Опустошив первый револьвер, Две Мишени достал второй.
Очень быстро всё стихло.
— Слава Богу, женщин нет, — выдохнула Ирина Ивановна.
Две Мишени быстро и цепко вглядывался в лица убитых.
— Главного нет. Даже главных. Ни Ульянова, ни Троцкого. Идемте отсюда. Что могли, то сделали.
…Они проскользнули дворами с Большого проспекта на Средний. Ночь, тишина. Трамваи уже не ходят. Да и извозчиков, считай, нет.
Две Мишени принялся на ходу перезаряжать револьверы.
— Пути назад нет, Ирина Ивановна.
— А зачем нам назад, Константин Сергеевич?
— Такое ведь даже и на исповеди не скажешь…
Помолчали.
— От револьверов надо было б избавиться. Но это ж казёное имущество!..
— Почистим как следует вместе с другими, никто ничего и не заметит, Константин Сергеевич. Но, может, стоило б нам погодить с акцией?.. Собрать больше сведений, чтобы уж наверняка?
— Может, так и получится. Если я правильно помню лица — а их я запоминаю неплохо! — мы накрыли второй слой, второй уровень руководства. Головка ускользнула, осторожные!.. Но и то, что получилось — тяжёлый удар. Разорванные связи так быстро не восстановишь.
— Но Веру придётся прятать.
— Спрячем.
Белая ночь ласково протягивала к ним руки, ветер пытался шептать что-то тихое, бестревожное, трудилась Нева — она вообще никогда не спала.
— Нам надо добраться до вокзала, к первому поезду. И идти придётся пешком.
— Ино ещё побредём, — ответила Ирина Ивановна цитатой из протопопа Аввакума.
Подполковник помолчал, потом улыбнулся.
— Ино побредём, да.
Взгляд назад 12
— Почему же?
— Инстанции государства Российского, увы, поспешают воистину медленно. — Две Мишени был мрачен, рука на оттягивающей пояс кобуре.
— Речь идёт о жизни Государя и всей августейшей семьи. Полагаю, тут инстанции всё-таки начнут шевелиться.
— Нам придётся тогда выложить всё, — напомнила Ирина Ивановна. — В том числе и m-mlle Cолонову. Вы понимаете, чем это ей грозит, досточтимый Илья Андреевич?
— Я не боюсь… — начала было Вера, но Две Мишени только отмахнулся.
— Мы с Ириной Ивановной лучше знаем, на что способна эта публика. Они и так убили слишком много достойнейших людей.
— Не они, а эс-эры, — поправила дотошная m-mlle Солонова.
— Одна камарилья. Невелика разница, — отмахнулся подполковник. — Вам придётся уезжать, скрываться… и, судя по тому, что кто-то протежирует этим субчикам, эс-декам, на самом верху…
— Да кто ж это может быть?!
— Мы знаем, что их снабжают деньгами многие богатейшие купцы-старообрядцы. Хотя теперь уже не «купцы», наверное, заводчики и фабриканты… Морозовы, Мамонтовы, Рябушинские… Хватает и других, не столь широко известных. Вполне возможно, что они же держат векселя многих влиятельных лиц, аристократия наша, увы, по уши в долгах и даже выше. Доказательств у нас, конечно, нет; однако, если принять это за рабочую гипотезу, многое можно объяснить очень легко.
— Про староверов я слышал, — кивнул Илья Андреевич. — Но почему же тогда…
— Государь на склоне лет пытался уврачевать губительный раскол, — пояснил Две Мишени. — Да вы и сами знаете, Илья Андревич. Верно, потому всех этих рябушинских и не прихлопнули. Даже в Соловки не сослали. Или в Пустозерск, как протопопа Аввакума…
— Не будем отвлекаться, — напомнила Ирина Ивановна. — Я хочу сказать, что эс-деки, судя по всему, располагают обширной агентурой в околоправительственных круга, да и в Охранном отделении, не удивлюсь, кое-кто получает от них второе жалованье. Вера, вами мы рисковать не можем. И потому эту «туннельную команду» мы должны встретить сами.
Две Мишени энергично кивнул.
— И потом уже сдать их куда следует. Мадемуазель Вера не будет никак вовлечена, имя её мы упоминать не станем.
— Что ж, — кивнул Илья Андреевич, — один раз мне уже довелось пострелять в корпусных подвалах, второй раз стреляли уже в меня, хоть и на земле, но рядом с тоннелем и, скорее всего, из-за него; Бог, как известно, троицу любит. Не миновать, очевидно, и третьего. Однако нам нужны точные сведения!
— Совсем уж точных не будет, — вздохнула Вера. — Меня так близко не допускают. Вот Юлю с Игорьком на разведку отправляют.
Илья Андреевич поднял на Юльку глаза и вновь их опустил.
— Мы и разведаем! — уверенно заявил Игорь. — Всё узнаем!
Расстелили схемы. Помечали красным нужные подвалы, Илья Андреевич порылся в собственных записях, показал ещё несколько входов.
— Вот уж никогда б не подумал, что Гатчино настолько изрыто, — покачал головой Две Мишени, глядя на исчерченную алыми пунктирами карту.
— Большинство забыто и заброшено, — сказал Положинцев. — Когда город застраивался — при государе Николае Павловиче особенно — случилось интересное, чему я объяснений так и не нашёл. Подвалы каменных зданий соединялись, зачастую, как видим, прокладывались галереи даже под улицами. Зачем собственникам домов этакая забота? Строительство это лишь удорожает. Толку никакого. Ещё и следи, чтобы никто не пролез бы со стороны. Прибавьте к этому старые галереи, ещё от матушек-государыней Елисаветы да Екатерины оставшиеся. Взять ту же приоратский ход — государь Павел Петрович копали. Но это ещё объснить можно. А вот Николай Павлович зачем эти подвальные дела затеял — теряюсь в догадках.
— Может, подсказал кто-то? — невинно предположила Ирина Ивановна. — Известно же, что многое в… политике государя Николая Первого сильно изменилось после чудесного спасения поэта Пушкина…
— Спасения? — Илья Андреевич поднял бровь. — Милостивая государыня Ирина Ивановна, то была дуэль. Пушкин дуэлировал множество раз, с чего вы решили, что его надо было «спасать»? Именно Пушкина, а не его противника, как там его звали?.. Дан…
— Дантес.
— Да-да, именно так. Александр Сергеевич любили драться, большой были забияка, даже в зрелые годы — севастопольские бастионы, подумать только! — так что имена его противников даже и не упомнишь. А тут… сам государь лично помчался разнимать!..
— Вы серьёзно не знаете, почему? — тихо спросила Ирина Ивановна. — И вам совсем не интересно, откуда гимназистка Юля знает песенку… которую тут никто не слыхал?
Две Мишени кашлянул, выразительно указав глазами на Веру Солонову.
— Не понимаю, о чём вы, милостивица, — развёл руками Илья Андреевич. — Простите, я всего лишь физик, а физика — наука конкретная. Вещи, объекты, измерения. Даже невидимое можно определить, использовав соответствующие приборы. Вот и давайте о конкретном. Эс-деки затребовали разведку? Игорь и Юлия вызвались её провести? Замечательно. Вот, мы пометили уже то, что надо проверить в первую очередь и о чём доложить.
— Я доложу, — тут же выскочила Вера.
— Тогда завтра и начните.
И в последний раз поглядел на Юльку, очень, очень странно поглядел.
— И-игорёха…
— Ну, чего тебе? Чего ты меня за руку хватаешь? Ох, у тебя не пальцы, а ледышки! Что стряслось-то?
— Я б-боюсь…
— Чего ты боишься?
— Т-темноты… и п-привидений…
— Какие тут ещё привидения, глупая? — рассердился Игорёк.
В былые времена на «глупую» Юлька б серьёзно обиделась, и обидчику немедля прилетело бы портфелем по башке — но только не сейчас.
— Т-такие… это ж старый город… м-мертвецов х-хоронили… А они… они…
— Хорош придумывать! — Игорёк хорохорился, но голос у него тоже предательски дрогнул, как и слабый луч фонарика в его руке.
Они шли низким и узким подвальным ходом. Обычно накрепко запертые, подвалы, которые им надлежало проверить все, как на подбор, оказывались открытыми, а тяжёлые замки всунуты лишь для видимости. И никакие строгие дворники за этим, оказывается, не следили.
— Готовятся… — бросил тогда сквозь зубы Игорёк.
Они прошли уже два подвала, и из каждого, как оказалось, и впрямь вёл неглубокий сводчатый ход за пределы фундамента. Часть полузавалена всяким барахлом, но пройти можно.
Сперва всё шло хорошо. Из небольших подвальных окошечек-продухов пробивался дневной свет, пару раз мяукнули бродячие кошки, однако третий подвал оказался куда глубже и весь залитый тьмой, сквозь которую с трудом пробивались лучи их фонариков. И обозначенный на плане ход закончился тупиком, наглухо забитой дверью.
— Так и запишем… — бормотал Игорёк, пока Юлька испуганно озиралась. Темнота была полна каких-то скрипов и шорохов, и почему-то ей казалось, что именно так должны скрипеть старые кости, когда трутся друг о друга.
От этой мысли (не считая ожидания «привидений») стало совсем не по себе.
— Стоп-стоп-стоп… Ага! Точно! Люк! Открывай!
Но у Юльки слишком дрожали руки.
— Эх ты, трусиха! — укорил Игорёк.
По узкому колодцу спустились вниз. Пятно света побежало по старинной кирпичной кладке.
— На совесть строили, — шепнул Игорь. — Видишь, как сухо?
Вскоре они добрались до перекрёстка. Игорёк покрутил компас.
— Мы с востока на запад идём… а этот с севера на юг, строго… он в парк дворцовый, нам туда не надо…
В конце концов они добрались до перкрывающей дорогу решётки. Она опускалась, зубчатые колёса подъёмного механизма изъела ржавчина, однако он по-прежнему работал. Запирал его изнутри внушительный замок.
— Вскрыть несложно, — авторитетно заявил Игорь. — Видишь, дотянуться отсюда можно?
— А мы им скажем?
— Конечно. Они ж нам верить должны. Наверняка перепроверят. Во всяком слукае досюда они дойдут спокойно, дворники-то наверняка подкуплены…
— П-пойдём тогда назад? — тихонько попросила Юлька.
— Пойдём, — как-то подозрительно охотно согласился Игорёк. — Только вот этот большой ход начертим… думаю, это тот самый, что от Приората идёт, о чем Положинцев говорил…
— Тихо! — Юлька вдруг схватила Игоря за руку, сжала так, что тот аж ойкнул. — Слышишь?! Идёт за нами кто-то!
Они замерли, вжимаясь в кирпич. Игорёк открыл было рот, чтобы, наверное, вновь назвать Юльку трусихой, да так и остался.
Потому что позади них действительно слышались шаги. Негромкие, преследователь старался двигаться как можно тише, но получалось у него плохо — слишком тяжёлый был шаг.
— Ы-ы-ы… — затряслась Юлька. Внутри всё словно оборвалось.
Игорёк сунул руку через решётку, дёрнул замок, но дужка, увы, не раскрылась, в отличие от запоров на подвалах.
И тут Юлька, наверное, от непередаваемого ужаса, сделала то, на что нипочём не решилась бы раньше — присела на корточки и попыталась протиснуться между вертикальными прутьями решётки и под первым из горизонтальных. Места было там не очень много, но всё-таки оно было.
Она зашипела, но всё-таки проскользнула, перепачкав платье. Игорёк не задавал лишних вопросов, просто полез следом. Ему пришлось труднее, он едва не застрял, но протиснулся тоже.
Шаги в темноте стихли. Словно преследователь ждал, укрываясь в темноте, что последует дальше.
Игорёк овладел собой первым. Встал, деловито отряхнулся, протянул Юльке руку, мол, вставай. И сказал, достаточно громко:
— Ну вот, пролезли! Это ты хорошо придумала!.. Теперь проверим, точно ли по этой галерее пройти можно? Ну-ка, посвети мне на план!..
Руки у Юльки так тряслись, что ей даже не сразу удалось направить фонарик, куда следует.
— Об этой решетке надо непременно сообщить! — продолжал играть роль Игорь. Юлька только кивнула — боялась, что, если откроет рот, будет слышна только дробь, выбиваемая её зубами.
— Идём, идём, — торопил её Игорь. — Пройдём до конца!
И почти что потащил Юльку дальше.
Эта галерея, как Игорёк и подозревал, вывела их в подвалы Александровского корпуса. Пришлось протискиваться через узкое место — кирпичная кладка оказалась разрушена, закладывали наспех, и опять оставили просвет, через который Игорь с Юлькой смогли протиснуться.
— Интересно… — Юлька ощупывала края пролома. — Точно кто-то тут помогает, кто из корпуса сюда вхож. Видишь, извне били? Не изнутри, не откуда мы пришли.
— Глазастая, — одобрил Игорь.
Юлька сама удивлялась, как быстро отступил страх. Те шаги за спиной — ну, конечно, это был просто соглядатай, пущенный эс-деками по их следу. Не про это ли они говорили почти перед самым выходом?
Но, так или иначе, дело было почти сделано, осталось только пройти ещё чуть дальше.
Они крались пустым коридором мимо наглухо закрытых дверей, так напоминавших ворота складов; Юлька внезапно остановилась, словно налетев на незримую стену.
— Э! Ты чего?
— Это здесь было, — Юлька ткнула в сторону одной из дверей, ничем не отличавшейся от иных.
— Чего было?
— Машина была. Я ж их чую, места эти, забыл? Машина тут стояла. Такая же, как у деда.
— А, ну да, точно. Стояла. Ну и что?
— Пошли-ка отсюда, — Юлька ускорила шаг.
— А то что?
Юлька смолчала.
Она не могла сказать, что внезапно ощутила тягу, словно ступив в быстрый поток и чувствуя, что вода так и норовит сбить её с ног, повалить, потащить за собой. И поток этот мог, наверное, доставить их обратно домой… только вот Юльке этого сейчас совсем не хотелось. И поняла она это тоже только сейчас. Она не могла уйти, они с Игорёхой не могли уйти! Дело не сделано, она не может так всё бросить! Федор… Петя… Ирина Ивановна с Константином Сергеевичем… нет, никогда!
И она решительно потянула Игоря дальше.
Галерея и впрямь вывела их куда следует — к дворцовым подвалам. Чья бы воля тут ни поработала, но путь был открыт. Выбраться обратно было не так уж трудно — а мимо того места, где некогда располагалась машина, Юлька прочти пробежала.
Лезть обратно через решётку, само собой, не стали; пробрались в сам корпус, наспех приведя себя в порядок; и лишь оказавшись в квартире госпожи Шульц, Юлька позволила себе громко всхлипнуть и крепко обхватить Ирину Ивановну.
Игорёк закатил глаза. Он оказался куда сдержаннее — подполковнику он просто пожал руку, почти как равному. Точно так же, как Пете Ниткину и Феде Солонову.
Рассказ путешественников длился долго. Услыхав, что проходы в корпус вновь открыты, а кирпичная кладка кем-то частично разобрана, и Ирина Ивановна, и Константин Сергеевич разом нахмурились.
— Кто-то им помогает, — сказали они хором.
— А, может, и никто, — вдруг сказал Петя Ниткин.
— Как это «никто»? — удивилась Ирина Ивановна. — Кто же тогда разобрал кладку?
— У нас же тут всяких строителей перебывало — видимо-невидимо, — пояснил Петя. — Про галерею они точно знают; долго ли было внедриться к рабочим, да и махануть пару раз киркой? Я б на их месте так бы и сделал. Куда безопаснее, чем «своим человеком» рисковать. Если он вообще есть, этот человек.
— Умны вы, господин Петр, — покачал головой Две Мишени. — Что ж, дискутировать этот вопрос и в самом деле смысла особого не имеет. Нам надо встретить этих «туннельных» и положить конец всему этому затянувшемуся безобразию. Мадемуазель Солонова передаст ваши разыскания куда следует, ну, а наше дело — подготовить им тёплую встречу.
В Александровском корпусе кончались годовые испытания. После них господам кадетам предстояли лагеря, а потом — недлинные каникулы. Старший же возраст пребывать в лагерях должен был до осени, пока не выходили приказы о зачислении в то или иное военное училище (даже и те, кто не выбирал офицерской профессии, всё равно должны были пройти эту последнюю «каторгу», как промеж себя называли кадеты эти последние лагерные сборы).
Феде Солонову же предстояло нелёгкое дело — помириться с Лизой Корабельниковой. Точнее, они не ссорились — просто дело занимало теперь почти всё его время. Даже весенний бал в Лизиной гимназии прошёл для Феди словно бы мимо, как в тумане, словно бы и не с ним. Облачились в парадные мундиры, явились, продефилировали мимо самой m-me Тальминовой, потанцевали…
Федор старательно проделывал положенные па, стараясь не глядеть Лизе в глаза.
И больше не приглашал никого из гимназисток, то есть, с точки зрения приличий, «вёл себя просто ужасно», «компрометируя m-mlle Корабельникову», но ему с некоторых пор на приличия стало совершенно наплевать.
Лиза, надо сказать, это вопиющее отступление от правил одобрила. Федя чувствовал, что ему это немало помогло.
А тут ещё и появление Юльки…
Юльку зоркая Лиза, конечно, заметила. К счастью, была Юлька тогда с Игорем, и Федя Солонов не навлёк на главу свою Лизиного гнева. Простодушный Петя Ниткин рассказал Зине всю ту же легенду о приехавших к госпоже Шульц бедных осиротевших родственников, правда, очень далёких — и Лиза несколько успокоилась. Зато обида её на Федора всё равно росла — Лиза понимала, что у них — у Федора, у Пети есть какая-то тайна, тайна, к которой её не подпускают. Высказала она это Пете ещё зимой, и с тех повторяла не один раз, однако бравый кадет молчал, как та самая рыба. Лиза надулась, однако совсем «раздруживаться» она тоже не хотела.
Так прошла весна, у тальминок тоже начались годовые испытания; Лиза с Зиной, как и остальные, сидели за учебниками. Дружба словно остановилась; Федор и Петя каждую свободную минуту пропадали у Ирины Ивановны. Даже розовые конвертики приходить почти перестали; а когда и приходили, то фразы в них сделались сухо-вежливы.
Добрая Зина огорчалась, расстраивалась, но, мягкая по натуре, на Петю совсем не обижалась.
— Они бы сказали, если б могли, — утешала она подругу. — Раз не говорят — значит, слово дали. Честное кадетское. А коль дали — так скорее умрут, не скажут!
— Тогда я умру! От любопытства! И они будут все плакать! А я буду лежать в гробу такая красивая и несчастная!
— Да ты что! — пугалась бедная Зина. — Грех такое говорить! Потерпи немного, скоро всё разрешится, вот увидишь!
И, что называется, как в воду смотрела.
Взгляд назад 13
Кадеты собирались в лагеря и даже Две Мишени не мог оставить Федора и Петю в корпусе.
— Нечего вам тут делать, — говорил он им строго, попивая чай из самовара в гостиной Ирины Ивановны, окончательно превратившейся в импровизированный штаб. — Хватит, навоевались; Господь сподобит, не достанет на вашу долю. Мы этим должны заняться, взрослые.
— Но, Константин Сергеевич, Игорь с Юлей…
— Игорь с Юлей нужны, однако под пули они не пойдут! — отрезал подполковник. — Найдётся, кому.
Петя Ниткин надулся, словно у него отобрали все до единого книжки по физике.
— Я хорошо стреляю… — попытался напомнить Федор.
— В тесноте да в темноте меткость на больших дистанциях не требуется.
Кадеты уныло понурились. Феде казалось, что несчастнее их с Петей сейчас и быть никого не может — их оставляли в стороне, не пускали, а ведь они не подвели в прошлый раз, не сплоховали! Не радовали даже хорошие оценки, полученные на испытаниях — у Пети Ниткина все «свыше всяких похвал» и особые мнения комиссий, за исключением, само собой, строевой подготовки и гимнастики. Тут все Федины старания смогли вытянуть бедолагу Петю на простое «хорошо». Что, однако, не помешало ему занять первое место в ротном «списке успехов».
Лиза сменила гнев на милость, последний розовый конвертик содержал нетерпеливые поздравления с окончанием, немножко хвастовства её собственным годовым табелем, и, самое главное — ожидания, что в лагере они смогут видеться чаще, ибо летний «домик» Корабельниковых располагался совсем рядом с практическими полями александровских кадет.
«Обычно, — писала Лиза, — мы туда выѣзжаемъ рѣдко. Незачѣмъ, и такъ на дачѣ живемъ, Петербургъ самъ къ намъ на лѣто прибываетъ. Но мѣсто красивое. Рѣчка рядомъ. Озерцо. И до вашего лагеря рукой подать. Кадетъ отпускаютъ въ увольненія, я знаю. Многіе родственники ихъ спеціально дома на лѣто снимаютъ, чтобы рядомъ быть. Приходите къ намъ, дорогой Ѳедоръ, съ Петей, само собой. Зину я позвала у насъ погостить. Будетъ весело, я обѣщаю. И обѣщаю не кукситься. Я была немножко злюкой, потому что сердилась на тебя нѣсколько, но понимаю, что такъ нехорошо. Приходи же. Обѣщай, что будешь приходить, ну, пожалуйста!»
Это было предложение мира. Прекрасная дама извещала своего рыцаря, что больше не сердится и даже признает известные свои ошибки. Разумеется, галантный кавалер, даже если ему всего двенадцать, не может не отозваться на такое.
Тем более, что он и в самом деле не то, чтобы совсем позабыл о бедной Лизе, но как-то отодвинул её в сторону, место тальминки в его мыслях заняли совсем иные материи.
Федор как раз заканчивал ответ — куда пространнее и теплее, чем его последние письма — когда в комнату вломился Петя. Именно вломился, словно вообразив себя Севкой Воротниковым.
— От Веры сообщения пришло.
«Время акціи точно указать не могу, это держится въ строгомъ секретѣ. Но свѣдѣнія Игоря и Юліи сочтены заслуживающими довѣрія; не знаю, слѣдилъ ли кто-то за ними въ подземельяхъ; пока объ этомъ ничего не слышала, что, однако, еще ни о чёмъ не говоритъ. Но акція можетъ состояться уже въ ближайшіе дни. „Тоннельная группа“ полностью готова и ожидаетъ только рѣшенія партійной верхушки…»
— Значит, пора занимать позиции. В лагере меня пока что подменят Коссарт с Ромашкевичем.
— И, конечно, вы собираетесь устроить засидку на красного зверя в городом одиночестве, не так ли, Константин Сергеевич?
Подполковник вздохнул. Выразительно покосился на Матрёшу, как раз ставившую на стол горячий, с пылу-с жару пирог.
— Как хотите, Ирина Ивановна, голубушка, но второй раз я вас…
— Чепуха! — Ирина Ивановна решительно поднялась. — Идём вместе. Один раз уже получилось, и теперь получится.
— А в тот раз точно получилось?
— Ну мы ведь живы, — невозмутимо сказала она. — Кроме того, что вы собираетесь делать? Поселиться в катакомбах, подобно героям эпопеи о «Кракене», кою так любит наша седьмая рота, уже становящаяся шестой?
— Вы забыли, государыня Ирина Ивановна, что я долго воевал в Туркестане. И что к немирным афганцам хаживать доводилось. Найдётся, чем гостей дорогих встретить.
Вера Солонова больше не присылала сообщений; и никуда больше не выходила, ссылаясь на усталость от экзаменов. Выдержаны они на «отлично», подано прошение о зачислении на медико-биологический факультет Бестужевских высших женских курсов (формально, а реально — в Санкт-Петербургский императорский университет); у эс-деков наступило подозрительное затишье, как и вообще в Империи; даже неугомонные социалисты-революционеры поумерили пыл, отсиживаясь кто где.
Казалось, вот-вот начнётся тихое, мирное лето.
Кадеты выступили в лагерь. Как положено, с полной выкладкой, с боевым оружием, шинелями в скатках, полевыми ранцами и прочим обзаведением. Севка Воротников маршировал, совершенно счастливый — он выдержал, ни одной переэкзаменовки на осень, из кадет не выгнали и на второй год не оставили! А в лагерях, как говорили старшие, кормят даже ещё лучше, чем в корпусе! Отчего ж не радоваться?..
Не печалился и Лев Бобровский. Экзамены он закончил вторым в роте, сразу после Пети Ниткина, и сейчас он, похоже, намеревался-таки показать «этой Нитке», что физика с математикой ещё не всё, что требуется справному кадету.
Костька Нифонтов шагал с ними рядом, но, в отличие от Севки и Льва, казался мрачнее тучи. Он вообще очень изменился после их путешествия в Ленинград 1972 года. Нет, он не болтал, не проронил о случившемся ни слова. Но сделался замкнутым, молчаливым, много читал, частенько заговаривал с солдатами из обслуживавшей корпус роты. Учился так себе, не хорошо и не плохо, год закончил ровно в середине. Ничем не выделялся, кроме молчаливости. Две Мишени несколько раз попытался с ним разговаривать — натыкался на стену глухого молчания и уставное «никак нет» да «не могу знать, ваше высокоблагородие». Отца Кости и впрямь перевели (уже давно) в Волынский полк, семья уже не билась в такой нужде, а Костя с каждой неделе становился всё мрачнее и молчаливее.
И Федор, и Петя держались от Нифонтова подальше. Ирина Ивановна как-то попросила поговорить с ним — Костька только зашипел разъярённым котом:
— Отвали, Солонов. И ты, Ниткин. Не о чем нам разговаривать.
— Так-таки и не о чем?
— Не о чем, — Костя был бледен, кулаки сжаты, ноздри раздувались.
— Чего ты на нас так злишься? Что не оставили тебя в том мире?
— Не твоё дело!
— Как это «не моё»? Мы все в этом вместе, навсегда!
Костик оскалился. Было в его взгляде нечто такое, что заставило бы отступить даже и Севку Воротникова. Потому что случись драка — будет Костька биться вплоть до ногтей и зубов, какое уж тут «в кулаке ничего не держать, лежачего не трогать»!
Не за что было тогда схватываться насмерть, и Федя только пожал плечами.
— Я молчу. И буду молчать, — сквозь зубы процедил Нифонтов. — Только держитесь от меня подальше, вы оба.
Федор и Петя переглянулись. Говорить с Костькой и впрямь было не о чем. Точнее, было, но сам он ни за что не хотел.
— Ну, бывай, Нифонтов, — сказал наконец Федор.
И действительно, после этого до самого конца года ни он, ни Петя не обмолвились с Костей ни единым словом.
А сейчас их ждали лагеря. Хотя должны они с Петей были быть там, в корпусе, в его подземельях, с Константином Сергеевичем, с Ириной Ивановной, да и Положинцев наверняка к ним присоединится. Не зря же их роту вёл капитан Коссарт, а капитан Ромашкевич распекал кого-то из отстающих.
Чем оставалось утешаться? Только тем, что в увольнении можно будет отправиться в летний домик Корабельниковых, где будет ледяное ситро, и мороженое, и всякие пряники, и чай из самовара, и серсо, и фанты и вообще все то, что называется «приятная компания». А они с Петей научили бы Лизу с Зиной правилам их военной игры, детально разработанной Двумя Мишенями; они хоть и девчонки, а им бы тоже понравилось, потому что там думать надо, а думать и Лиза, и Зина любили и умели.
Но всё равно, все эти простые летние радости и удовольствия Федор с Петей вмиг променяли бы на тёмные галереи и низкие своды гатчинских подвалов.
В те дни они почти не расставались. Наверное, в глазах офицеров корпуса она, Ирина Ивановна Шульц, должна была бы быть совершенно скомпрометирована, только подполковник Аристов про то сейчас совершенно не думал. Точнее, думал, только в совершенно ином направлении.
…Когда он зашёл утром, едва проводив свою роту и отговорившись у генерала Немировского «срочными личными делами», чем вызвал у его превосходительства понимающую улыбку и ворчание в усы навроде «давно пора, сколько ж бедняжке ждать-то можно?», его встретила Матрёна. Крепкая, молодая, здоровая — не сколько прислуга, сколько наперсница Ирины Ивановны, добровольно взявшая на себя ещё и многотрудные обязанности дуэньи.
И вот она-то, Матрёша, и припёрла его высокоблагородие господина подполковника к стенке, уперев руки в боки и гневно глядя ему прямо в глаза, благо ни Игоря, ни Юли в квартире не было — ушли на улицу, не в силах сидеть в четырёх стенах.
— Ты, Костянтин Сергеич, барышню-то мою тиранить прекрати! Хватит вокруг да около ходить! А то вздыхает, взгляды кидает, а толку никакого! Барышня моя извелась совсем! Горда, виду не кажет, но я-то знаю!.. Эх, вот зарекалась до осени тебе время дать, ан вижу, что не выйдет, скорее надо!
— Это почему же «скорее надо»? — только и смог выдавить подполковник, совершенно забывший в тот миг, что у него на плечах золотые погоны, а Матрёша — она ведь просто Матрёша.
Но вот сейчас она совсем не казалась «простой». Да, собственно, никогда ей и не была, как не были «простыми» его, Константина Аристова, боевые товарищи, с кем он прошёл Туркестан и Маньчжурию, кто спасал его и кого спасал он сам…
— А потому, что беда будет, — наставительно сказала Матрёша. — Большая беда. Сердцем чую… в глазах у ребятишек этих вижу. Я-то знаю, что нет у барышни никакой дальней родни, родители да младшие братья. Остальные-то померли все, прибрал Господь. Хорошие они, Игорёк с Юляшей, ан беда всё равно за ними идёт, за плечом стоит… — Матрёша перевела дух. — Прости меня, барин Костянтин Сергеич, бабу глупую. А только извелась моя барышня, то буду тебе повторять денно да нощно. Не медли. Засылай сватов.
— Ах, Матрена, дорогая, если б всё было так просто…
— А чего ж тут сложного? Аль в сваты позвать некого?
Константин Сергеевич вздохнул.
— Дело у нас с Ириной Ивановной. Сложное, опасное, один Господь ведает, чем кончится. Может, так выйдет, что…
— Как же оно «так выйдет»?
Ирина Ивановна внезапно появилась в проёме входной двери. Матрёша ойкнула.
Константин Сергеевич не успел сказать, как именно оно выйдет.
Громко запищало устройство, совсем недавно смонтированное с помощью Ильи Андреевича Положинцева и всех запасов его физического кабинета. Сам Илья Андреевич им крайне гордился, ибо являло оно собой систему тревожной сигнализации от проводов, протянутых в подземельях.
— Началось… — перекрестился подполковник. — Мне пора, Ирина Ивановна.
— Я с вами, — решительно всталагоспожа Шульц. — Один вы туда не пойдёте, нет. Даже и не думайте! А что я не подведу — вы знаете. Один раз уже получилось, и теперь получится.
— А в тот раз точно получилось?
— Ну мы ведь живы, — невозмутимо сказала она, берясь за всё тот же ридикюль. — Матреша! Нам с Константином Сергеевичем надо срочно… уйти по делам… Пригляди, пожалуйста, за детьми. Деньги в верхнем ящике. Если что…
— Типун вам на язык, барышня! — возмутилась Матрена. Упёрла руки в боки, покачала головой. — И говорить так не могите! И слышать не хочу! Коль надо, идите, со Богом со Христом, и возвращайтесь! А я без вас всё тут досмотри, не беспокойтесь!..
И она широко перекрестила сперва Ирину Ивановну, а затем и подполковника.
— Мы с вами, Константин Сергеевич, всё-таки не совсем в своём уме. Вместо того, чтобы поднять тревогу, весь корпус — в ружьё, и императорский караул и гвардию — идём вдвоём!.. На невесть сколько боевиков…
Они спустились в подвалы. Приходилось поспешать — «тоннельная группа» эс-деков шла точно по разведанной Игорем и Юлькой пути. Тревогу подняла кустарная, но оправдавшая все надежды система электрической сигнализации работы Ильи Андреевича Положинцева. Кто-то из пробиравшихся подземным ходом с раздражением отбросил ногой в сторону валявшийся поперёк дороги провод, не натянутый, а именно валявшийся, но этого вполне хватило.
— Зато, любезная моя Ирина Ивановна, нет опасности, что какой-нибудь старательный, но не слишком умелый жандармский офицер всё запорет — именно по неумеренному старанию.
— Мина…
— Мины хорошо, но: один напорется, остальные убегут. Если ставить простые. Мы с Ильей Андреевичем покумекали, кое-что соорудили, но я-то хочу, Ирина Ивановна, всех этих «тоннельщиков» здесь положить. И непременно кого-то живым. Так что мины — это на крайний случай.
— Тогда…
— Тихо! — перебил подполковник и Ирина Ивановна мгновенно умолкла.
Они и до того шли в почти полной темноте, а теперь Аристов потушил и едва светивший фонарь.
Вот она, решётка, через которую посчасливилось протиснуться Игорьке и Юльке. Если за ними следили, «тоннельная группа» должна явиться с соответствующим слесарным инструментом.
В руках Аристова и Ирины Ивановны появились револьверы. Две Мишени не собирался оставлять никаких улик, даже таких, как стреляные гильзы. Надо полагать, на тот случай, если никого живым взять не удастся, и начнётся разбирательство…
Ждать пришлось недолго. Шаги в галерее отдаются гулко, как ни старайся.
— Много, — едва слышно шепнул подполковник. — Дюжина, не меньше.
— На всех хватит, — также шёпотом, но с ожесточением ответила Ирина Ивановна.
— По местам. И помните, что…
— Да-да. Всё помню.
Две Мишени помедлил ещё секунду, словно собирался что-то сказать, но тут на стенах галереи мелькнули первые отсветы от приближающихся фонарей и губы подполковника только сжались в плотную линию.
— Гляди-ка, — раздалось негромкое. — Точно ребята всё описали… Решётка, как есть. И замок с той стороны. Пахомыч! Давай, твоя очередь. За что тебе деньги платили?
— Помню я, всё помню, — ворчливо ответил низкий голос. Послышалась возня, что-то заскрежетало.
— М-мать, — выругался низкий голос, похоже, тот самый Пахомыч. — Замок-от не простой! От Гарни
[36], точно говорю!
— Ты уж постарайся, — с холодком сказал первый голос. — Империал затребовал, а теперь — «гарни, гарни»!
Снова раздался скрежет.
Длилось это довольно долго; «тоннельная группа» начала терять терпение. Чиркнула спичка, кто-то попытался было зажечь папироску, и тотчас получил выговор от обладателя строгого голоса.
А потом замок наконец сдался. Запахло машинным маслом, зубчатые колёса провернулись уже без такого скрипа.
— Всё, барин, — звякали инструменты, надо полагать, тот самый Пахомыч собирал сумке. — Дальше вы сами. Уговор был замок открыть. Давай золотой.
— Несознательный ты элемент, Пахомыч, — с усмешкой сказал главный, несмотря на то что находились они в подземельях кадетского корпуса, а отнюдь не на партийной сходке. — Какой я тебе барин! Товарищ, а не барин. За рабочее дело бьёмся, а ты — «золотой»!
— Зубы не заговаривай, барин, — не смутился Пахомыч. — Уговор был на золотой империал, пятнадцать рубликов. Вот и давай. Ассигнациями не беру.
— Держи, — нехотя сказал главный. — Ну, чего встали? Поднимайте решетку. А ты куда, Пахомыч? Не-ет, с нами останешься.
— Не было такого уговора! — взъерепенился невидимый слесарь.
— А теперь есть. Ну, пошли. Ящики берите, да осторожнее!..
Ирина Ивановна крепко-крепко зажмурилась. Надвинула пониже капюшон суконного башлыка. Хоть и лето, а пригодился вот…
Шаги. Совсем рядом. И…
Сухой щелчок почти утонул в шарканье многочисленных ног. Магниевая вспышка озарила подземелье нестерпимо-ярким светом, ударила по глазам, даже сквозь плотно сжатые веки и тень от опущенного капюшона.
И сразу же — выстрел.
Ирина Ивановна открыла глаза. Револьвер в её руке содрогнулся, изрыгая огонь, и она знала, что не промахнётся.
Взгляд назад 14
В подземелье мгновенно воцарился ад.
— Всем лежать! — загремел Две Мишени. — Ни с ме…
Кто-то из «тоннельщиков», наполовину ослепший от ярчайшей вспышки магния, всё-таки сумел извлечь револьвер и пальнуть в ответ, в темноту, наугад, пуля вжикнула по кирпичу.
Подполковник выстрелил ещё дважды, меняя позицию, Ирина Ивановна не отставала, правда, старалась бить по ногам.
И всё равно эс-деки и не думали сдаваться. Один, с поистине медвежьим рёвом вскочил, ринулся слепо не подполковника — точнее, к едва угадываемой в темноте фигуре; нарвался на одну-единственную точную пулю, покатился по серому цементному полу, грязно и отчаянно ругаясь.
Несколько фигур из задних рядов попытались юркнуть в тот же тоннель, откуда явились, одного Ирина Ивановна срезала, но барабан её нагана опустел, пришлось потратить секунду, чтобы вскинуть второй револьвер и не то двоим, не то троим удалось ускользнуть. Кто-то метнулся к здоровенным ящикам, которых тащил «тоннельный отряд», но, опять же лишь для того, чтобы упасть на них с простреленной головой.
Но кто-то из упавших продолжал отстреливаться, и отстреливался, несмотря ни на что, пока сам не находил пулю.
Никто не сдавался и никто не просил пощады.
А вот те, что юркнули в ведущую назад галерею, далеко не ушли — грохнул недалёкий взрыв, потянуло дымом; сработала минная ловушка подполковника.
И тут всё стихло.
Несколько мгновений тишины — и вдруг голос:
— Не стреляй, батюшка, не стреляй! Мастер я, по замкам, не из ихних!..
— Пахомыч, что ли?
— Пахомыч, Пахомыч! — истово зачастил слесарь, лежавший на полу среди неподвижных тел и вдруг как-то разом начавших стонать раненых. — Пахомыч я, Иваном кличут! Не губи, барин!
— Расскажешь всё, как на духу если, не погублю, — Две Мишени склонялся над телами, проверяя жив ли, нет.
Ирина Ивановна молчаливой тенью присоединилась к нему, быстро собирая оружие.
Пахомыч нашёлся очень скоро. Пожилой слесарь, в рабочей куртке и с полной инструментов сумкой.
— Ну, — с неопределённым выражением сказал Две Мишени, по-прежнему прикрывая лицо капюшоном, — помогай, коль от государя снисхождение получить хочешь.
…Убитых и раненых выносили на носилках через городские подвалы. Лица закрыты покрывалами, сбежавшихся зевак полиция отгоняла.
— Не толпись! Не толпись! Неча тут глазеть! Бонбисты, эвон, на собственной бонбе подвзорвались, — разом и оттеснял глазевших и излагал свою версию событий усатый городовой.
— Точно говорю — на своей собственной и взорвались! — подтвердил офицер с погонами подполковника, подоспевший к месту действия. — Мы в корпусе взрыв все слышали. Видать, неаккуратно бомбу свою тащили…
Одна за другой подкатывали закрытые полицейские кареты, носилки грузили внутрь. Подоспел и дворцовый конвой, улицы оцепляли, толпа мало-помалу отступала, рассасывалась, вездесущие газетчики ещё не успели сюда добраться, кроме одного, из «Гатчинского курьера», успевшего сделать снимок и лихорадочно строчивший что-то в блокнот.
— Ну, голубчик Константин Сергеевич, рассказывайте. Да со всеми подробностями, ничего не упуская.