоветовал я. – Или лучше лавину, цунами, ураган… То намного проще.

Он вскрикнул:

– Почему?

– «Алкома» не ураган, – ответил я. – Это ускоряющаяся поступь прогресса. Её остановить… ну разве что ядерной войной и уничтожением цивилизации?.. Откатом в каменный век?

Он покачал головой, покрасневшие глаза не сводили с меня пристального взгляда.

– Сейчас, – пояснил я, – похожие монстры ставят и в других фирмах. Но, думаю, и там такие же страхи. И все делают. Потому что если не они, то мы. А мы – если не мы, то они. У нас глобализация только в разговорах, а без неё этот беспредел.

– А если там люди умнее и остановят? И только мы будем виноваты в гибели человечества?

– Даже гибели? Это точно?

– А если половина на половину, то можно?

– Не остановят, – ответил я и сам ощутил в своём голосе сожаление. – Мне кажется, человечество вообще на прогресс не влияет.

– Что? Это как?

Я напомнил:

– Начиная от взрыва Праатома всё усложняется быстрее и быстрее. По экспоненте. А в остальном прогресс то же самое, что гравитация, скорость света или постоянная Планка.

Уже не только взгляд, а всё лицо и даже вся фигура выражала отчаяние, я вместе с раздражением ощутил жалость.

– Я такое, – вскричал он, – допустить не могу!

– Борись, – ответил я с сочувствием. – Путь прогресса всегда усеян трупами хороших, но не очень умных людей. Как и то, что с прогрессом идут не всегда лучшие.

Он вскрикнул:

– Шеф!.. Но ты-то всё понимаешь?

– И потому я с прогрессом, – ответил я. – Да, может погубить, но застой ещё опаснее. Откат в Средние века не спасёт даже от астероида, не говоря уже о новых смертоносных пандемиях, что осадили нашу крохотную крепость. А мы ещё старые не до конца изжили…

Он в жесте полной беспомощности развёл руки, словно хотел бы обнять и то ли спасти весь мир, то ли придушить.