Федор Солонов и рота александровцев шли из боя в бой, но ничего подобного взятия Юзовки уже не случалось. Красные оправились, начали давить — сперва отдельными отрядами, потом полками, а потом и дивизиями.

Февраль прошёл в «боях местного значения», линия фронта почти остановилась. Старбельск добровольцы-таки заняли, но это оказался их последний крупный успех. Подходили резервные дивизии красных, возглавляли их новоявленные «военспецы», то есть офицеры старой армии, а при них — «комиссары», следившие за… словом, следившие.

Ошибок, что совершил смелый, решительный, но горячий и безрассудный Антонов-Овсеенко, эти «военспецы» не повторяли. Нудно, скучно, без революционного огонька и пролетарской доблести принялись налаживать оборону; а где могли, стали и атаковать.

«Александровцы» стали ядром «пожарной команды» 1-го армейского корпуса (не достигавшего числом и обычной дивизии мирного времени). Возглавил отряд, само собой, Две Мишени; на бронелетучках отряд появлялся на угрожаемом участке фронта, затыкал дыру, останавливал прорыв, но…

Но войны обороной не выигрываются. Кроме лишь тех редких случаев, когда у наступающей стороны кончаются все и всяческие ресурсы.

От великий княжны письма приходили, хоть и редко. Тёплые, дружеские, но и сдержанные. Федор отвечал, как мог, стараясь тоже оставаться «в рамках», махнув рукой на все высокие материи и предоставив всё Господней воле.

В конце концов, это было проще всего. Проще всего тонуть в повседневности мелких боёв, становясь бывалым солдатом, и не думать — ни о Лизе Корабельниковой, ни о великой княжне, ни о родителях и сёстрах, о которых не было никаких вестей (хотя среди добровольцев то и дело появлялись бежавшие из Петербурга люди, контроль большевиков над передвижениями ещё не стал абсолютным).

Серый снег, дышащие гарью паровозы, теплушки, перегоны, станции — и каждый следующий день был похож на предыдущий.

Был ли то конец февраля? Или начало марта? Федор потерял счёт времени, хотя, как шутили кадеты (ибо формально до окончания корпуса им оставалось несколько месяцев, несмотря на погоны прапорщиков на плечах) — грех нарушить Великий пост им не грозил, ибо еда и так поневоле была постная.

…В тот вечер они остановились в брошенной хозяевами усадьбе. И деревня, и старый барский дом были давно оставлены, имущество вывезено — значит, порадовался про себя Федор, этой семье удалось спастись.

Правда, остался массивный рояль.

Александровцы сноровисто разбежались по комнатам, развели огонь. Хоть и старый, дом был каменным, достаточно прочным. Наверх отправились пулемётные команды.

А потом Петя Ниткин деловито, с видом, словно планировал это давным-давно, сел к инструменту.

Музыку он, как уверял всех товарищей, ненавидел с детства.

Но играть умел. Хотя, конечно, пальцы утрачивали ловкость и сноровку, они теперь слишком привыкли нажимать на спуск.

Простая мелодия.



«Тёплый ветер дует, развезло дороги,
И на фронте нашем оттепель опять,
Тает снег в Ростове, тает в Таганроге,
Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…»



«Эх, Петя, Петя. Допоешься когда-нибудь. Допрыгаешься с этими песнями оттуда…»

Но кадеты слушали. Песня нравилась, хотя, по меркам того времени, была слишком уж простой.



И — в эту ли ночь, во вчерашнюю или на прошлой неделе — кто знает? — Ирина Ивановна Шульц сидела у точно так же горящей печки, держа на коленях видавшую виды гитару, а вокруг в полумраке собрались бойцы их с комиссаром питерского батальона.



«О походах наших, о боях с врагами,
Долго будут люди петь и распевать,
Славную Каховку, город Александровск,
Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…»



Пальцы Пети Ниткина нежно касались клавиш.



«А когда не будет красных и в помине…»



Ирина Ивановна перебирала струны.



«А когда не станет белых и в помине,
И к своим родимым мы придём опять…»



Петя вскинул голову, оглядел своих.



«Вспомним, как на север шли по Украине…»



Ирина Ивановна улыбалась.



«Вспомним как на юг мы шли по Украине…»
«Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…»



— Закончили они оба.



Было ли это в один день или в разные? — неважно. Близко друг к другу, когда зима на изломе сменялась робким началом весны. Атаки красных становились всё смелее и осмысленнее, останавливать их удавалось, но вот продвигаться дальше — уже нет. «Идти на север» добровольцы больше не могли.

К западу, за Днепром, по-хозяйски устраивались «гетманцы», петлюровцы деятельно собирали «украйномовных», объявили об окончательном «непризнании большевистской власти», независимости, вступив в переговоры с Германией и Австро-Венгрией о военной помощи.

1 марта 1915 года первые немецкие эшелоны пересекли границу, двинувшись на Киев. Австрийские войска наступали на Одессу, хотя назвать это «наступлением» было невозможно — им никто не оказывал сопротивление.

Две недели спустя германский гарнизон появился в Киеве, и уже на следующий день кайзер объявил о признании «независимой Украинской державы»; признание сопровождалось территориальными уступками в пользу Центральных держав и Польши — чьё восстановление Германия признала также, правда, не уступив ни вершка бывших польских земель, полученных по разделам ещё восемнадцатого века.

Признала Германия также независимость Эстонии, Латвии и Литвы, каковые немедля заключили с Берлином союз.

Только после этого в Париже и Лондоне спохватились — во всяком случае, так это выглядело по газетным сообщениям. Получившая из рук Германии «свободу» Польша, Румыния, которой предложена была «Транснистрия» — земли от Прута до Днестра, Турция, уже давно сосредотачивавшая войска на российской границе в Закавказье, а теперь ещё и уходящая «под немцев» Прибалтика — джентльмены с Кинг Чарлз Стрит и месье с Кэ д’Орсэ[28] сообразили, что дело плохо.

«Народный комиссар иностранных дел тов. Чичерин принял великобританского посланника г. Бьюкенена по просьбе последнего. Обсуждались проблемы двусторонних отношений, а также иные вопросы, представляющие взаимный интерес».

«…также принял французского посланника г. Палеолога…»

— Ишь, засуетились, — Петя Ниткин отложил «Правду». — Скажем спасибо красным, этой своей агитацией они нас снабжают исправно.

Федор кивнул. Большевицкие военлёты регулярно появлялись над позициями добровольцев, сбрасывая не только бомбы, но и листовки с газетами. Листовки, само собой, призывали переходить на сторону рабоче-крестьянской Красной армии, а газеты…

Вся александровская рота уже знала, что газеты надо собирать и приносить Пете Ниткину, «он разберется».

— Думаешь, признают?

— Признают, — кивнул Петя. — Иначе германцы их раскатают. Мир на востоке, удар на западе — так Пруссия в 1870-ом победила. А тут ещё и загребут ресурсы, к западу от Днепра — продовольствие и прочее…

— А это значит, что нам помогать они не станут.

— Не станут. Как раз напротив, помогут большевикам. Им нужна Россия, способная стать противовесом Центральным державам на континенте.

— Так погоди, большевики — они ж германские союзники, считай?

— Именно, — кивнул Петя. — Значит, надо их от этого союза оторвать. Перекупить, если кратко. Денег-то у Британской империи, пожалуй, поболее сыщется.

— В общем, все против нас, — вздохнул Фёдор.

— Как и там, — полушёпотом согласился Петя.

…Не унывал только Севка Воротников. Расти вверх он перестал (и так, верста коломентская, едва в двери проходил), зато начал вширь. Когда не было боёв, поднимал тяжести, мешки с песком, кирпичи, что попадёт под руку. Тренировался в боксе, по памяти да по книжкам, что носил с собой и берег пуще глаза. Всё у него было легко и просто, и, пока Федя Солонов мучился над письмами великой княжны Татианы, не есть ли эта переписка изменой Лизе Корабельниковой, с которой он, как ни крути, успел один раз почти по-настоящему поцеловаться, Севка гулял во-всю, и только пожимал плечами, глядя, как покрасневший Федор поспешно прячет изящные конвертики.

И именно Севка принёс вести, с которых началось если не всё, то многое.

… Они ввалились вдвоём — Севка, весь увешанный оружием, своим и чужим, и немолодой бородатый казак, вид имевший весьма расхристанный и помятый.

— Да уймись же ты, бисов сын! Чего пихаешь, я ж и так иду, а так навернусь, ещё и поднимать тебе меня придётся.

— Вот и шагай, краснюк, — сурово выговаривал Севка казаку, годившемуся ему в отцы, а то, быть может, даже и в деды.

— Какой я тебе краснюк, незнамь ты городская! К вам же шёл, за помочью!..

— За какой-такой «помочью», разведывать небось шёл!..

— Сева! Оставь. Чего ты разошёлся?

— А чего он!..

Федор и Петя встали. Александровская рота квартировала всё в том же поместье, где чудом уцелел рояль (рояль в брошенном имении — конечно, не загадочный «рояль в кустах», о коем частенько упоминал Ниткин, но зверь тоже редкий).

— Вот, Слон, привёл. Ты у нас умный с Ниткой, разбирайтесь. Пожрать есть чего? Полдня в охранении, брюхо аж сводит. Пёр дуром прямо на секрет наш. Думал, раз овраг запорошенный, так никто с конём его там и не заметит.

Бородатый казак сердито покосился на Воротникова.

— Дозвольте, господин прапорщик?

— Мы тут все прапорщики. С чем пожаловали, станичник?

Казак оглянулся на Воротников.

— Дозвольте скинуть?.. — и взялся за отворот замызганной пехотной шинели.

— Дозволяю, — сказал Федор.

Казак аккуратно снял шинель. Хоть и худая, а сложил он её аккуратно, с присущей его сословию бережливости. Под шинелью оказалась форма, чистая, отглаженная, словно на парад. На плечах — синие погоны, красная цифра «7», широкая серебристая полоса поперёк.

— 7-го Донского казачьего полка вахмистр Нефедов Михаил, — встав во фрунт, доложился казак. — От станицы Вёшенской пробираюсь. До вашего начальства, господин прапорщик.

— До начальства, вахмистр, это хорошо, — сказал Федор. — Только прежде нам скажите, с чем пускать-то? А то пустим, а окажется ерунда какая-то, мы же виноваты будем.

— Не ерунда, — подался вперёд вахмистр. — Станичники меня к вам послали, скачи, мол, Михайло Петрович, до добровольцев. И вот что расскажи — что прислали к нам тут большаки питерские всяческие комиссаров да продотрядовцев. Всякой твари по паре — и матросы, и эти, пролетарии, и иные. Ну и простой пехтуры нагнали.

— Так и что?

— Хлеб отбирают. Подчистую всё вывозят. Москва да Питер ихние голодают, грят. А мы тут, дескать, кулачествуем, на хлебушке сидим. Оружие сдавать велено. Кто позажиточнее — выселяют из домов, семейство — на холод. Землю тож забирают, скотину сводят.

— И у вас, вахмистр, забрали?

— У меня-то нет. Я ж низовской. 7-ой Донской полк — он Черкасского округа.

— А в Вешенской как оказались?

— Племянница у меня там. Сестрицева дочь. Батьку-то её, вишь, на японской войне убило, так я ей в отца место и стал. Ну, а потом взамуж выдали в края дальние… я-то погостить приехал, а тут такое… В общем, недоволен мир сильно. Слезли казачки с печей. Так-то всё бока отлёживали, а иные так и к красным подались. Наобещали с три короба, обманули казаков… они-то думали, только у бар всё отберут, а рядового казака не тронут… я-то свояку и грю, дурак, мол, не простят нам верности Государю, того, что бунтовать не давали, придут, мстить станут. Не верил, прости Господи… А тут ещё и батюшку нашего расстреляли, за «контрреволюционную пропаганду». Бешанов такой, с командой целой приехал, из ве-че-ка, говорят. Вот он и расстрелял. Молодой, да из ранних, видать. Лютует.

— Бешанов? — аж подскочили Петя с Федором.

— Ну да, господа прапорщики. Вижу, знаком он вам?

— Знаком, ой, как знаком, — сквозь зубы процедил Федор. — Если это тот самый, конечно. Как звать-то вашего?

— Иосиф.

Федор и Петя переглянулись.

— Он самый, — сказали хором.

— В общем, потребна нам, казакам, помочь. Потому как невмоготу совсем стало. Не одного казака через фронт к его царскому величеству отправили. Кто-нибудь да и дойдёт.

— Что ж, вахмистр, — Федор поднялся. — Дело ваше и впрямь срочное. Провожатых вам дам, да и с Богом. Отужинайте с нами, хотя из еды — один хлеб. Но есть.

Казак ухмыльнулся.

— Спасибо на добром слове, господин прапорщик. За честь спасибо. Что с хлебом у вас не очень, догадываюсь. Потому и захватил с собой… вот, угощайтесь.

Добрый шмат сала, круг домашней колбасы — всё это исчезало с поистине «второй космической скоростью», как непонятно для всех, кроме Федора, выражался Петя Ниткин.

— Казаки-то воевать не шибко хотят, — рассказывал вахмистр. — Ни за красных, ни за белых.

— А за государя? За Россию?

Нефедов замешкался.

— Я-то государю верен. Я-то на присягу не плевал, как некоторые. А вот те, которые молодые, дурные… им-то головы и заплели. В уши напели. Что добро барское теперь их, только руку протяни. Ну и… ну и бабы барские тож. Вот их и перекосило. Но теперь-то одумались, хоть и поздно. Ну и что батюшку нашего порешили… лютуют. Девок портят. Не все, конечное дело, врать не буду. Те, которые мобилизованные, от сохи, те отворачиваются, крестятся, видно, что не по нутру им пока ещё злодейства. Да вот беда, злодейству-то быстро учат. Ревкомы учинили, революционные комитеты то есть. Вот от них да от продотрядовцев самая беда-то и идёт. Так что вы уж, господа прапорщики, смекайте — помочь нам оказать надо, коль не хотите, чтобы весь Дон за большевиками пошёл.

— Так как же он за ними пойдёт, — терпеливо спросил дотошный Ниткин, — если большевики вас обижают, разоряют, грабят, вывозят хлеб, отбирают оружие, бесчестят, расстреляли священника?

— Да вот так и пойдёт, — сердито отвечал казак. — Безголовый пошёл народишко, злой. Все думают — это не про меня. Это я, коль чего, в продотрядовцы запишусь. Иные и записываются… эх, ребятки, уж простите старика, молоды вы совсем, хоть и прапорщики…

Глава VIII.2

Вахмистр Михайло Петрович вскоре уехал в ночь в двумя провожатыми; Севка Воротников вернул всё отобранное было оружие. В темноте какие-то особо отчаянные из красных устроили «поиск», перестреливались с боевым охранением александровцев; надо было не думать, не рассуждать, а стрелять, чем Федор Солонов и занялся не без чувства облегчения — от мыслей становилось совсем плохо.



— Слушайте, товарищ начдив-15, новый боевой приказ. Немедленно грузите дивизию.

— Есть, товарищ командующий, — комиссар Жадов сумел-таки выучить военный язык и владел им теперь вполне свободно. — Куда нас перебрасывают?

— На восток. На тихий Дон. Который теперь, увы, совсем не тихий.

— К Вешенской? — негромко спросила Ирина Ивановна, словно уже зная ответ.

Сиверс кивнул.

— Дело там дрянь, — сказал откровенно. — Казаки взбунтовались. Само собой, прежде всего богатеи, зажиточные… казачью бедноту запугали, обманули… у этих нагаечников был шанс искупить свою вину перед трудовым народом, сдать хлеб, сдать оружие, вступить в Красную армию… а они, контра этакая, бунтовать вздумали!.. Прав, тысячу раз прав ЦК был, жаль только, запоздала его директива о расказачивании, надо было это делать, пока царь со своей камарильей сопли в Елисаветинске на кулак наматывали, рыдая по дворцам своим да богатствам. Ну да ничего. Фронт встал, мы хоть и давим, но пока не прорвались; противник наступать не пытается, так что дивизию твою, Жадов, я отправляю на Дон. Донской ревком просит о помощи, контрреволюционный мятеж надо давить. Тем более, что дивизия у тебя хорошая, надёжная, пролетарская. Рабочий люд нагаечников ой как не любит, на куски рвать станет, только команду дай.

— А регулярные части Донревкома что ж, ненадёжны, выходит? — прежним тихим голосом осведомилась товарищ Шульц.

Сиверс недовольно дёрнул усом.

— Всё-то вы знаете, дорогая товарищ Ирина Ивановна… ненадёжны, да. Мужики мобилизованные, бар они ненавидят, а вот в казаках, особенно в бедноте казаческой видят таких же, как они сами, пахарей. Вот и колеблются. А мы с вами колебаться не должны. И рабочая дивизия, харьковский пролетариат, должна быть готова исполнить любой приказ. В том числе и разоружить, если надо, выказывающие отсутствие твёрдости полки. Никаких митингов! Никаких речей! Железная дисциплина и беспощадность к врагам рабочего класса! Эх, жаль, сам поехать не могу. Просился — ЦК не отпустил. Так что, — левый ус его пополз вниз, лицо перекосилось в гримасе, словно маска в дурном кукольном балагане, — придётся вам и за меня постараться, товарищи Жадов и Шульц.

— Слушаюсь, — молодцевато отватил комиссар, Ирина Ивановна промолчала.

В полках известие встретили радостно. Рудольф Сиверс был прав — «нагаечников» рабочие ненавидели едва ли не больше, чем «золотопогонников».

Из Изюма через Харьков проследовали на Калач. Железные дороги, столь густо оплетшие Донбасс, Область Всевеликого войска Донского обходили стороной.

От Калача двинулись пешим порядком — в череде других частей, конных и пеших, направлявшихся на подавление «белоказачьего мятежа», как это называли газеты. Шли весело. Февраль миновал, фронт медленно-медленно, но продавливался к югу, добровольцы отдавали версту здесь, полверсты там, и в штабе Южфронта не сомневались, что до победы — рукой подать. Ещё одно усилие, другое — и клятые «золотопогонники» побегут, не выдержав пролетарского напора.

И уже за Калачом дивизию нагнали два совершенно не похожих друг на друга человека. Непохожих, хотя посланы были одними и теми же инстанциями.

— … Товарищ Шульц! Ирина Ивановна! Vi tsufridn ikh bin![29] Товарищ Жадов!..

— Яша! Товарищ Апфельберг! — ахнула Ирина Ивановна. — Какими судьбами?

Яша Апфельберг, начальник отдела печати в ВЧК (хотя теперь, скорее всего, уже «бывший начальник», широко улыбался с саней, размахивая руками. Был он в добротном полушубке, добротных валенках, с кобурой на поясе, правда, видно было, что оружие носить он не умел и привычки к нему не было.

— Ах, Ирина Ивановна, Ирина Ивановна! — Яша галантно расшаркался прямо среди растоптанного грязного снега, поцеловал товарищу Шульц руку (чем вызвал, мягко говоря, неласковый взгляд комиссара). — Ну что там за жизнь, в этом Питере? «Вена» закрылась. Из газет выходят только «Правда», «Известия», ну и ещё пара городских, так там одно и то же. Отделу печати делать нечего, работать не с чем и не с кем. Скучно мне стало в столице, дела хочется!.. Пошёл к товарищу Ягоде, попросился на фронт. Генрих Григорьевич — к Льву Давидовичу; товарищ Троцкий собственноручно резолюцию начертали — «разрешаю». Я в военное министер… то есть в военный наркомат. Там спрашивают — куда хотите? Я им, про вас памятуя — если можно, товарищи, то в пятнадцатую стрелковую. Отлично, говорят, там как раз нужен зам начдива по политической части. То есть теперь это я у вас комиссаром буду, Миша.

— Комиссар у комиссара, — улыбнулась Ирина Ивановна.

— Что-то в этом роде, — разулыбался Яша. — Вообще-то нужна нам фронтовая газета, чтобы бойцы не от баб базарных все новости узнавали, а от нас, из проверенного источника.

— Отличная идея, — согласилась товарищ Шульц. — Вот только где мы возьмём…

— А я уже всё достал! — жизнерадостно сообщил Яков. — Походная типография гвардейского корпуса, в превосходном состоянии, vos gelt iz felndik[30]! Только… — он вдруг слегка приуныл, — ехал тут со мной из Питера ещё один типчик… тоже по вашу душу, в вашу дивизию… да я его опередил. Мрачный очень типчик. Я бы с ним в «Вене» за один столик не сел. Ну да ничего, живы будем — не помрём, всех одолеем!..

На последнем привале перед «фронтом» — в селе Новая Криуша — штаб дивизии догнал и ещё один человек. И тоже из Питера.

Был он худощав до такой степени, что казался измождённым. И носил он, в отличие от жизнерадостного и щеголеватого Яши, не полушубок, а старую солдатскую шинель, видавшую виды, кое-где с подпалинами от походных костров.

— Штокштейн, — представился он, протягивая сухую, но крепкую ладонь. — Эммануил Штокштейн, прислан в дивизию для образования при штабе её особого отдела. Вот мой мандат, подписан лично Львом Давидовичем.

Сидели они в избе, село до предела заполнили войска, и даже для штаба дивизии свободный угол едва нашёлся. Жадов при свете коптилки внимательно изучил протянутый мандат, передал Ирине Ивановне.

— Что ж это за «особый отдел» такой будет? Что ввели его особым приказом — прочитал в мандате вашем. Но то — бумага; а на деле как?

— А на деле, — без улыбки сказал Штокштейн, — это прежде всего борьба с вражеской агентурой, белогвардейскими шпионами, саботажниками, вредителями и прочим контрреволюционным элементом. В армию, как вы знаете, влилось немало бывших офицеров старого режима. Меры по привлечению военспецов оказались весьма эффективны… но вот преданность этих кадров делу революции вызывает у ЦК партии и всех думающих большевиков обоснованные сомнения. Если товарищ комиссар, — кивок на Яшу Апфельберга, — должен следить за моральным состоянием бойцов и командиров, не допуская отклонений от линии партии, то особый отдел должен обеспечить абсолютную верность всех привлечённых, помимо задач борьбы со шпионажем, о чём я уже говорил.

— У нас военспецов этих ваших нет, — нахмурился Жадов. — Я вот — питерский рабочий, товарищ Шульц — учительница. Командиры моих полков — харьковский пролетариат, как и остальной личный состав, кроме того бата… то есть полка, что прибыл с нами из столицы. Бывших офицеров в наличии не имеется.

— И очень плохо, что не имеется, кстати, — с ледяным спокойствием сказал Штокштейн. — Громадное большинство наших последних успехов связаны именно с грамотными действиями соответствующим образом мотивированных военспецов.

— Каким же образом они «мотивированы», товарищ Штокшейн? И, кстати, как вас по отчеству?

— Иоганнович, — холодно ответил тот. — Мы из немцев, как и вы, товарищ Шульц, как я понимаю. А как военспецы мотивированы… многие служат за паёк, другой работы им не предоставляется. У иных же семьи в заложниках. Не у всех, конечно. Но у известного числа. Угроза, как известно, зачастую сильнее её осуществления. Все знают, что их родные и близкие могут оказаться… там же, где уже оказались другие. Действует, поверьте, очень хорошо.

Наступило молчание.

— Для исполнения полученных директив, — очень официально продолжил Штокштейн, — вам необходимо выделить мне в подчинение взвод толковых бойцов. Политически грамотных, не подверженных колебаниям.

— Хорошо, — Жадов не смотрел в глаза собеседнику, только на его рукав, где красовалась одинокая красная звезда.

— Что ж вы на мои знаки различия так глядите, товарищ начдив? — усмехнулся Эммануил Иоганнович. — Небось спросить хотите, отчего я звезду не спорол, как иные мои не слишком твёрдые в убеждениях товарищи?

— Нет. Ничего спрашивать не хочу, — отрезал Жадов, однако Штокштейн его словно не слышал:

— Да, беляки зверствуют, комиссаров в плен не берут, или убивают на месте, или замучивают. Вот вы, товарищ Апфельберг, кстати, вы свою-то звёздочку не спороли? На месте, нет?..

Яша оскорблённо потряс левой рукой: комиссарская звезда красовалась, где положено.

— И не надо меня в трусости тут обвинять с порога! — бросил он негодующе.

Штокштейн пожал плечами.

— Иные мне объясняли, что главное, мол, дело делать и убеждённость в сознании иметь, а знаки различия, дескать, «нас выдают» и «врагу работу облегчают». А я так скажу — бойцы видеть должны, что мы, настоящие большевики, ни мук, ни смерти от рук белой сволочи не боимся. Тогда и вера нашим словам будет. А вот вы, товарищ Жадов, вы-то звезду не носите, как я погляжу…

— А я никогда «комиссаром» в этом смысле и не был, — покраснел Жадов. — Я батальоном командовал. Название должности такое было, да. Но и только. Я и звезду-то никогда не получал!

— Я могу поделиться, — усмехнулся Штокштейн. — Как удачно, что у меня с собой запас!

— Прекратите, Шток-как вас там! — вдруг вышел из себя Яша. — Прекратите эти дурацкие провокации! Вы ещё предложите каждому бойцу на себя звезду нацепить! Так она у них и так есть, на фуражке или на шапке! Все мы тут — комиссары! Все — большевики! Все за народное счастье бьёмся, себя не жалея!

— Вот особенно вы в «Вене» себя не жалели, товарищ Апфельберг…

И тут Яша, интеллигентнейший и образованнейший Яков Апфельберг, окончивший с золотой медалью Царскосельскую Императорскую мужскую Николаевскую гимназию, ту самую, где директорствовал Иннокентий Анненский, где учился Гумилев — Яша вдруг сгрёб Штокштейна за грудки, рванул на себя с такой силой, что едва не опрокинул на пол.

— Ты сюда зачем явился? Крамолу искать?! Контру выводить?! Шпионов белых ищи, поц! Или решил, что управы на тебя нет?!

Штокштейн попытался вырваться, но куда там! Яша прижал его с силой поистине шлемоблещущего Гектора.

— Довольно, товарищи, — вдруг холодно сказала Ирина Ивановна. — Товарищ Апфельберг прав — все мы тут комиссары, все большевики и все за народное счастье боремся. И товарищ Штокштейн тоже прав — шпионы и саботажники нам тут не нужны. Давайте каждый будет своё дело делать, а не жертвенностью меряться. Du bist kein Mädchen mit Nervenzusammenbruch, oder[31], Эммануил Иоганнович?

Яша нехотя отпустил Штокштейна. Тот фыркнул, одернул китель.

— Нервы, товарищ Апфельберг, лечить надо. Могу посоветовать и в Петербурге, и в Москве хороших врачей…

— На основании собственного опыта? — прошипел Яша.

— Хватит! — Жадов стукнул кулаком по столу. — Взвода я вам, товарищ Штокштейн, не дам. Вся дивизия чуть больше трёх тысяч штыков, каждый боец на счету. Шпионов приехали искать? — вот и ищите. А воевать нам не мешайте. Хватило дураков, что на ровном месте казачий мятеж устроили…[32].

Ирина Ивановна чувствительно пнула Жадова под столом.

— Казачество является контрреволюционным сословием, — невозмутимо заявил Штокштайн, — и в качесте такового должно быть ликвидировано.

— Да у нас полно казаков, хорошо сражаются, храбро!

— Это пока «кадеты» с «золотопогонниками» по их землям шастают, — возразил особист. — Тут казаки нам готовы помочь. Но что потом-то? Что они хотят, казачки эти, вы знаете, нет?

— Как все люди, — не уступал Жадов. — Мира. Счастья. Свободы. Достатка. Чтобы землю свою пахать, детей растить.

— А! Вот тут-то собака и зарыта, дорогой начдив-15. Что такое «своя земля»?

— Как это? — опешил комиссар. — Своя земля — это своя земля! Вековая мечта крестьянская! На своей земле, на себя работать, а не на барина!

— А товарищ Ленин нас учит, что крестьянская среда — мелкобуржуазна и постоянно будет из себя выделять буржуазию среднюю, а потом — и крупную. Сперва — миллионы, десятки миллионов мелких хозяйчиков, потом сотни тысяч средних… а потом появятся и крупные. Дай крестьянину распоряжаться землёй, покупать и продавать — глазом не успеем моргнуть, как увидим новых помещиков, кто землю у бедного соседа скупит.

— Товарищ Ленин несколько не так об этом пишет… — горячо запротестовал Жадов, однако Штокштейн лишь отмахнулся.

— Я знаю. Не надо приводить цитаты. Но диалектически — я прав. Свойство капитала — непрерывно стремиться к самоувеличению, любой ценой и безо всякой цели. Мелкие хозяйчики неизбежно разделятся. Кто-то разбогатеет, кто-то разорится. Разбогатевшие захватят земли обедневших, а их самих превратят в батраков.

— Так и что ж тогда?

— Вы не читали труды Владимира Ильича о кооперации?

— Кооперация — это хорошо, — вступила Ирина Ивановна. — Но она и так есть. И при царском режиме. Мелкие хозяйчики, как вы выразились, товарищ Штокштейн, объединялись — по самым разным направлениям…

— Это не настоящая кооперация. Настоящая — это когда никакой частной земли, никакого лоскутья наделов, а большие поля, обрабатываемые коллективно, сообща! И не лошадьми, а мощными тракторами! Слыхали о таких?

— Слыхали, слыхали, — отмахнулся Жадов. — Только я вот смекаю, что первое дело — это люди. А трактора — уже потом.

— Аполитично рассуждаете, товарищ начдив! Аполитично!

— Неважно, как рассуждаю. А только учти, Штокштейн, я тебе тут хватать кого ни попадя не дам. И можешь на меня жаловаться, хоть самому Льву Давидовичу. Или Владимиру Ильичу.

Несколько мгновений Штокштейн глядел на Жадова не мигая, словно неживой.

— Глуп ты, как я погляжу, — сказал он наконец, даже с оттенком некоей жалости. — На Льва Давидовича тут хвост задрал, а того не понимаешь, что одного слова товарища Троцкого хватит, чтобы тебя враз — и к стенке. И тебя, и всю твою дивизию.

Глава VIII.3

— К стенке — это да, это у нас умеют, — не испугался Жадов. — Вот как с беляками управимся, тогда и разбираться со мной станешь. А пока что делом своим займись, шпионов лови. Но и только.

Штокштейн поднялся, пожал плечами.

— Глуп ты, — повторил он, словно надеясь, что на сей раз Жадов-таки потеряет терпение, но тот и бровью не повёл. Яша Апфельберг — тот весь кипел и мало что не подпрыгивал, Ирина Ивановна сидела бледная, как снег, и неподвижная, как снежная же статуя, пряча руки под столом. Особист на прощание фыркнул, хмыкнул, накинул шинель и пошёл прочь из избы, не сказав более ни слова.



Трудно даже измыслить для солдата что-то хуже и злее отступления. Уходишь, оставляешь врагу своё, кровное, или, во всяком случае, то, что считаешь таковым. Но ещё, как оказалось, тяжелее сидеть в обороне, и каждый день узнавать, что соседи справа или слева хоть и немного, но подались назад, а потом ещё и ещё, и вдруг оказывается, что твой отряд, не отступивший ни на шаг — в полукольце, и начальство велит отступать; и вот ожидание этого проклятого приказа, как понял Федор, куда хуже самого отступления.

Казалось, и не наступали они никогда на Юзовку, не брали город лихой атакой, не захватывали в плен самого командарма Южной революционной — а всегда сидели вот так на позициях, перестреливаясь с неприятелем, да перекидываясь с ним снарядами — да время от времени ходили в короткие фланговые атаки, когда соседи справа и слева начинали проседать, подаваться назад. Александровцы ударяли, отбрасывали врага — благодаря выучке и трезвому расчёту. Но сколько ещё могло так продолжаться?..

Вахмистр Нефедов уехал, канул в неведомость, и кадеты стали про него забывать; однако пять дней спустя Две Мишени привёз строгий приказ — с позиций сняться, передать её 2-ом офицерскому полку, самим же скорым маршем двигаться к железной дороге, грузиться в эшелон.

Впервые за всё время войны боевые части Александровского корпуса собрались все вместе — все три старших роты. Четвертую, с четырнадцатилетними подростками на фронт всё-таки не пускали.

А потом прозвучало — Миллерово.

Слово сорвалось, запорхало дивной бабочкой, предвестницей ещё далекого лета.

…Миллерово не так давно заняли всадники Улагая. Удары по их открытым флангам ничего не дали красным — улагаевская конница сама контратаковала, устраивала засады, и продержалась, покуда к Миллерово не подошла пехота Дроздовского полка во главе с самим Михаилом Гордеевичем. Город белые удержали, оттеснив красных от железной дороги на Луганск. Именно там, в Миллерово, находился сейчас правый фланг Добровольческой армии; красные пытались его обойти, но так и не смогли переправиться крупными силами в нижнем течении Донца до его слияния с Доном, а на левом берегу Дона-батюшки их силы ещё только разворачивались. Конечно, понимал Федор, начни большевики наступление вдоль восходного донского берега и добровольцам придётся туго — не будет иного выхода, кроме как снимать войска из Донбасса.

Приходили известия и из Царицына, что там собираются крупные силы красных, прибывающие по Волге пароходами и перебрасываемые эшелонами с севера. Астрахань оставалась в их руках, а от уральских казаков вестей не было.

Но сейчас они все собирались в Миллерово: кадеты-александровцы, дроздовцы, келлеровцы, улагаевцы, марковский ударный полк, корниловцы, алексеевцы… Кубанские казачьи части, небольшие числом, но зато истинно добровольческие, мобилизацию там провести так и не удалось. Нижнедонские полки, сохранившие верность Государю, сводный лейб-гвардии казачий атаманский полк — вчерашние соперники ныне стояли плечом к плечу; сводно-гвардейский конный полк, сводно-гвардейский пехотный полк — лучшие из лучших, добравшихся с императором до Елисаветинска или достигшие Ростова уже после.

Мартовский снег уже осел, напитался влагой, дороги размокли, обернувшись поистине «направлениями»; в распутицу наступать трудно.

Красные пикеты располагались в версте к северу от окраин Миллерово, и настоящую оборону тут только начали выстраивать, но успели уже немало, как докладывали военлёты. Окопы и траншеи, колючую проволоку вот не завезли пока, видать, и на бездонные армейские склады центральных округов начали показывать дно.

Александровцы шагали сырым холодным рассветом, на сапоги липля тяжёлая грязь, словно сама земля не желала отпускать их от себя. Остановись, мол, куда лезешь, мальчишка, тебе ведь жить да жить!..

Но они шагали. Первой роте везло — потери оставались «на приемлемом уровне», как угрюмо выразился Петя Ниткин.

К фронту их перебросили в последнюю ночь. Зарю встретили на подступах к позиции, а с первыми лучами солнца заговорили орудия добровольцев.

Сорвались с место бронепоезда, двинулись по уходящей на север ветке, щедро рассыпая снаряды по окрестностям. Серое пространство вокруг, с чёрными росчерками понатыканных тут и там деревьев, заполнялось разрывами, они начали свой пляс; к ним присоединились пушистые клубы рвущихся шрапнелей. Между рельсовым путём и речкой Глубокой, где тянулись окопы и траншеи красных, где гулял артиллерийский огонь, всё, казалось, вмиг замерло, исчезло, умерло; правда, Федор Солонов отлично знал, сколь обманчиво это впечатление. Никакой артиллерийский огонь не уничтожит всё; как только он стихнет, уцелевшие вылезут из нор, кому повезло — из полузаваленных блиндажей, поставят пулемёты, и…

Александровцы вновь оказались в железном чреве бронепоезда, набитого людьми до предела и даже больше, только что не висели на подножках. План был рискован, но и успех в случае удачи сулил немалый.

Слева от железной дороги разворачивалась конница, броневагон обогнал рассыпной строй всадников, кони шли мерно, шагом, сберегая силы. Справа от рельсового пути встали пехотные цепи, редкие на первый взгляд, пока работала артиллерия, надлежало приблизиться к окопав врага.

Ведущая на север от Миллерово железная колея оказалась не разобрана и даже не завалена. Очевидно, красное командование не верило, что «беляки» бросят на прорыв драгоценные свои бронепоезда, могущие стать лёгкой добычей артиллерии или даже просто повреждённого пути.

Однако «беляки» рискнули.

Шрапнель разорвалась невдалеке, град её пуль забарабанил по бронированной крыше и стенам вагона, затем ещё, рядом с путями ударила граната, в свою очередь осыпав поезд осколками, а Федор Солонов прижимал к себе верную, как смерть, «фёдоровку» и молился, чтобы всё скорее бы началось и скорее б закончилось.

Бронепоезд тормозил, двери вагонов распахивались, ударный отряд — дроздовцы и александровцы — горохом посыпались вниз. Они прорвались вглубь красных позиций, и сейчас заходили противнику со спины.

Здесь мелькнули составленные в круг санитарные повозки с большими красными крестами в белых кругах, раненые сидели и лежали в этом импровизированном лазарете; какой-то дроздовец вдруг истерично захохотал, завыл что-то вроде «это за сестрёнку!» — и принялся палить по повозкам. Расставив руки крестом, к нему метнулась женщина в окровавленном переднике и головной повязке сестры милосердия — дроздовец выстрелил ей прямо в сердце.

Две Мишени опоздал буквально на миг — его шашка опустилась плашмя на затылок стрелявшего и тот ткнулся лицом в мокрый посеревший снег.

Перемешавшись, цепи александровцев и дроздовцев набегали с тыла на главную позицию красных, с фронта наседали другие части добровольцев, но красные не побежали. Вернее, побежали — к реке — считанные единицы, все — в солдатских шинелях. А навстречу добровольцам из окопов грянули злые частые залпы, уже можно было различить чёрные бушлаты защитников.

Федору везло на революционных матросов.

Где-то справа застрочил пулемёт, и цепь александровцев дружно, без команды, немедленно залегла, повторяя тысячу раз на учениях повторённый маневр.

Страх никогда не оставляет тебя в атаке, это ложь, что «азарт боя» вытесняет всё, Федору было страшно. Страх, однако, можно заглушить — и его заглушила «фёдоровка», выплёвывая пулю за пулей туда, где ожил пулемёт красных.

Трудно сказать, Федору ли повезло зацепить первого номера расчёта, но пулемёт вдруг заглох, а в следующий миг Две Мишени уже упруго вскочил на ноги.

Дроздовцы первыми ворвались в окопы, кто-то из красных поднимал руки, но только солдаты. Матросы не сдавались, как не сдавались они и в Юзовке.

Воротников, рыча, спрыгнул в траншею, его «гочкис», с которым Севка не расставался даже ночью, плеснул огнём, опрокидывая людей в чёрных бушлатах, бросившихся на него со штыками наперевес — видать, расстреляли все патроны в магазине.

И потом как-то сразу всё стихло — правда, пришлось вместе со вменяемыми дроздовцами останавливать несколько их сотоварищей, потерявших голову и искавших мести — порывались добить раненых и расстрелять пленных.

Пленных, впрочем, было немного. Матросы погибли все, ни один не отступил; десятка два людей в солдатских шинелях потерянно топтались, высоко подняв безоружные руки. Одного, явно раненого, поддерживало двое.

… — «Первый отдельный отряд имени мировой революции», — прочёл Две Мишени на подобранном знамени. Знаменосец лежал тут же, с разрубленной головой — древко он не выпустил даже мёртвым, пальцы пришлось разжимать.

— Эй, твоё благородие! — зло бросил один из тех, что держали раненого. — Дай хоть бинт, перевязать! Кровью ж изойдёт!..

Солдат глядел смело, хотя его и самого попятнало.

Подошёл офицер-дроздовец, подпоручик, в правой руке шашка, в левой — наган. Амбидекстер.

Подошёл офицер-дроздовец, подпоручик, в правой руке шашка, в левой — наган. Амбидекстер. Спрятал револьвер в кобуру, извлёк из полевой сумки бинт, протянул пленному. Прищурившись, взглянул на раненого. Резким движением задрал тому левый рукав шинели.

— Храбре-ец… — протянул дроздовец с неопределённым выражением. — Звезду так и не снял…

На левом рукаве потемневшего от крови кителя красовалась комиссарская звезда.

— Оставьте его, подпоручик, — резко приказал Две Мишени. — Отойдите в…

Дроздовец обернулся. На губах его играла улыбка, которую так и хотелось назвать «безумной».

— А вас, полковник, никто не спрашивает, — безмятежно сообщил он и вдруг, развернувшись, с плеча рубанул пленного комиссара. Тот вскрикнул, высоко, тонко, с предсмертной мукой, упал, кровь смешивалась с талым снегом.

— Арестовать! — гаркнул Две Мишени. — За военное преступление — убийство пленного!

— Валяй, арестовывай, полковник… — дроздовца шатало, он словно опьянел враз. — А только родных наших не вернёшь… сестру Сашке Фролову не вернёшь… Сергею Рыльскому мать с отцом… комиссаров я убивал и убивать буду, полковник!

Севка Воротников молча вынул из руки подпоручика шашку. Федор забрал кобуру с револьвером.

Дроздовец не сопротивлялся, лишь шатался пьяным.

— Не слыхал про Харьковское че-ка, полковник?.. У Фролова сестра туда попала… и уже не вышла… Ну, арестовал?.. Ничего, Михаил Гордеевич прискачет, разберется…

— Увести! — рыкнул на кадетов Две Мишени. До ответов подпоручику он не унизился.

Воротников хлопнул дроздовца по плечу и тот пошёл, механически, словно до сих пор не понимая, что же случилось.

Две Мишени повернулся к пленным. Тело зарубленного комиссара застыло среди окровавленного снега — дроздовец ударил мастерски. Другие пленные мрачно косились на мертвеца, и только один, тот самый, что попросил бинта для раненого, нагнулся к убитому, закрыл ему глаза, перекрестился, зашептал молитву.

— Слушайте меня, слушайте все! — возвысил голос Аристов. — Расходитесь по домам. Я, полковник Добровольческой армии Аристов Константин Сергеевич, своей властью вас отпускаю. Идите. Агитировать к нас вступать, как иные мои соратники, не буду. Добровольческая армия — она и есть добровольческая. А вы ступайте. Будем считать, вам сильно повезло сегодня, уберег вас Господь, не прибрал к себе. Все меня поняли? Забирайте манатки свои, у кого они были — и уходите. Все поняли?

Пленные зашевелились, задвигались, недоверчиво глядя на полковника.

— Далеконько шагать придется, — вновь заговорил всё тот же солдат, пытавшийся помочь комиссару, а потом закрывший тому глаза. — Мне вот в Муром.

— А мне до Вологды! — осмелев, подал голос и другой пленный.

— Рязанские мы…

— Ничего, доберетесь, — отмахнулся Аристов.

— До первой этапной комендатуры мы доберемся, — дерзко перебил его первый красноармеец. — А там в штрафбат. И обратно к вам сюда.

— В штрафбат? — поразился вдруг полковник. — Ну-ка, ну-ка, братец, иди-ка сюда, расскажи про штрафбат…

— А чего грить-то? Штрафбат, штрафной батальон. Из проштрафившихся, значит. Дезертиры и прочее.

— Надо же, как они быстро, — усмехнулся Две Мишени. — Ну, а кто понял, что с красными ему не по пути, кто за то, чтобы земля, конечно, крестьянам, но и чтобы свободная торговля, и земство, и храмы открытые — милости прошу к нам. У нас и жалованье платят старыми деньгами, и золото есть.

Его выслушали, но никто не пошевелился.

— Смотрите сами. Коль вам штрафбаты большевицкие милей — никого не держим. По домам ступайте, повторяю вам. Кто доберётся, конечно.

— Ты, твоё благородие, слышь, семейства у нас там, — вновь заговорил самый храбрый из пленников. — Да и буржуев мы не любим. Не-ет, уж лучше судьбу попытаем. Чай, не с бреднем по реке чоновцы идут, проскочим.

— Чоновцы? Ах, да, «части особого назначения»…

— Держать не стану, — повторил полковник. — Пленные, разойдись!



Из дневника Пети Ниткина, 7 марта 1915 года.



«…Сводно-ударный отряд прорвал красный фронт. В брешь пошли 1-ый конный корпус Келлера и 2-ой к. к. Улагая. 1-ый к. к. обеспечивал наш левый фланг, в то время как 2-ой к. к. напрямик двигался от Миллерова к Вёшенской, где, как нам стало известно, казаки подняли восстание. Я помнил, что в той истории всё случилось существенно позднее, на целый год и сперва удивлялся такому развитию событий. Но потом мы узнали о „расказачивательной“ директиве, что тоже последовала на год раньше и поняли, что случилось. Наша война начала распространяться куда быстрее той, несмотря на отсутствие Восточного фронта. Красные старались „решить все вопросы“ как можно скорее, не взирая на последствия. И зачастую последствия эти оказывались куда злее, чем если бы большевики вообще ничего б не трогали.

Однако меня удивила хорошая координация нашего удара. Словно в штабе заранее знали о восстании и о том, где надлежит прорывать красный фронт. Это навело меня на определённые мысли, которые, однако, я не доверю бумаге…»



…Хутор был довольно велик, дворов триста. Тамошние казаки воевать не хотели ни за красных, ни за белых, выставили вон всех комиссаров и эмиссаров, заявив, что мы, дескать, народ вольный, трогать никого не хотим, но и в свою часть вступаться никому не позволим. Сейчас тут шумел народ, шумел, размахивал руками, многие казаки были при оружии, шашки, винтовки, пока ещё за плечами.

Начдив—15 Михаил Жадов и его неизменный начштаба, Ирина Ивановна Шульц терпеливо ждали за околицей. Жадов только что произнёс пламенную речь, про голод в крупных городах, про то, что казаки же сами любят добрую справу, казачки — наряды и прочее обзаведение, а откуда оно всё возьмётся, ежели народ с заводов разбежится? Иголок и тех не станет. Ни иголок, ни свечей, ни керосина, ни стёкол, не говоря уж о шашках, карабинах или патронах. И плугов-лемехов не станет, жаток с боронами тоже. Гвоздей и тех не будет!

Слова его вроде как возымели действие, правда, вылезнли вредные и въедливые старичины, принявшиеся при всём честном народе дотошно выспрашивать комиссара — а что вот им, жителям хутора Татарниковского, будет за сданный хлеб? Выйдет ли им какая легота от новой власти? Заплатят ли им доброй монетой или хотя б ассигнациями, на которые хоть что-то купить можно?

Глава VIII.4

— Это какими ж такими «ассигнациями»? — удивился Жадов. — Вот у нас есть совзнаки, советские знаки расчётные…

— Знаки свои себе знаешь куда засунь? — заявил вредный старичина. — Настоящие ассигнации — те, какие в лавках берут. «Александры», а лучше — «катеньки». Ещё лучше — «петруши»[33].

Царских кредитных билетов в банках было захвачено много. Из обращения их с приходом новой власти и особенно — с объявлением «военного коммунизма» — приказано было выводить, заменяя «совзнаками». Однако народ их брал неохотно, считая за «настоящие деньги» только те, «старорежимные» банкноты, и потому начдив— 15 расплачиваться этими «старыми» дензнаками права не имел. Хотя, казалось бы, если уже есть новые деньги и вообще эти пережитки капитализма скоро отомрут, так чего бы не выдавать народу те бумажки, которые этому народу милее, если по большому счёту — «никакой разницы»?..