Потому что комиссар был прав. Кремль — крепкое место, но долгой осады в нём, конечно, не выдержать. Да и не станут беляки его штурмовать. Оставят заслоны с пулемётами, а сами двинут дальше на север, на Серпухов, за которым уже рукой подать до Москвы.
— Хорошо, Яша, — сказал он наконец. — Будем выводить людей…
Однако они опоздали. Беляки успели перейти Упу, скорее всего, по железнодорожным мостам, засели в кварталах, примыкавших к Ряжскому вокзалу; и только теперь Жадов, похолодев, понял, что они отрезаны окончательно, так что и впрямь остаётся лишь сидеть в осаде. Столько, сколько сумеют выдержать.
Глава XIII.3
— Нет, ну ты посмотри на них, — Две Мишени опустил бинокль. — Они, видите ли, смерть предпочтут позорному плену! Лучше гибель в бою чем… как они там выразились, Федор?
— Чем петля палача-золтопогонника, — мрачно ответил за Фёдора Петя Ниткин.
— Ну не глупцы ли? Храбрые, но глупые, Господи, прости меня, грешного! А ведь русские люди. Только с толку сбитые…
— Михайло Гордеевич бы не согласился… — негромко заметила из угла Ирина Ивановна.
— Дроздовский воевать умеет, только лютует уж очень. И вот вам результат — что нам с этими делать, которые в кремле заперлись?
Федя Солонов стоял молча. Они с Ниткиным, Воротниковым и Бобровским только что вернулись от наглухо запертых ворот.
В парламентёров не стреляли, просто обругали матерно и не только; но отчего же Ирина Ивановна сидит совсем бледная, точно неживая, и смотрит неотрывно в одну точку?
И это она такая весь день, как только появились первые пленные и александровцы узнали, что защищает Тулу от них, «золотопогонников» и «буржуев» ещё в Питере созданный особый пролетарский полк под командой некоего Михаила Жадова, ну, и другие рабочие части, не из старой армии.
Две Мишени, заметил Фёдор, тоже нет-нет, а и поглядывал на Ирину Ивановнц, поглядывал с явной тревогой.
— Да, место крепкое, — заметил полковник Яковлев. — Умели пращуры наши строить. Накрыть артиллерией с «Единой России», конечно, можно, но и этаки стенищи не вдруг проломишь. А сидеть в осаде у нас времени нет. Красные эвон, контрудар-таки нам во фланг организовали. Удержат марковцы Кромы с Орлом, не знаю…
— Удержат, — твёрдо сказал Две Мишени. — Деникинцы на подходе. А нам тут время терять и впрямь нельзя. Дроздовский, конечно, идёт, аки лев рыкающий, но в одиночку Москву ему не взять, само собой.
— Я… я пойду. — Все повернулись: Ирина Ивановна говорила поистине «загробным голосом». Совершенно мёртвым, неживым. — Я пойду и предложу им сдаться. Вы же согласны будете… выпустить их из крепости?
— Выпустить? Как это «выпустить», Ирина Ивановна? — полковники Чернявин с Яковлевым недоумевающе уставились на неё.
— Как Пётр Великий, случалось, выпускал. Гарнизон сдавал крепость с тяжёлой артиллерией, но сохранял оружие, знамена и честь. Пусть они уходят, нам сейчас не это важно. Эшелонов, чтобы броситься за нами к Москве, у них всё равно нет.
— Э, э, матушка Ирина Ивановна, как это так?! — возмутился Яковлев. — Их же тут тысячи две, если не три. Ударят нам по тылам, что тогда?!
— Я добьюсь, чтобы они… ушли бы на север. — Ирина Ивановна смотрела на Аристова и только на него.
— Как?! — вырвалось сразу у всех, без различия чина и возраста.
Ирина Ивановна не ответила.
Константин Сергеевич тоже стоял бледный, и тоже не отрывал взгляда от своей невесты.
— Я пойду, — тихонько сказала она наконец. Она не спрашивала, она сообщала. — А потом… мы поговорим с тобой.
Две Мишени закусил губу, а потом кивнул.
— Только помни, пожалуйста, что, если с тобой что-то случится…
— Да-да, я знаю. Ты сроешь этот кремль на три сажени вглубь.
— Срою!.. — вырвалось у Аристова.
— Ничего со мной не случится. Вот увидите!..
Никто Ирине Ивановне, само собой, не поверил. Но никто и не преградил ей путь. На Константина Сергеевича было страшно смотреть.
— Всё будет хорошо, — госпожа Шульц обмотала вокруг левой руки белое полотнище, с каким ходили к воротам Солонов и компания.
Остановилась напротив Аристова, взглянула в глаза. Закинула одну руку ему на шею, другая, с белым флагом, упала, словно не в силах поднять эту тяжесть.
Что-то зашептала ему на ухо.
— Не мсти за меня, слышишь? Что бы ни случилось, не мсти. Я сама виновата. Молчи! Вернусь, всё расскажу. А не вернусь, значит, по грехам моим Господь меня наказывает. Нет! Молчи и слушай.
Рука её лихорадочно-сильно стиснула ему пальцы и Аристов понял, что сейчас надо и впрямь молчать. И ещё понял, что остановить её силой, конечно, можно, но тогда она уйдёт. В тот же миг, в никуда.
А этого вынести он уже не мог.
— Иди, — только и шепнул он в ответ. — Только возвращайся. Пожалуйста. Что бы ни… что бы там ни было.
— Я вернусь. И всё тебе расскажу. И ты решишь.
Они шептались, никого вокруг не видя и не замечая; а потом Ирина Ивановна вдруг резко отстранилась от жениха и пошла прямо к выходу — прямая, строгая, такая же, как и входила когда-то в класс.
— Солонов! — резко бросил Две Мишени. — Всех твоих стрелков — на позиции! И постарайтесь забраться повыше.
Команду исполнили мгновенно, так быстро, как, наверное, не смогли бы и на высочайшем смотру.
…В сильной оптике Фёдор видел невысокую, по-прежнему очень-очень прямую фигурку, что шла прямо через площадь к стенам тульского кремля, в высоко поднятой левой руке — белый флаг.
Со стен не стреляли.
Волосяное перекрестие скользило по верху древней стены, задерживалось на бойницах, отсюда, с колокольни Казанской церкви, отлично просматривался (и простреливался) почти весь кремль. Красным надлежало бы цепляться за эту церковь до последней крайности, однако они словно даже и не подумали об этом.
Ирина Ивановна оставила за спиной старые гостиные ряды; перед стенами кремля тянулся неширокий сад, где могли скрыться секреты красных; вряд ли, конечно, но кто их знает.
Ирина Ивановна медленно подошла к самым воротам. Тяжеленные створки вообще-то никогда не закрывались, вросли в землю, но красные — ребята резкие, закрыли. И ещё наверняка завалили изнутри всем, что попалось под руку.
Однако калитка в них тоже имелась, и вот её-то красные, оказывается, не завалили.
Ирина Ивановна шагнула внутрь и Фёдор потерял её из вида.
Ещё минуту назад Михаил Жадов был настоящим командиром. Отдавал приказы, следил за исполнением. Взобравшись на колокольню Успенского собора, мрачно следил в бинокль за аккуратно, короткими перебежками приближающейся к кремлю пехоте белых.
Выучены, да. Дисциплинированы. Его отряд не уступает в храбрости, но вот умения не хватает, увы. И далеко не всё можно усвоить на фронте в считанные дни.
Сейчас же, запершись в кремле, Жадов понимал, что, с одной стороны, его отряд оказался в мышеловке; а с другой — что белым придётся попотеть, прежде чем его удастся отсюда выкурить. Время для врага сейчас — главная ценность, золотопогонники рвутся к Москве, и застревать в Туле им совершенно не с руки. А слабым заслоном тут не отделаешься, бляками не дурак командует.
Так что, можно сказать, они с добровольцами сейчас вдвоём в одном капкане.
— Товарищ Жадов, тут эта… баба какая-то к воротам идёт. С флагом белым… — прервал его размышления один из рабочих с «Гнома».
— Опять будут предлагать сдаться, — недовольно проворчал комиссар. — Вот жеж упрямая публика!.. Крикните ей — пусть уходит. Мы с женщинами не воюем. Чай, не бешановцы.
— Тащ командир, — запыхавшись, подбежал другой боец, ещё из самого первого, питерского, состава, с которым брали Таврический, — тащ Жадов, там… там… там товарищ Шульц перед воротами!.. Живая!..
Земля ушла у Жадова из под ног, в глазах потемнело.
— Господи, слава Тебе! — вырвалось у него с такой страстью, что оба его бойца разом, не сговариваясь, широко и истово перекрестились.
Он кинулся к воротам, бежал, задыхаясь, в голове словно били колокола.
Она!.. У ворот!.. Жива!..
А почему с белым флагом, как её пропустили осаждающие — он в этот момент не думал.
…Она шагнула в приоткрывшуюся калитку, осунувшаяся, похудевшая, в простом тёмном платье. Левая рука судорожно сжата, пальцы мнут белую ткань флага.
И остановилась перед ним, молча и скорбно.
Но ничего этого Михаил Жадов в тот миг не заметил. Или заметил, но значения это не имело. Сгрёб её в охапки, прижал к себе, оторвал от земли, закружил. Наплевать ему сейчас было, что подумают его бойцы, наплевать вообще на всё, на красных, на белых, потому что значение имела только она одна.
А сама Ирина Ивановна повисла в его руках, словно тряпичная кукла, не обняла, нет, не пыталась отстраниться — молча позволила ему делать что угодно.
И молчала. Молчала, пока Жадов не поставил её на землю и чуть отодвинулся, чтобы взглянуть ей в глаза.
— Господи, Господи, слава Тебе, слава!.. Жива, жива!.. Господи!..
— Миша…
— Ничего, ничего, всё хорошо теперь будет!.. Ты жива, ты вернулась!..
— Миша… — голос был совершенно замогильный, сдавленный, она слово едва-едва проталкивала слова сквозь бледные губы. — Послушай меня, послушай меня, Миша, ну, пожалуйста…
— Ну, слушаю, слушаю, — он улыбался до ушей, словно мальчишка, он весь светился.
— Ты помнишь Таврический?..
— Что?! — опешил Жадов. — Таврический?.. Ах, да, Таврическеий. Помню, конечно, только причём он тут?
— Помнишь, как я выводила юнкеров?
Она смотрела ему в глаза, бледная, и взгляд её подозрительно блестел.
— Н-ну… помню, да, — у комиссара разливался внутри леденящий холод. Что-то ужасное должно было вот-вот случиться, вот-вот…
— Я их тогда вывела. Мальчишек, до конца верных дурной присяге. Мальчишек, которых иначе бы просто перебили.
— И… что?.. — он не хотел впускать в сознание смысл её слов. Хотя смысл этот уже во-всю стучался в двери.
— А теперь я так же выведу вас.
— Вас?
— Твой полк, Миша, и всех, укрывшихся в кремле.
Комиссар только хлопал глазами.
— Пообещай мне, что будешь отходить на Серпухов пешим порядком. Оставишь пулемёты, и только; и винтовки, и патроны сохранишь. Вас выпустят. Слово чести русских офицеров.
— Чьё-чьё слово?
— Русских офицеров, — терпеливо повторила Ирина Ивановна. — Здесь сражается Александровский полк. Полк, где костяк — кадеты и воспитатели того самого корпуса, где я преподавала. Я знаю их всех. Я смогла это устроить.
— Ты? Ты смогла? Как? Погоди, Ира, ты что же…
— Александровцы спасли меня от расстрела. Вытащили из подвала харьковской чрезвычайки. Из лап товарища Бешанова, коего так ценил товарищ накомвоенмор.
— Господи… — медленно проговорил Жадов, кладя ей руки на плечи. — Вот уж воистину, неисповедимы пути Твои…
— Для моих спасителей я была просто Ирина Ивановна Шульц. Для кадет, хоть и бывших — хотя бывших кадет не бывает — их учительница. Они ничего не знали… где я была и чем занималась последние месяцы.
— Вот и беляки на что-то сгодились… — бледно улыбнулся Жадов.
— Неважно, — настойчиво сказала Ирина Ивановна. — Сейчас вообще всё неважно, кроме того, что вам надо отсюда выйти. Иначе вы тут просто погибнете… нет, нет, Миша, дай мне сказать! Ты-то с радостью за мировую революцию жизнь отдашь, Миша, но отдавать-то надо со смыслом! А смысла вам тут сидеть нет. Добровольческая армия идёт на Москву; вас просто расстреляют с дальних дистанций, а кто попытается вырваться положат пулемётами. Послушай меня, Миша, умоляю тебя, послушай! Забирай свой отряд и отходи. К Серпухову.
— Эк они тебя… — медленно проговорил Жадов. Лёд стягивал его внутренности, тугой комок сжался в животе.
— Что «они меня»? «Они» меня спасли. От расстрельной стенки оттащили. Да, и Бешанова к ней поставили. Как говорится, по мощам и елей. Что ты хочешь от меня, Миша? В чём винишь? Что я вас хочу спасти? В этом? Или надеешься тут отсидеться, в расчёте, что белые штурмовать вас не будут? Будут, Миша, непременно будут. На бронепоезде морские орудия стоят, закидают вас снарядами, вот и всё. И не только в тебе дело, Миша, но и во всех твоих бойцах. Спроси их, хотят ли они все тут головы сложить, причём безо всякого смысла?
— Не то ты говоришь… — Жадову было страшно. Но не потому, что ему на голову вот-вот могли посыпаться двухпудовые стотридцатимиллиметровые гостинцы, нет; а потому, что глаза у Ирины Ивановны были совершенно неживыми, и читались в них только боль да вина.
— Не то, — она не опускала взгляда. — Не то ты хотел от меня услыхать, знаю. Виновата перед тобою кругом. Меня возненавидеть можешь, если хочешь — но людей спаси!
— Кого возненавидеть? С чего? — терялся Жадов. — Ириша, милая моя… что ты несёшь? Ты вернулась, слава Богу, живодёр Бешанов не добрался, и, видит Бог, тому офицеру белому, что спас тебя, я б и руку пожал и братом его бы назвал — но теперь-то всё хорошо! Ты вернулась, ты жива, выберемся теперь и отсюда! Все вместе выберемся! Ты ж к нам пришла, верно? Вот и уйдём отсюда все вместе!.. Серпухов, говоришь? Верно, там Ока, там задержать их можно. Полк наш тут, пополнение, правда, я не привёл, задержалось оно в столице и вообще… не начдив я больше… но то другая история!
— Как не начдив?! — вдруг уцепилась за это Ирина Ивановна. — Что случилось, Миша?
— Потом расскажу, — мотнул он обросшей головой. — Вельми рассерчал на нас товарищ нарком по военным и морским делам, но то дело десятое. Значит, отсюда нас выпустят, при оружии и боеприпасах?
— И при знамёнах, — кивнула Ирина Ивановна. — Бойцам скажем правду — что на этих позициях, в полном окружении, можно только героически умереть, а разве этого требует их революция?
— Скажем правду, — кивнул Михаил Жадов, даже не заметив оборота «их революции». Их, а не нашей. — Ничего ещё не кончилось; а наступать мы ещё будем!.. Господи, какое же счастье, ты вернулась!.. И уж теперь-то я никуда тебя от себя не отпущу.
Ирина Ивановна молчала.
— Что такое?.. — отступивший было холод вновь разливался по жилам. — Ты же… ты же пришла…
— Я пришла спасти от верной и, главное, бессмысленной смерти хороших и смелых людей… — она едва шептала. — Но я… но ты… но мы…
— Мы… нет? Мы — всё? — у Жадова вдруг закружилась голова. Творилось что-то поистине ужасное и язык отказывался ему повиноваться.
Ирина Ивановна не опускала головы и не отводила взгляда.
— Я… страшно виновата перед тобой, Миша… я позволила себе… непозволительное. Согрешила.
— Ты меня никогда не…
Она закусила губу, а по щеке скатилась первая слеза.
— Если бы я сказала тебе, что «никогда не», я бы солгала, Миша. И в этом весь ужас и в этом моя вина. Ты замечательный, сильный и добрый, ты ощутил бы фальшь. Я не хотела. Я боролась с собой. И я не дала свершиться… самому последнему, после которого — только головой в омут. Ну, или… — она сунула руку за пояс платья. Тускло блеснул маленький дамский браунинг. Нажата кнопка, выскочил магазин.
Пустой магазин, увидел Жадов.
— Не бойся, Миша. Там всего один патрон. Уже в стволе.
— Зачем?.. — вырвалось у Жадова.
— На тот случай, Миша, — с ужасающим спокойствием ответила она, — если Господь решил бы избрать тебя орудием Его гнева. Противиться Его воле — великий грех, и я, я ужасная трусиха. Лучше уж сразу, в один миг. Потому и один патрон.
— Ты испугалась, что я смогу… — в горле у Жадова клокотало.
— Миша, бывают минуты, когда даже лучшие из мужчин тонут в слепой ярости. Прости, если сможешь. Но я… я боялась, что ты потеряешь голову и…
— Но почему?.. Почему?.. — вырвалось у него. — Мне казалось… ты ведь была…
— Была. Потому что позволила себе стать… неравнодушной к тебе.
— Я тебя люблю!.. а если ты «неравнодушна» — то почему же тогда?!
— Неважно, Миша; я просто говорю, что не могу быть с тобой. Я дала тебе надежду, и это великий грех. Что ж, — браунинг вновь шевельнулся, — я готова заплатить.
Михаил Жадов стоял, окаменев.
Ирина Ивановна вытерла слёзы.
— Ты меня никогда не простишь, я знаю. Но я не могу дать тебе просто так погибнуть. Только не говори, что тебе жизнь без меня не нужна!.. Господь нам велел жить, а не умирать!..
— А ты-то собралась…
— Так я же трусиха. Я ужасно боюсь…
— Чего? — глухо спросил Жадов. В груди свивала кольца змея боли.
Ирина Ивановна только слабо шевельнула рукой.
— Собирай отряд, Миша. Собирай — и выходите. Прямо на север. По Миллионной. Никто вас не тронет.
— Я тебя никогда не увижу.
Она впервые зажмурилась. Капли скатывались из-под плотно сжатых век.
Глава XIII.4
— Господь управит. На Него уповаю. По грехам моим всё… а ты уходи отсюда, Миша. И людей уводи. Не надо им в могилы.
— Я тебя никогда больше не увижу… — повторил Жадов. — Ты… ты что же, теперь с ним? С тем белым, что тебя спас?
Брови Ирины Ивановны изломились. Казалось, в неё разом вонзилось множество раскалённых игл, словно в средневековой пыточной.
— Лгать тебе не стану, Миша. Я с ним, да.
Жадов тоже зажмурился.
— Быстро ж ты… — слепая ярость поднималась откуда-то из самой глубины, затопляла, разливалась весенним неудержимым половодьем.
— Меня ты можешь ненавидеть. Презирать. Поносить. Твоё право, Миша. Я виновата. Только теперь это неважно. Что бы ты обо мне ни думал, что бы ни говорил, я вас отсюда выведу.
Он сделал к ней движение — оставаться недвижным просто не мог, каждая жила, каждая мышца сильного мужского тела требовала действия, хоть какого-то, и невесть — то ли зацеловать её, то ли задушить.
Взлетела её рука с браунингом, дуло прижато к собственному виску.
Слёзы у неё так и струились. Губы шевельнулись, и Жадов разобрал:
— Господи, прости меня, грешную…
Жадов замер.
В исчезающе краткий миг он вдруг понял, что да, она сейчас выстрелит. И столь же молниеносно осознал, что этого допустить он не может.
— Ира… — Жадов отступил на шаг. — Не надо, прошу тебя. У-уходи.
Она молча кивнула, но браунинг не опустила.
— Пусть… — он тяжело сглотнул, — пусть придут… с той стороны. Договоримся…
Ирина Ивановна медленно пятилась. И лишь у самых ворот рука её с пистолетом опустилась.
Жадов не шевельнулся.
— Прощай, Ира…
— Прощай, Миша.
Кровь его вскипела, однако ноги словно приросли к земле. И так, не шевелясь, он смотрел ей вслед, сквозь незакрытую калитку ворот, смотрел, как она медленно идёт по аллейке, вновь развернув белый флаг.
Вот она дошла до поворота. Вот остановилась и обернулась. Подняла руку с белой тканью, словно давая знак, мол, не стреляйте — но Жадов знал, что это она прощается с ним. Взгляды их вновь встретились и он почти уже нашёл силы сорваться за ней следом, слепо, нерассуждающе — но тут Ирина Ивановна наконец шагнула за угло, а вокруг шеи Михаила Жадова вдруг обвились две женских руки.
Даша. Даша Коршунова. Господи, она-то откуда здесь взялась?! Так, и тоже плачет. Ох, бабы, бабы!..
— Не ходи. Не ходи, сгибнешь, — быстро прошептала Даша, отступая на шаг. — Ох, ох, вырвала она тебе сердце, как есть вырвала!..
— Ты как тут очутилась? — выдавил Жадов. И в самом деле, у ворот, кроме него, никого не было.
— Почуяла! — быстрым шёпотом выпалила Даша. — Что придёт она, вот те крест, почуяла! Я-то всё видела, Михайло, и как ты на неё смотришь и как она на тебя!.. Не сомневайся, она тебя тоже любила. По-своему, не как ты её, но любила-а! Запрещала себе, гнала от себя, а всё равно!.. Мы, бабы, такое сразу видим. Эх, эх, меня б вот кто так полюбил, как ты её…
— А Яша как же? — вырвалось у Жадова. Господи, вот уж воистину чудны дела Твои — сидим в осаде, враг у ворот, а я тут дела сердечные с чужой почти женой обсуждаю!..
— Яша, он хороший, — серьёзно сказала Даша, — и ко мне присох, да только не так, как ты Ирину свою… Ветер у него во головушке буйной, легко цалует, легко слова красные говорит, а сестра наша на это падкая… А только знаю — понравится ему какая другая, хвостом махнёт и поминай как звали. Это не с того, что злой он иль сердце чёрное, нет, натура просто такая, ветренник он, чего уж там… Эх, эх, Михайло, вот кончится война эта проклятущая, поедем мы с тобой на Дон, ко мне. Там казачек пригожих да вдовых много. Найдёшь такую, что тебя тоже всем сердцем полюбит! Мы, казачки, это умеем.
Вот ведь добрая баба, — мелькнуло у Жадова. — Хорошая и добрая. Повезло Яшке-дурачку, а он не ценит… А на такой и жениться можно, честное слово!
Мысль мелькнула — и утонула в поднимающемся приливе боли.
Ушла…
«Я тебя никогда не увижу…»
— Идём, Михайло, — тихонько сказала Даша. — Полк выводить нужно…
И он пошёл.
Александровцы молча наблюдали, как длинная змея красных выныривает из ворот кремля, поворачивает на мост, как голова её углубляется в заречные кварталы, по Миллионной улице.
— Не согласен с вашим решением, господин генерал-майор, — очень сухо и очень официально заявил полковник Яковлев, нарочно назвав формальный чин Аристова, хотя последний упрямо не носил генеральских погон. — Приказ ваш я выполнил, никто не чинит красным препятствия к отходу, но имейте в виду — я подаю рапорт о переводе в другую часть. В полк Михаила Гордеевича Дроздовского. Они, по крайней мере, не выпускают красных из окружения с оружием и боеприпасами. Батальон прошу разрешения сдать моему заместителю.
— Как вам будет угодно, Семен Ильич, — холодно бросил Аристов. — Подайте рапорт, я подпишу. Разрешаю приступить к передаче дел в батальоне.
— Честь имею! — Яковлев резко вскинул ладонь к козырьку, по всей форме повернулся кругом, строевым шагом промаршировал прочь.
Его проводили молчанием.
— Кто ещё не согласен с моим решением? — ровным голосом осведомился Две Мишени. — Таковые да благоволят подать мне рапорты о переводе в иные части. А я русскую кровь щадил и буду щадить. На поле боя противника должно уничтожать, когда же можно принудить его к отступлению без столкновения — ещё лучше. А все усилия наши должны быть направлены к овладению стратегическими позициями; нам нельзя терять время, нас ждёт Москва. Ну, господа? Кто желает последовать примеру полковника Яковлева?
Никто не шелохнулся.
— В таком случае, господа, прошу вас начать погрузку ввереных вам частей в эшелоны. В Туле оставим комендантский взвод до подхода главных сил. А нам, господа, вперёд и только вперёд. Нам ещё Оку форсировать.
…Всё это время Ирина Ивановна Шульц неслышной тенью простояла в углу их временного штаба в новых торговых рядах. Проводивший её от кремля Федор Солонов натолкнулся на более чем выразительный взгляд Константина Сергеевича и мгновенно ощутил, что он очень нужен сейчас совсем в ином месте — проследить, чтобы отходящая колонна красных чего-нибудь бы не учудила, или чтобы не учудили уже свои.
И, когда уже дверь за ним захлопывалась, краем уха он уловил:
— Сударыня, нам надо поговорить.
Две Мишени подождал, пока шаги его кадет стихнут снаружи. Повернулся к Ирине Ивановне, что так и стояла, уронив руки и глядя куда-то сквозь все на свете стены невидящими глазами.
Он кашлянул.
— Сударыня…
Это звучало жутко фальшиво и пошло, словно в дурной мелодраме.
— Ирина Ивановна… Ира… милая… что всё это значит?
Ирина Ивановна тяжело вздохнула.
— Я тебе всё расскажу, Константин Сергеевич. Без утайки и вранья, потому что между людьми, Богом соединёнными, никакой лжи быть не может.
Ему очень хотелось сказать что-то ехидное, может, даже язвительное — боль требовала выхода, однако он сдержался. Если женщина, которую он любит так давно и, как ему казалось, безнадёжно, сделала то, что сделала — значит, к этому были весомые причины.
— Я тебя люблю, помни об этом, — начала она. Резко, в лоб, без прелюдий. — Я могла бы соврать. Могла бы сказать, что, дескать, я знаю этот полк, они меня послушают. Это была бы хорошая ложь, убедительная. Потому что, на самом деле, это — правда. Я ведь была с этим отрядом с октября четырнадцатого, ты знаешь.
Он кивнул, хотел что-то сказать, но Ирина Ивановна лишь вскинула руку.
— Нет, не перебивай. Это правда, но это не вся правда. Я хотела их спасти, их, наших врагов. Мне удавалось удерживать их штабными интригами подальше от фронта, устраивать так, что полк отправляли не туда, где он больше всего нужен… — Она перевела дух, вся сжалась, словно готовая ринуться в ледяную воду. — Это правда, но не вся правда. А правда, которая «не вся» — уже ложь. Господь послал мне испытание… а, может, искушение…
— Михаил Жадов, — глухо вырвалось у Аристова. Кулаки сжались.
— Михаил Жадов, — кивнула Ирина Ивановна. — Честный, добрый, смелый русский человек, вышедший сражаться за справедливость, как он её понимал. Нет-нет, Костя! Если ты сейчас подумал, что я тебе изменила, что я… была с ним…
Константин Сергеевич лишь потупился.
— Нет, милая. Если бы ты… оказалась бы с ним, мы бы сейчас не говорили, я знаю. Ты бы просто ответила мне «нет», и всё.
Она кивнула.
— Но я бы солгала тебе, сказав, что он был мне безразличен. Сперва мне было просто больно и обидно, что такой человек сражается против нас. Что искренне верит в большевицкие лозунги, в эти их «свободу, равенство и братство», не замечая бьющей в глаза реальности. Мне хотелось… чтобы он оказался бы с нами, но это было невозможно. А потом… я вдруг ощутила, что думаю о нём, забочусь, как могу. А он… он в меня влюбился.
Две Мишени зажмурился.
— Влюбился и стал добиваться. И я, я вместо того, чтобы сразу, решительно сказать ему «нет», тянула, отделывалась туманными намёками, смутными обещаниями…
— Но ты не могла поступить иначе! — вырвалось у Аристова. — Твоя миссия… те известия из штаба красных…
Ирина Ивановно слабо улыбнулась.
— Могла, сударь мой Константин Сергеевич. Могла. Но — не сумела. Протянула, упустила время, а потом уже было поздно. Физической близости я не допустила. А вот близости сердечной не избегла. Был момент, когда я… словно бы любила двоих мужчин сразу. Да-да, любой батюшка мне скажет, что сие — грех, прельщение и назначит хорошую такю епитимью. Но — оно так было. Я не оставила тебя и не забыла. Вы словно… были из двух разных миров, совершенно друг от друга отличных. В одном я оставалась госпожой Шульц, коллежским секретарём, наставницей в лучшем кадетском корпусе моей Империи, верноподданной моего Государя; а в другом жила товарищ Шульц, революционерка, бравшая Таврический, начальник штаба в большом отряде, а под конец — исполняющим обязанности начальника оперативным отделом в штабе целого фронта. Иногда мне казалось, что это вообще не я, а какая-то совершенно новая личность в моём теле… И она, эта личность, не осталась равнодушной к признаниям красного командира; правда, и не сделала ничего непоправимого, всё осталось исключительно платоническим…
— Ты просто вжилась в эту роль, ничего больше. А если бы не вжилась, тебя бы раскрыли! — горячо воскликнул Две Мишени.
Ирина Ивановна покачала головой.
— Нет, милый. Если бы всё это оставалось чистым притворством… Но это не было притворством, не было игрой. И потому, когда я узнала, что Жадов здесь, я… поистине, его привёл сюда сам нечистый дух. Я ведь специально услала его прочь, подальше, в Питер, надеясь просто исчезнуть из его жизни; а, если бы он поверил, что меня расстреляли, было б всем куда легче.
Она вздохнула.
— Я виновата. Не в теле моём, но в душе и сердце побывал другой. Ты оттуда никогда не уходил, нет. Просто… вас было двое. И потому я пошла сюда, да. Врать тебе, милый, не хочу и не могу. Вот, исповедалась… теперь сделаю, как ты скажешь. Скажешь «уйди» — уйду. Потому что ты чист, а я нет.
— Всё это ужасные глупости, — медленно сказал Константин Сергеевич. — Имеет значение только то, что ты здесь, со мной. Больше ничего. И откуда ты знаешь, что я в твоё отсутствие оствался, гм, безгрешен?
Она слабо улыбнулась.
— Не придумывай, милый. Даже если ты мне сейчас заявишь, что проводил страстные ночи с каким-нибудь великосветскими вакханками, я тебе не поверю ни на грош.
— Не проводил, да, — признался он.
— Вот то-то, дорогой. Ты не проводил. И ни на кого не глядел. И в сердце у тебя никого не было. А я…
— Не ты. А товарищ Шульц.
— Но ведь она — это я, — тихонько сказала Ирина Ивановна.
Аристов покачал головой.
— Нет, душа моя. Она — не ты. Она — твоя личина. Твоя маскировка. Очень хорошая, живая. Иначе и быть не могло. И ты увидела хорошего человека, сбитого с толку большевиками… и попыталась спасти хотя бы его. Но нельзя спасти душу, не полюбив того, кого спасаешь, даже будь он закоренелый грешник.
— Ох, батюшка Константин Сергеевич, заговорил ты ну ровно сам Иоанн Кронштадский… теперь вот меня от себя самой спасаешь!
— Спасаю, — подтвердил он. — Потому что иначе ты сама себя загрызёшь, совестью собственной задушишь, словно петлёй. Не скажу тебе «забудь» — ты не забудешь — просто пойдём дальше. Вместе. Ведь так?
— «Добро, Петрович, ино ещё побредём», как сказала бы протопопица Марковна, протопопа Аввакума супружница.
— Ино побредём, — кивнул Две Мишени. — Ну, а теперь, дорогая невестушка, коль признания и выяснения мы закончили, прошу пожаловать к полку нашему. Он вас заждался.
В ночь с восьмого на девятое июля 1915 года эшелоны Александровского полка, одолев без малого восемьдесят вёрст, подошли к Серпухову. Полк Дроздовского уже зацепился за северный берег Оки, однако тут красные упёрлись по-настоящему.
Ока у Серпухова в ширину около сотни саженей, где-то чуть меньше, где-то чуть больше. Дроздовцы стремительным натиском ворвались на железнодорожный мост, зубами вцепились в постройки на другом берегу. Справа — болотистая низменность, три озерка-старицы: Лютица, Долгое и Гнилое1, чуть дальше — возвышенный берег, где и раскинулся старинный Серпухов.
Дроздовцы дошли по насыпи до маленького жёлтого вокзала станции Ока, и тут упёрлись в настоящую стену огня.
Надо было ждать подкреплений.
Александровцы выскакивали из вагонов. Утро только-только занялось, роскошное русской утро, какое и бывает только здесь, к югу от Москвы; а впереди, за Окой, во всю грохотало и бухало.
Фёдор Солонов выскочил в числе первых. Их первая рота первого батальона, государева рота, собравшая всех уцелевших кадет их корпуса, смешавшая «возрасты», уравнявшая всех — первая рота быстрым шагом направилась было к переправе, но тут из-за реки прилетел первый снаряд, взметнувший в Оке высоченный фонтан воды.
— Ого, — хладнокровно прокомментировал Две Мишени, — шестидюймовка.
— Крепостная гаубица образца 1909 года, — тотчас зачастил Петя Ниткин, словно вновь оказавшись в рядах седьмой роты, только-только поднявшейся по ступеням в главный вестибюль корпуса.
— Она, родимая. Предельная дальность семь вёрст, то есть лупят они откуда-то с северной окраины, наверное, от вокзала.
Бронепоезд дроздовцев отвечал, высоко задрав стволы орудий; однако Две Мишени лишь покачал головой:
— Только снаряды зря тратят. Без корректировки-то, не зная даже, где там эти батареи…
Утро девятого июля александровцы провели, стараясь найти подходящее место для переправы. Однако и к востоку, и к западу по берегам Оки красные отрыли окопы, оборудовали позиции, и не просто позиции, а занятые войсками.
— Сообразили, однако, — скрипнул зубами Аристов. — Отступали, почти бежали — а они в это время тут обустраивались. Ну ничего, это мы ещё посмотрим, кто кого…
Фёдор Солоной и их неразлучная четвёрка глазом не успели моргнуть, как оказались наряжены в разведку.
— Ищите слабое место, — напутствовал их Две Мишени. — Не поверю, что красные тут отрыли столько же, сколько мы под Мукденом.
…Они искали, пробираясь правым берегом Оки. Шли верхами, взяв штабных коней. И Фёдор, против воли, не мог не вспомнить, что уже давно не приходила почта, не приносили аккуратных конвертов от великой княжны Татианы. Поди, забыла о нём, простом прапорщике…
Отмахав добрых десять вёрст верхами на восток, они повернули назад. Фланга красных не просматривалось. Надо было или возвращаться, или идти дальше — но на «идти дальше» не имелось приказа.
Севка Воротников ругался последними словами.
— Это что же получается, мчались-мчались, да со всего разгону и лбом об стенку?!
…Так прошёл весь день. Дроздовцы, зацепившись за вокзал на той стороне, продвинулись ещё, до окраины городка, но там уже встали намервто, и сам их командир не гнал людей в самоубийственные атаки.
Наутро же десятого июля пришли вести о контрударе красных под Кромами и Орлом.
1В те времена Павленского озера ещё не было.
Глава XIII.5
И одновременно красные от окраин Серпухова начали первое по-настоящему хорошо организованное наступление. По зацепившимся за клочок земли у моста дроздовцам била гаубичная артиллерия, била часто и метко.
Дроздовский скрепя сердце дал команду на отход.
Сами красные через мост благоразумно не лезли.
Меж тем на юге, имея перед собой впятеро превосходящего противника, марковская дивизия медленно отходила к западу, к железной дороге Харьков-Белгород-Курск-Орёл. Потрёпанную Эстонскую дивизию сменила Московская пролетарская. Латышская стрелковая и Питерская ударная пытались обойти Нарышкино с юга; бригада красных курсантов — с севера. Конные дивизии штурмовали Кромы. В резерве Якира оставались одна стрелковая бригада и два «рабочих полка».
Взять Кромы лихим налётом не удалось, марковцы оттянулись назад, встретив красную конницу пулемётным огнём. Оставив у окраин городов неподвижные тела и людей, и лошадей, «червоное казачество», недолго думая, тоже устремилось в обход, однако марковцы, хоть и не конники, сделали вылазку из Кром, так что красным казакам пришлось заворачивать назад — по железной дороге шли эшелоны 3-ей пехотной дивизии Деникина и получилось, что красная кавалерия сама явилась к тем, кто её ждал.
Местность к югу от Кром, хоть и вся распахана, пересечена многочисленными ручьями, балками, рощицами в них; сам городок стоит не на железной дороге, а чуть к западу от неё. Пехотные части деникинцев успели развернуться в цепи и встретили красных казаком у лесополос, высаженных вдоль рельсового хода. Пока длилась перестрелка, два батальона добровольцев обошли красных справа и слева.
Червоное казачество, связавшее себя с большевиками, не состояло из трусливых или слабых, оно не повернуло назад и не побежало. Однако именно этого и добивалось командование добровольцев — втянуть превосходящую численно Ударную группу красных в изнурительные городские бои, заставить штурмовать укреплённые, пусть и на скорую руку, пункты. В какой-то степени повторялась история с Зосимовым.
Между Орлом и Кромами гонялись друг за другом небольшие отряды красных и белых, да так, что не поймёшь, кто за кем.
Видя, что Ударная группа теряет темп, Якир ввёл в бой стрелковую бригаду из резерва. Вместе с бригадой курсантов они-таки вышли к Орлу с севера, однако на подмогу 3-й дивизии Деникина уже дивигалась 4-ая, Алексеевская. Антон Иванович двинул свои полки к Орлу, передав Кромский боевой участок подоспевшим алексеевцам. С юга надвигались келлеровцы, шедшие широким охватом по правому берегу реки Кромы; бои приняли затяжной характер.
Однако магистраль оставалась в руках добровольцев, и с юга всё шли и шли воинские эшелоны; кубанские казаки, осетинские сотни, оставшиеся верными престолу; немцы-колонисты; шла мобилизация на Дону и теперь там уже не отсиживались по куреням…
Петербург, 11 июля 1915 года, Смольный.
— Итак, това г ищи, наши п г едсказания сбылись в точности!.. Белые упё г лись в несок г ушимый заслон п г олета г ских войск!.. Тепе г ь надо думать, как г азг г омить ца г ские а г мии г аз и навсегда!.. Ваши п г едложения, Лев Давидович?
— Мы сформировали целую дивизию из пленных офицеров гвардии и самых упорных контрреволюцинеров, Владимир Ильич. Все их семьи, разумеется, в заложниках. Пока Южфронт удерживат рубеж Оки, мы подтянем подкрепления…
— А ваша Ударная группа, таварыщ Троцкий? Что с нэй? Пачиму мы нэ слышим о её успэхах?
— Она добилась немалых успехов, товарищ Коба.
— Каких жэ? По моим свэдэниям, она упэрлась в обороняэмыэ бэлыми Орёл и Кромы.
— Ненадолго, Иосиф.
— Увэрэнности вашей, Лэв Давыдович, можно только позавыдовать. А я вот нэ уверен ужэ ни в чём. Нэмцы так и не пэрэшли Днэпр. Великобританцы с французами также бэздэйствуют. Одни поляки, по моим свэдэниям, сражаться готовы, но трэбуют за свою помощь Киев и Минск.
— Ха! В Киеве германские войска и «самостийный гетман» Петлюра. Поляки могут «требовать» очень долго…
— Но поляки успели сформировать настоящую армию, товарищ Троцкий! Давайте и в самом деле предложим им Минск прямо сейчас, а Киев — чуть погодя. И пусть они прямо сейчас выдвигаются к Калуге!
— Ну вы и хватили, Григорий Евсеевич. Сразу — и к Калуге! У нас ведь даже польского посланника нет, мы с ними вообще-то воюем.
— Знаменитая польская благодарность. Мы сразу же признали их независимость!
— Пе г ежитки бу г жазного национализма, това г ищи. Но национализм малых наций должен нами п г иветствоваться, ибо он ка г динально отличается от велико г усского национализма, г еакционного национализма на г ода-де г жимо г ды!..