Вновь открывшаяся по прежнему адресу «Вена» гуляла шумно и весело, хоть и без модных всегда цыган (эти пели-плясали на Островах). Вот и сейчас — время к полуночи, приехала «богема».
Сдвинуты столики, за ними — всё сплошь известные личности, иные — в военной форме, с орденами. Во главе — Аркадий Аверченко, в неизменном своем pince— nez, с высоко зачёсанными назад волосами, в руках — знаменитая его пивная кружка, именная, уцелевшая во всех передрягах.
Сидят вокруг те, кто составлял славу «Сатирикона», Саша Чёрный, Тэффи, Дон Аминадо — у последнего рука на перевязи, воевал, прошёл весь путь корниловской дивизии. Сидят и другие, правда, несколько стульев пустуют. Их никто не занимает — словно ждут, что старые товарищи ещё появятся…
И там же, среди «сатириконцев» затесался(и отнюдь не потерялся) наш старый знакомый — Яша Апфельберг, рядом с массивным Куприным. Куприн за что-то горячо благодарит Яшу, а тот лишь смущённо краснеет:
— Да что вы, Александр Иванович! Я ж так, всего лишь чуть-чуть пособил… ну, сыскались и у меня в че-ка знакомые, так у меня полгорода знакомых, Александр Иванович!
Куприн лишь качает головой.
— Кабы не ты, Яша, сидеть бы мне не здесь, с вами, а лежать… на Кронверке, где великих князей расстреляли…
Яша скромно улыбается. На коленях у него весьма непосредственно устроилась красивая молоденькая дама, в которой почти невозможно узнать прежнюю товарища Сару, сотрудницу отдела печати питерской ВЧК… Она обнимает Яшу за шею, смеется.
Аверченко встаёт, в руках у него какие-то листки.
— Господа, господа!.. Вот послушайте, набросал тут кое-что…
Он начинает читать и все обращаются в слух.
— «С грохотом, стоном и визгом несется с теплого юга на холодный север огромная железная птица, дымящая и пыхтящая с натуги, несется, как бешеная, на север — вопреки инстинкту других птиц, которые на зиму глядя тянутся не с юга на север, а с севера на юг. И чрево той птицы, этой первой ласточки, — которая сделает весну, — набито битком разным русским людом, взор которого, как магнитная стрелка, обращён к северу, а на лице написана одна мысль, звучащая в такт лязгу колес: „Что там? Что там? Что там?“…
Там у них все! Жены, оторвавшиеся от мужей, мужья от жен, дети от родителей, там десятки лет свивавшиеся гнезда, там друзья, привязанности, дела и воспоминанья — там все что было так прочно налажено, так крепко сшито — и целый год, считай, никто не имел ни слуху, ни духу: „Что там, что там, что там?“…»1.
Аверченко читает отлично. С чувством, но одновременно и с какой-то почти неуловимой самоиронией. Его слушают. И только нетерпеливый Яша что-то шепчет на ухо лукаво улыбающейся даме у себя на коленях.
В шумной и веселой «Вене» никто не озирается по сторонам. И никто не обращает внимания на хорошо, но без вычурности одетую молодку в коротком полушубке и цветастом платке. Она решительно тащит за руку могучего сложения мастерового, правда, тоже во вполне приличном пальто с меховым воротником.
— Вот он, изменщик! — молодка оказывается рядом с Яшей. Аверченко останавливается, глядит спервав с недоумением, но затем начинает хохотать — потому что молодка в полушубке, не тратя время даром, удалым взмахом, точно заправский кулачный боец, отправляет визжащую даму с колен Яши Апфельберга в самый настоящий «нокаут», как сказали бы любители английского бокса.
Шум, крики, мастеровой пытается было остановить молодку, но та хватает со стола тарелку с недоеденным Яшей жарким, после чего со всего маху опускает нежный фарфор прямо на голову бывшему товарищу, а ныне — вполне себе господину Апфельбергу.
— Даша! — слабо пискнул означенный господин. — Дашенька, милая, я сейчас всё об…
Бац! — и об голову Яши разлетелся уже графинчик тонкого стекла.
— Я тебя, изменщик, давно уже заподозрила! Ишь, речи умные он со мной, видите ли, вести не может! «Ровня мне нужна», так, милок?! Ну, я тебе покажу ровню!..
— Даша! — вмешался наконец мастеровой. — Пошли отсюда, Даша!
— Благодарю за откровенность и высокое мнение о моих скромных способностях, — наклонил голову Маршалк. — Значит, вы не отрицаете, что розыск и разоблачение преступника — это своего рода искусство. И, как всякое искусство, требует от своих служителей призвания, если хотите, даже таланта.
Писатель Куприн только качал головой, глядя на происходящее. Тэффи аж вскочила на стул, чтобы лучше видеть. Саша Чёрный аплодировал.
— Целиком с этим согласен. И мы видим свою задачу в том, чтобы создать кадры действительно опытных и преданных Советской власти специалистов.
— Мы, казачки, изменщикам не спускаем! И спасибо скажи, что у меня скалки под рукой не нашлось!..
— Ну, знаете ли, пока что это лишь ваши мечты, иллюзии. А с кем прикажете работать сегодня? Да и в дальнейшем. Неужели вы всерьез полагаете, что можете создать кадры специалистов розыскного дела из, гм, извините за откровенность, полуграмотных мастеровых, матросов и красногвардейцев?
— Именно из них, — это Рогов сказал так убежденно, что Маршалк даже вздрогнул. — Из простых рабочих, красногвардейцев, солдат, из всех тех, кто кровно связан со своим народом.
Яше досталось изрядно, по виску стекала кровь. Его дама кое-как сумела подняться — Даша расквасила ей нос.
— Хотя дискуссия и полезна, — поднялся Розенталь, — но мне кажется, что мы несколько отвлеклись от основного вопроса. Я думаю, нам следует принять предложение Карла Петровича и выделить группу сотрудников, которой и поручим розыск злоумышленников, совершивших ограбление ризницы.
— Какой пассаж! — воскликнул Аверченко. — Дарья, уважаемая, прошу вас, остановитесь!.. Пожалейте этого бедолагу, он уже достаточно наказан!..
— Не вижу, кому это можно доверить, — нервно ходя по кабинету, отозвался Маршалк. — Или вы хотите, чтобы этим занялся лично я?
— Зачем же так, Карл Петрович, — мягко ответил Розенталь. — У вас и других забот немало. Людей подберу я, причем сегодня же. В отряде моряков, присланных нам в помощь Центробалтом, есть замечательные ребята, как, впрочем, и среди местных красногвардейцев. Вам останется лишь хорошенько проинструктировать их, ну и, естественно, при необходимости впредь давать нужные советы.
Мастеровой гневно фыркнул.
— Да, нелегкое бремя взваливаете вы на мои плечи, — поморщился Маршалк. — В няньку хотите меня превратить, Карл Гертович.
— А нечего было казачку обижать!
— Думаю, до этого не дойдет. Народ у нас в уголовно-розыскной милиции головастый. Сами по ходу дела поймут, что к чему.
— Верно! — поддержала его вдруг Тэффи. Резво, несмотря на свои сорок три года, спрыгнула со стула, подбежала к рабочему, схватила за рукав. — Казачек обижать нельзя! Милостивый государь, вы имеете честь знать эту нашу Брунгильду?
— Районные комиссариаты милиции поставлены в известность о краже и приметах похищенного? — спросил Рогов.
— Да, мы с Карлом Петровичем сделали это сразу же, как только стало известно о происшедшем, — ответил Розенталь. — На поиск воров нацелен весь личный состав.
— А ты на Мишу не заглядывайся! — отрубила Даша, презрительно пихнув Яшу на прощание. — Не по тебе он!.. Идём, Михайло!..
— Хорошо, — одобрил Рогов. — Да и в другие города разошлите специальный циркуляр.
— И это делается, Михаил Иванович.
Аверченко меж тем уже успокаивал мэтрдотеля и официантов.
— Прекрасно. — Рогов поправил очки и тоже встал. — Хочу еще раз подчеркнуть, — он взглянул на Маршалка, — что дело это имеет большую политическую важность. Наш долг найти и вернуть народу украденные у него сокровища. Я не оговорился: сокровища создал народ, и они по праву принадлежат ему, а не духовенству. В декрете Совета Народных Комиссаров «О свободе совести» четко и ясно сказано, что никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Все имущество их объявляется народным достоянием. И еще: не нужно быть оракулом, чтобы предсказать, какой шум поднимут завтра писаки из «Русских ведомостей», «Нового слова», «Раннего утра» и им подобных изданий вокруг этого происшествия. Они-то постараются обвинить в случившемся большевиков.
Рогов взглянул на часы:
— Всё в порядке, всё хорошо, убыток покроем!.. да, и принесите полотенец, не видите — голову рассекли человеку!..
— Ну, не буду больше вас задерживать. Всего хорошего. А я сейчас на заседание президиума Моссовета. Вопрос о краже из ризницы включен в повестку дня.
Простившись с гражданским комиссаром, Маршалк и Розенталь вышли на улицу. Уже совсем стемнело.
— Давай, Васильевич, в Знаменский, — садясь с Маршалком в поджидавший у подъезда автомобиль, сказал шоферу Розенталь.
Трое из уголовного розыска
— Эх, Михайло, что ж делать-то теперь мне… с чем пришла, с тем и ухожу… Да только и идти-то особо некуда. В Питере никого, в станице родня не примет…
Рогов как в воду глядел, предсказывая реакцию на кражу из ризницы различных буржуазных изданий. Утром следующего дня быстроногие мальчишки, сгибаясь под тяжестью полных сумок, шумели на площадях и главных улицах Москвы громче обычного. Москвичи давно привыкли к сообщениям о вооруженных налетах, грабежах и убийствах, которыми буржуазные газеты изо дня в день пичкали своих читателей, но то, что выкрикивали сегодня разносчики газет, не могло не насторожить даже самых равнодушных.
— Даша, постой… как так вообще вышло-то?
— Разгром патриаршей ризницы!
— Да вот так и вышло, Михайло. Заскучал он со мной-то. Я казачка простая, хитростям не обучена. Любить умею, с ухватом на нечистого выйду, хозяйство веду… а вот чтоб умные речи про стихи всякие… это не могу. А Яшке-то изменщику, видать, и впрямь это нужно было. Чтобы он умные слова б говорил, а барышни в рот глядели да восхищались. А я?.. что я… Баба простая да глупая…
— Россия лишилась своих древних сокровищ!
— Советы в смятении!
— Перестань, Даша, ну какая ты глупая! — Жадов не утерпел, взял Дашу за руку. — Ты Яшку любила, холила да лелеяла, выхаживала, пока он раненый валялся. Всё по чести сделала!
Да, это была настоящая сенсация. Газеты расхватывались и тут же, на улице, жадно читались. Многие читали вслух. Вокруг таких мгновенно возникали группки слушателей. И конечно, недостатка в комментариях прочитанного не было.
— А толку? — горько бросила Даша.
— Одну минуточку, господа, одну минуточку! — восклицал высокий и худой, слегка сгорбленный чиновник в форменной шинели почтового ведомства. — Сейчас, сейчас, ищу самое главное, — с лихорадочной поспешностью проглядывал он «Русские ведомости». — Ах, да, вот оно: «В советских кругах, прикосновенных к Кремлевскому управлению, разгром ризницы вызвал большое смятение». Вы понимаете — большое смятение! — повторил чиновник, подняв для большей убедительности большой палец.
— Какой же тут толк? — развёл руками Жадов. — Не грусти, не в чем тебе себя винить. Молодая, красивая, эх!..
— Может, из них же кто и причастен, прости меня, господи? — перекрестился стоявший рядом монах. — Раз бога не признают, супостаты, значит, и на господнее имущество могли польститься.
— Ну, молодая, ну, красивая, — Даша перестала всхлипывать и явно ожидала продолжения.
— Даже вполне такое может быть, — поддакнул толстяк в суконной поддевке. — Комиссаровым женкам украшения спонадобились. Ну и... — Оглянувшись, он увидел, что шедшие мимо рослый, плечистый матрос с деревянной коробкой маузера на боку и молодой парень, по виду из гимназистов, при его последних словах сбавили шаг.
— Вот что, — решительно сказал Жадов. — Никуда я тебя не отпущу. Я теперь на «Русском Дизеле» мастер, да ещё и в рабочем контроле состою, в профсоюзе. Идём, у меня остановишься. Дух переведёшь, осмотришься. Тогда и решишь, что делать. Может…
— ЧК! — шепнул толстяк и поспешил выбраться из толпы.
Заторопились в разные стороны и остальные.
— Ну и сволочи! — в сердцах сплюнул моряк, глядя в быстро удалявшиеся спины.
— Правильно вчера комиссар говорил, — сказал его спутник, — злорадствовать будет обыватель и всякая контра, большевиков во всем обвинят. Жаль, Корней, что ни тебя, ни Ивана на оперативном совещании не было.
— Так мы же с хлопцами банду Кольки Французова брали, — ускоряя шаг, пояснил матрос. — Вот тип, в четырнадцатом году его осудили за 15 убийств и 30 грабежей. Дали двадцать лет каторги. Керенский его пожалел, выпустил из тюрьмы, и он снова за старое взялся. Отстреливался, гад! Милиционера одного ранил. Ну, мы двоих его дружков положили, остальные сдались... А что, на оперативке интересно было?
— Да? — заглянула ему в глаза Даша.
— Маршалк рассказал о результатах осмотра колокольни, назвал приметы некоторых украденных вещей и велел захаживать в ювелирные магазины и мастерские, на рынках смотреть, расспрашивать швейцаров и другой персонал ресторанов и гостиниц.
— Ишь ты! — сказал матрос. — Все это мы и без него уже знаем. Потом что было?
— Может, и заметишь кого другого… не хуже Яши… — и он покраснел, словно мальчишка.
— Карл Гертович выступил. Огромной, говорит, политической важности задача перед всеми нами стоит. Преступники замахнулись на авторитет молодой Советской власти, в том числе нашей пролетарской милиции, в интересах и на радость внутренней контрреволюции и мировой буржуазии. Хотя и сам факт кражи нам никак нельзя не принимать во внимание, потому что уж очень большую ценность имеют, для народа те сокровища, в которые древние русские умельцы вложили, может, всю душу. Ну и высказал наш комиссар надежду, что преступников мы непременно разыщем.
— Ясен курс.
Даша отвернулась. И тоже кивнула, быстро-быстро, словно боясь, что он передумает.
— Комиссар сказал, что ты — Корней Орлов, Иван Нефедов и я освобождаемся от всяких других дел и перебрасываемся на розыск уворованного из ризницы. Ну и, поскольку ни тебя, ни Нефедова вчера при этом не было, поручил мне ввести вас в полный курс дела.
— Выходит, Александр Петрович Ковалев, вы у нас сегодня за начальство будете, — улыбнулся матрос.
…На свадьбу собрались все александровцы. Вся первая рота — навечно первая; все, кто остался в живых. Служба была в только что отремонтированной корпусной церкви; стояли изрядно поредевшие шеренги александровских кадет и отец Корнилий, совсем не по чину смахивая слезу, венчал молодых.
— Выходит, — в тон ему ответил товарищ.
Александр Ковалев, которого за молодость и застенчивую улыбку звали в уголовно-розыскной милиции не иначе как Сашей, с головой окунулся в водоворот бурного семнадцатого года. Коренной москвич, сын кадрового слесаря, он заканчивал гимназию, когда произошла Февральская революция. Вместе с товарищами отца — рабочими депо выбивал на Тверском из здания градоначальника юнкеров, был ранен — пришлось полежать в госпитале. Там он и увидел впервые комиссара Розенталя. Тот пришел навестить раненых, а заодно поискать охотников на службу в милицию. Оправившись от ран, Ковалев разыскал в 3-м Знаменском переулке дом, в котором размещалась уголовно-розыскная милиция, и с того дня накрепко связал с ней свою дальнейшую судьбу.
И над целым генерал-майором Константином Сергеевичем Аристовым венец держал вчерашний его ученик, Фёдор Солонов. А над Ириной Ивановной Шульц — её верная Матрёна, тоже проплакавшая всю церемонию.
Здесь он встретил Ивана Нефедова, работавшего до милиции помощником машиниста на Рязано-Уральской железной дороге. Тот был на несколько лет старше Александра. В декабре семнадцатого они сдружились с Корнеем Орловым, прибывшим в Москву из Петрограда, как он любил говорить, по личному указанию Владимира Ильича Ленина. В данном случае Орлов нисколько не преувеличивал. Узнав о разгуле бандитских шаек в Москве, Владимир Ильич попросил Центробалт помочь московской милиции навести в городе порядок. Балтийцы снарядили отряд моряков, который влился в Московский уголовный розыск...
Через несколько минут друзья скрылись за дверью широко известного в то время в Москве здания по 3-му Знаменскому переулку. Иван Нефедов уже был на месте.
Не по правилам, не по чинам — мальчишка с погонами поручика и вчерашняя кухарка; да только с ними пройдено столько, что и сказать нельзя.
— Вот что, друзья, запомните, какие вещи нам искать надо. — Ковалев развернул бумажку и начал читать: — Покров на гробницу царя Михаила Федоровича из красного бархата с восьмиконечным крестом. Кайма из зеленого бархата, расшитая жемчугом. Осыпанная бриллиантами ладаница. Мстиславово евангелие XII века. Евангелие 1648 года в золотом окладе весом более пуда, украшенное бриллиантами. Царский, времен Иоанна Грозного, золотой наперсный крест. Золотые сосуды, чаши, блюда. Изумруды величиной с голубиное яйцо, цейлонские сапфиры, много жемчуга. Еще не все подсчитано. Но уже наверняка можно сказать, что унесено несколько пудов ценностей.
— Как же они сумели все это вынести? — спросил Нефедов. — А что, часовой ничего не слышал?
Стоят и родители невесты — крестьяне деревни Глухово не дали разорить скромный «барский» дом наехавшим из города «революционным рабочим» (а в реальности — обычным погромщикам). Ивану Ивановичу Шульцу уже семьдесят четыре, матери, Марии Егоровне, пятьдесят восемь. Тоже плачут.
— Часовой-то стоял у входных дверей. А воры забрались с другой стороны, через окно второго яруса Филаретовой пристройки, которая выходит в закуток между царь-колоколом и столбом Бориса Годунова, — пояснил Ковалев. — Маршалк говорил, что, по всей вероятности, грабители несколько раз в ризницу поднимались, складывали добро в мешки, которые прятали потом в Кремлевской стене... Да, вспомнил еще: в ризнице найден солдатский погон пехотного полка, в котором служили амнистированные Керенским преступники. Так что и этими солдатами придется поинтересоваться.
— Понятно, — сказал Нефедов. — С чего начинать будем?
Отца поддерживают младшие братья Ирины Ивановны, Михаил и Дмитрий. У Дмитрия левая рука до сих пор на перевязи, у Михаила нет правой ноги ниже колена — оба брата воевали в деникинской дивизии.
— Комиссар вчера приказал утром к нему зайти, — ответил Ковалев. — Хочет кое-что посоветовать. Да и в дальнейшем, надо полагать, по этому делу нам придется с ним работать.
Комиссар Розенталь был на месте. Точнее, со вчерашнего вечера он никуда не выходил из своего кабинета. После оперативного совещания, которое они проводили вместе с начальником уголовно-розыскной милиции, Карл Гертович обзвонил все милицейские комиссариаты города, еще раз напомнил о необходимости уделить поискам воров самое серьезное внимание. Если на другом конце провода интересовались стоимостью похищенного, комиссар отвечал:
Стоят и Севка Воротников с молодой женой Ксенией, стоит Лев Бобровский, что смотрит на брачующихся с какой-то странной завистью. Стоят Лиза Корабельникова и Зина Рябчикова, держатся за руки и тоже, кажется, плачут.
— Я могу назвать баснословную сумму. Но и она будет ничтожно мала, если учесть, что эти сокровища — сама история русского народа, история его культуры, искусства. Согласитесь, что мы должны придерживаться именно этой, а не какой-либо иной точки зрения.
Отец Корнилий вершит службу.
В дверь постучали. Увидев сотрудников уголовно-розыскной милиции, Розенталь пошел им навстречу:
— Вот теперь все в сборе. Располагайтесь. — Выждав, пока ребята расселись вокруг стола, комиссар сел сам и заговорил: — Зачем я пригласил вас, Ковалев, надеюсь, уже сказал. Посему повторяться не буду. Скажу только, что задача, которую нам предстоит решить, не из легких. Потрудиться придется изрядно. Возможны срывы, неудачи. Короче, запаситесь терпением, если хотите, мужеством, чтобы не растеряться, не спасовать. Поиск воров начат. Но не обольщайтесь этим. Ваша задача — установить их и задержать. Мы уже поручили сотрудникам регистрационного бюро Бояру и Саушкину подумать, как и чем они вам могут помочь. А почему вы скривились, Нефедов?
— Карл Гертович, — встал Иван, — разве вы не знаете, что Бояр и Саушкин служили в бюро и при царе?
— Как я посмотрю, вы готовы всех, кто находился на службе в царское время, незамедлительно зачислить в разряд врагов революции, — улыбнулся Розенталь. — Так нельзя. Если человек приходит к нам с открытой душой, его надо принять, дать ему возможность послужить революции своими знаниями, годами накопленным опытом. Специалисты нам очень нужны. Тем более если они, вроде Бояра и Саушкина, преданы своему делу и честно трудятся. — Комиссар посмотрел на Нефедова, затем на Ковалева. Спросил: — В феврале семнадцатого оба были в Москве?
— Имаши ли, Константин, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию, Ирину, юже зде пред тобою видиши?
— В Москве.
— Тогда должны знать, что в то время всех преступников по приказу Керенского выпустили из тюрем.
— Имам, честный отче, — отвечает Две Мишени.
— Помним.
— Так вот все эти уголовники первым делом бросились к сыскным отделениям, чтобы уничтожить свои фотоснимки и регистрационные карточки. Сыщики и охрана разбежались. А Иван Егорович Бояр и еще несколько сотрудников остались. Бояр рисковал жизнью, но спас архив. Он поступил так потому, что сознавал свой долг перед народом. И мы благодарны ему. С помощью сохранившихся документов наши товарищи уже разыскали и обезвредили много опасных преступников. — Розенталь прошелся но кабинету. Помолчав, как бы собираясь с мыслями, сказал: — Этот человек обладает феноменальной зрительной памятью. Даже через несколько лет он может узнать человека, которого видел в жизни один-единственный раз. И у его коллеги Владимира Матвеевича Саушкина такая же исключительная способность запоминать лица, фамилии и даты. Эти-то люди и помогут вам. Завтра утром вы к ним зайдите. Но искать похищенное надо и в ювелирных магазинах, и в разных, как вы говорите, злачных местах.
— Не обещался ли еси иной невесте?
— Скопом ходить не к чему, — заметил Нефедов. — Давайте распределимся, кто куда. Я — на Петровку, в магазин «Мюр и Мерилиз». У меня там есть кое-что на примете. Потом загляну в галерею Лемерсье на аукцион художественных вещей.
— Не обещахся, честный отче.
— А ты, Корней? — спросил Ковалев. — В Верхних торговых рядах бывал?
— Это те, что на Красной площади? Раза два мимо проходил, но туда же заглядывал.
— Имаши ли ты, Ирина, произволение благое и непринужденное, и твердую мысль, пояти себе в мужа сего Константина, егоже пред тобою зде видиши?
— А не мешало бы, — посоветовал Нефедов. — Только одних магазинов там более тысячи.
— Сразу же иди на второй этаж, — сказал Ковалев. — Там ювелирные магазины Вишнякова, Шера, Глазунова, Самошина и других. А на третьем — больше ювелирные мастерские. Ну а я загляну в гостиницы, рестораны и кафе. В кафе «Бристоль» на Неглинной каких-то подозрительных типов видели — деньгами сорили направо и налево. Да и в «Бон-Вилле» на Тверской побывать надо.
— Имам, честный отче, — твёрдо звучит голос Ирины Ивановны.
— Не обещалася ли еси иному мужу?
Жемчуг из ризницы
В тот самый момент, когда трое сотрудников уголовно-розыскной милиции разошлись по городу в поисках следов злоумышленников, обворовавших ризницу, мистер Джон Брэдли еще нежился в постели.
Федору кажется, что чуть-чуть дрогнул голос невесты:
Подданный английской короны поселился в России задолго до первой империалистической войны. Его ни на минуту не покидала мечта о возможности разбогатеть, вернуться на родину солидным, состоятельным дельцом. И Джон ухищрялся совмещать свои занятия в конторе английской фирмы с поисками постоянно мерещившихся ему сокровищ.
— Не обещахся, честный отче.
— Благослови, Владыко! — гудит низким басом диакон.
Молодого англичанина нередко можно было видеть в ювелирных магазинах, а по вечерам — в третьеразрядных кафе и ресторанах. Их владельцы хорошо знали этого иностранца и нередко сбывали ему кое-какие безделушки из благородных металлов. Конечно, Джону не хуже самих продавцов было известно, какими путями приплыли к ним эти вещички. Но он не относился к числу щепетильных людей. Иногда Брэдли сам производил такие покупки у всяких подозрительных субъектов. Это обходилось ему значительно дешевле. Вот почему он старался не упустить случая, чтобы обойтись без посредничества перекупщиков. Со временем Джон мог поздравить себя с тем, что его капитал составил уже довольно-таки кругленькую сумму. Но власть в России захватили Советы, и Джон впервые за последние годы растерялся. Сотрудники милиции не скупились на облавы, а мистер Брэдли был не только предприимчивым, но и весьма осторожным человеком. Попасть в облаву вместе с завсегдатаями какого-нибудь сомнительного заведения и объясняться потом, как и почему он оказался в этом злачном месте, никак не входило в его расчеты. Все чаще и чаще появлялось желание навсегда проститься со страной, погубившей его мечту.
— Благословено Царство Отца и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков!..
Вчера вечером это желание приняло форму четко выраженного решения. Именно вчера Брэдли стало известно, что большевики обязали всех лиц, имеющих золото в слитках, пластинках, а также в другом виде, сдавать его в Госбанк и оттуда уже брать для переработки в изделия. Разве можно предугадать, что заблагорассудится Советам завтра? Как бы не лишиться всего, что он накопил за годы пребывания в России! Пугало еще и то, что отъезд его соотечественников из Москвы на родину, начавшийся еще в ноябре прошлого года, близился к завершению. Как бы, чего доброго, не остаться одному в этой большевистской России! Решено, он сегодня же начнет оформлять документы на выезд.
— Аминь! — возглашает хор.
Спустив ноги на пол и сунув их в мягкие комнатные туфли, Джон позвонил. Ровно через минуту в дверях вырос половой с бокалом горячей воды на подносе и пачкой свежих газет.
— Доброе утро, сударь, — приветствовал он Брэдли. — Как вам спалось?
Фёдор Солонов держит венец и очень хочет думать, что всё уже кончилось. И что всё ещё только начинается.
— Благодарю, Петр, — ответил англичанин, подходя к туалетному столику. — Насыпав в чашку мыльного порошка и взбивая кисточкой пену, англичанин спросил: — Что сегодня интересного в газетах, Петр?
— Есть новости, сударь, — проговорил половой.
— Надеюсь, Петр, более интересные, чем вчера?
— Ты, Юля, с ума сошла.
— С вашего позволения, сударь, газеты сообщают о разгроме патриаршей ризницы в Кремле. Воры унесли сокровищ на несколько миллионов рублей.
— Ты, наверное, что-то напутал, Петр, — сказал Джон, чувствуя, как под толстым слоем мыльной пены его лицо бледнеет. — Обыкновенные воры и — на несколько миллионов?
— Точно сошла.
— Да, сударь. Начаты их поиски. Извольте сами взглянуть. — И половой протянул Джону газету. Тот быстро пробежал сообщение и уставился остановившимся взглядом в окно.
О богатствах патриаршей ризницы Джон читал еще на родине, готовясь к поездке в Россию. Слышал он и о безуспешных попытках американцев приобрести некоторые хранившиеся там драгоценности. И вот теперь сокровища находятся у людей, с которыми он, Джон, несомненно найдет общий язык, как не раз находил в прошлом. Надо лишь поскорее разыскать их. И обойтись без посредников. Те, кто завладел богатствами ризницы, конечно же не знают их подлинной цены. К тому же эти люди будут стремиться поскорее избавиться от них, и он сможет приобрести все за бесценок.
— Абсолютно точно.
Джон вскочил со стула, так и не приступив к бритью, чем немало удивил полового. Через какие-то считанные минуты он уже шел по улице, на ходу застегивая пуговицы пальто.
Стас, Паша и Михаил сказали это почти в унисон.
Мистер Брэдли торопился. Судя по сообщениям газет, сокровища были похищены за несколько дней до того, как это обнаружили. Конечно, какую-то часть воры сумели сбыть, но лишь небольшую. Ведь кражу могли обнаружить и на следующий день. Попробуй-ка сунься к кому-нибудь с предложением большой партии драгоценностей! Джон мог заключить любое пари, что до поры до времени сокровища будут находиться в надежном месте. Если ему удастся узнать, кто сбыл хотя бы что-то из похищенного...
— А что ещё делать? Вы большие, взрослые — делать-то что?
Англичанин надеялся, что ему поможет в этом кто-либо из владельцев ювелирных магазинов, и прежде всего Глазунов. Они были давними знакомыми. Джон не раз приобретал у этого ювелира золотые вещицы отнюдь не с витрины. Конечно, рассчитывать на то, что Глазунов вложит в его руки ключ от сокровищ ризницы, не приходилось. Но Джон найдет его и сам. Пусть только владелец магазина предложит ему что-либо с этой нашумевшей кражи.
Вот и Верхние торговые ряды. Брэдли взбежал на второй этаж. Но почему вдруг на дверях магазина Глазунова замок? Что случилось? Стараясь не выдать своего беспокойства, Джон зашел в соседний магазин и, приподняв соболью шапку, вежливо осведомился у его хозяина, господина Шера, о причинах этого доселе небывалого явления. Прежде чем удовлетворить любопытство гостя, который был и его постоянным покупателем, ювелир покосился на входную дверь и, понизив голос до шепота, проговорил:
Стас почесал затылок, Михаил вздохнул. Паша барабанил пальцами по столешнице.
— Вы немножечко опоздали, мистер Брэдли. Я вам сочувствую.
— Только осторожнее.
— Что же случилось, господин Шер? Где я могу увидеть господина Глазунова?
— Вы спрашиваете меня, что случилось? Я скажу вам, что то же самое могло случиться и со мной. И если вы так хотите видеть господина Глазунова, то вы сможете найти его в Знаменском переулке. Он уже там. Но лично я не пожелал бы иметь дело с уголовной милицией.
— Мы тебя прикроем.
— Господин Глазунов арестован?
— Я вам этого не говорил. Просто пришел утром матрос из милиции, увидел в магазине жемчуг и пригласил господина Глазунова составить ему компанию по пути в Знаменский переулок. Вас это устраивает?
— Не только у Никанорова огнестрел сыщется.
— Позвольте, но жемчуг бывал в продаже и раньше! И в вашем, и в других магазинах.
Конечно, Юлька ужасно трусила. Но, с другой стороны, что ещё можно сделать?
— Не нужно путать меня в эту нехорошую историю, — сказал ювелир. — Я никогда не покупал жемчуг, который мог быть в патриаршей ризнице.
— Значит, господин Глазунов...
Две копейки послушно провалились в щель телефона-автомата.
— О, бога ради! Я ничего не знаю. Лучше спросите об этом его самого. Но не надо быть пророком, чтобы догадаться: если твоей персоной заинтересовалась уголовная милиция, то...
Джон понял, что никто здесь не поможет ему. Верхние торговые ряды уже находились в поле зрения уголовного розыска. Надо было попытать счастья где-то в ином месте.
— Дядя Серёжа? Вы меня искали?
Эксперты подтвердили, что обнаруженные в магазине Глазунова 105 золотников жемчуга похищены из патриаршей ризницы. Оставалось установить, каким образом оказался он в Верхних торговых рядах.
По распоряжению Рогова материалы на ювелира Глазунова были переданы в следственную комиссию. Там они попали к следователю Лейсту.
— Юля?!
Сын известного в то время московского профессора, Лейст занимался адвокатской практикой еще до революции. Предложение новой власти поступить на службу он принял без энтузиазма. Как и многие представители старой интеллигенции, считал, что дни Советов сочтены. Свое согласие сотрудничать с большевиками оправдывал безвыходностью создавшегося положения: надо было как-то продержаться, выжить.
— К тому же, — доверительно говорил Лейст друзьям, — на этом поприще я имею возможность помогать ближним.
— Это я, да. Вы меня искали? Зачем?
В глубине души Лейст надеялся, что расследование кражи из ризницы не только затянется, но и вообще зайдет в тупик. Это даст определенным органам печати вдоволь пищи для яростных нападок на Советы. В конце концов кампанию в печати можно повести так, что еще больше будут затронуты религиозные чувства верующих. А потом... Конечно, все эти далеко идущие прогнозы Лейст держал при себе.
— Юля, ты где?
Ювелира Глазунова Лейст знал давно. Два или три раза тот прибегал к услугам адвоката и благодаря его усердию выигрывал судебные процессы. Допрос Глазунова напоминал беседу двух давно не встречавшихся приятелей, которым было что сообщить друг другу. Лейст записал установочные данные ювелира и его ответ, из которого явствовало, что обнаруженный у него жемчуг приобретен по случаю за 6500 рублей у совершенно незнакомого ему, Глазунову, человека.
— На улице. Я из автомата звоню.
Лейст уже собирался дать ювелиру протокол допроса для ознакомления и подписи, как в комнату вошел Розенталь. Чтобы опередить вопросы комиссара и навязать ему свое мнение, следователь взял протокол и безразличным тоном заговорил:
— Юля, нам надо поговорить.
— Обычное дело, Карл Гертович. Владелец магазина купил жемчуг у неизвестного ему лица. Опираясь на свой многолетний опыт работы в юстиции, смею вас заверить, что так поступают все без исключения ювелиры.
Розенталь взял протокол, внимательно прочитал и положил на стол. Затем чиркнул зажигалкой, раскурил трубку, в упор посмотрел на Глазунова.
— Так я и звоню. Давайте говорить, дядя Серёжа. Просто я знаю, чем вы заняты были. И куда пропадали. Потому что я там тоже побывала.
— Скажите, гражданин Глазунов, как вы расцениваете совершенную в Кремле кражу? — спросил Розенталь.
Тишина в трубке.
— Думаю, что кража есть кража, если так вам будет угодно.
— Дядя Серёжа?..
— Нет, далеко не так. Краже из патриаршей ризницы мы придаем особое, политическое значение. С этих позиций, — продолжал Розенталь, — мы подходим к каждому, кто не только лично участвовал в преступлении, но и в какой-то мере оказался причастным к нему или пожелал скрыть от следствия известные ему по данному делу факты.
— Клянусь, я не знаю воров! — воскликнул ювелир.
— Охотно вам верю, — спокойно продолжал комиссар. — Я даже допускаю мысль о том, что вы не знали, откуда этот жемчуг.
— Истинный бог, — перекрестился Глазунов, — не знал-с.
— Так ты всё знаешь?
— Быть абсолютно в этом уверенным вы могли лишь в том случае, если бы покупали его у хорошо известного вам лица, Ведь это так?
— Да-с, именно так.
— Всё знаю. И ещё много чего.
— Назовите его.
Глазунов вдруг понял, что проговорился. Он испуганно заморгал глазами, с мольбой взглянул на Лейста. Но тот не мог прийти ему на помощь. Следователь отлично понимал, что они проиграли. Дальнейшим запирательством Глазунов мог лишь усугубить свою вину, да и его подвести под удар.
— Например?
Как бы прочитав мысли следователя, комиссар сказал:
— Не по телефону, — очень взросло сказала Юлька и Стас яростно закивал.
— Поторопитесь с ответом, гражданин Глазунов. Не вынуждайте нас думать, что вы пытаетесь скрыть человека, замешанного в опасном преступлении.
— Нет, нет! Он не вор. Это вполне порядочный человек. Вы правы — я его очень хорошо знаю. Антиквар Белов. Его торговля на Арбате. Мы часто оказываем друг другу различные услуги. Откуда у него появился этот жемчуг, я не интересовался. Но поймите, не мог же такой человек...
— Я за тобой приеду! Куда?..
— Хорошо. Занесите эти показания в протокол, — сказал комиссар следователю, выходя из комнаты.
Возвратившись к себе, Розенталь тут же вызвал Александра Ковалева.
Юлька назвала адрес.
— Антикварный магазин Белова знаете? — спросил он.
— Тот, что на Арбате?
Теперь оставалось только ждать.
— Он самый. Выпиши повестку и отправляйся туда. Нам срочно нужен Белов.
Когда Ковалев вышел, Розенталь сел к столу, задумался. Лейст — опытный юрист. Но почему так формально допросил он Глазунова? Что это, случайность? А может, какая-то заинтересованность в том, чтобы расследование не сдвинулось с места, было признано бесперспективным? Комиссар не принадлежал к числу людей, страдающих излишней подозрительностью, но поведение Лейста его настораживало.
1Автор позволил себе чуть-чуть подредактировать, изменив лишь время с будущего на настоящее, известнейший рассказ Аркадия Аверченко «Возвращение».
Открылась дверь, в комнату вошел Рогов.
— Ты только полюбуйся, до какой низости способны дойти эти борзописцы! — потрясая зажатыми в руке газетами, с возмущением проговорил он. — Продажные писаки из «Русских ведомостей», «Раннего утра» и иже с ними перепевают на все лады кражу из ризницы, не скупясь при этом на всякого рода грязные измышления. А о том, что Моссовет еще вчера, 13 февраля, то есть немедленно после того, как стало известно о краже, принял специальное решение, — ни единого слова!
— К сожалению, и я не успел с ним ознакомиться, — сказал Розенталь. — Ты был на заседании?
— Был. Постановили принять все необходимые меры к розыску похищенного из патриаршей ризницы, не останавливаясь перед крупными расходами, исчисляемыми в сотни тысяч. Назначить премию за указание местонахождения похищенного и виновников кражи. Наконец, предложить комиссии по расследованию кражи представить доклад о мерах, которые она считает необходимым принять к розыску похищенного, поставив доклад вторым пунктом повестки дня заседания президиума 14 февраля, то есть сегодня.
— Члены комиссии уже знают об этом решении? — спросил Розенталь.
Заключение 2
— Знают. Я утром звонил Маршалку и Лейсту. Ну а Малиновский как председатель комиссии по Охране памятников искусства и старины Моссовета присутствовал на заседании президиума и сегодня будет докладывать там свои предложения по этому вопросу.
…Дядя Серёжа не подвёл. Прикатил быстро, в своём «москвиче-408», распахнул дверцу.
Постучав, вошел Лейст.
— Садись. Поедем. Где твои… гм… опекуны?
— Вы просили занести протокол допроса Глазунова. — Он протянул Розенталю исписанные листки бумаги.
— Ну и прекрасно, — сказал Розенталь. — Я думаю, Михаил Иванович, — обратился он к Рогову, — Глазунова следует освободить. Каких-либо оснований подозревать в скупке заведомо краденного у нас нет.
— Ушли, — неопределённо ответила Юлька. И сразу же взяла быка за рога: — Дядя Серёжа, я знаю, у вас тут машина стоит. Отвезите меня туда, и я вас смогу провести и обратно вернуть. И притом «там» никакой машины мне не потребуется. И обратно нас не вынесет, если мы не захотим.
— Согласен, — кивнул Рогов и обратился к Лейсту: — Сделайте это немедленно.
— Слушаюсь! — щелкнул тот каблуками.
— И еще, — взглянул на него Розенталь. — Как только доставят Белова, вы сразу же его допросите. И помните, что ссылка на покупку жемчуга у неизвестных лиц — уловка. Белов тоже не из тех, кто скупает ценности у первого встречного.
— Вы, безусловно, правы. Мне можно идти?
— Да, пожалуйста.
Сам Никаноров выглядел плохо, так, словно не спал несколько ночей. Щеки и подбородок заросли щетиной, глаза красные.
Лейст не успел подойти к двери, как та отворилась и на пороге выросла фигура Ивана Нефедова. Увидев в комнате сразу двух комиссаров, он растерялся, переводя взгляд с одного на другого.
— Что у тебя, товарищ Нефедов? — вывел его из затруднения Розенталь.
— Я могу провести туда кого угодно. И вернуть оттуда в ту же секунду, что здесь была.
— В магазине фирмы «Мюр и Мерилиз», что на Петровке, обнаружено около ста золотников жемчуга. — С этими словами Нефедов положил на стол сверток. — Протокол оформили с участием понятых. Коммерсант Мухин находится в коридоре.
— Веди его сюда, — распорядился Розенталь.
— Врёшь, — прохрипел Никаноров.
Нефедов ввел в комнату средних лет мужчину в подбитой лисьим мехом бекеше. Сняв шапку, тот обвел присутствующих настороженным взглядом слегка прищуренных глаз.
— Не вру, — обиделась Юлька. — Поедемте, я всё покажу!
— Здравствуйте. За что меня взяли? — спросил он.
Розенталь молча смотрел на стоявшего перед ним человека в бекеше. Спрашивает, за что взяли. В самом деле не знает или решил прикинуться?
Никаноров зло поглядел на неё и с хрустом врубил первую скорость.
— Садитесь, — сказал он, указывая глазами на стул. — Для начала давайте познакомимся. Розенталь Карл Гертович. Комиссар уголовно-розыскной милиции. Это — мои коллеги. Назовите себя, род занятий, место жительства. — Записав ответы, комиссар продолжал: — А пригласили мы вас к себе, Карп Григорьевич, чтобы вы помогли нам в одном очень серьезном деле. Для этого вы должны быть с нами откровенны.
— Спрашивайте. Ничего не утаю.
— Да, и я знаю, что в 1915-ом вас побили, — выпустила Юлька парфянскую стрелу. — Белые Питер взяли. Царь вернулся.
То, что сообщил коммерсант, не обнадеживало. По его словам, на прошлой неделе к нему в магазин пришла молодая высокая смуглая женщина. Над верхней губой слева небольшая родинка. Одета в дубленый полушубок. За руку держала мальчугана лет пяти-шести.
Дядя Сережа дёрнулся, как от удара.
Со слезами на глазах рассказала довольно печальную историю. Живет где-то на Урале. Приехала в Москву к тяжело больному мужу. В живых не застала. Без нее похоронили. Денег — ни копейки, а путь предстоит дальний. В больнице ей отдали документы мужа и немного жемчуга. Видно, в подарок хотел домой привезти. Запросила за него сравнительно недорого. Пожалел ее, уплатил за сто золотников пять тысяч рублей. На том и расстались. О краже в Кремле ничего тогда не знал. Так что никакого подозрения насчет жемчуга не возникало.
— Мы ешё всё поправим, — прошипел он. — Мы, истинные коммунисты!..
Создавалось впечатление, что Мухин говорит правду. Иван Нефедов и Корней Орлов, выписав адреса больниц, ринулись по городу в поисках той из них, где выдали неизвестной женщине принадлежавший покойному мужу жемчуг. В Знаменском переулке оба появились лишь к вечеру — усталые, голодные и злые. В какую больницу ни обращались, всюду слышали один ответ: «Нет, у нас такого не было».
Крутанул руль, вдавил педаль газа.
— Вот чертова баба! — ругался Корней. — Не иначе, из той шайки, которую мы ищем!
И, разумеется, не заметил, как следом за ним двинулась «волга» профессора — ключи он оставлял своим ученикам.
К такому мнению пришли и руководители уголовно-розыскной милиции. Циркуляр с подробным описанием примет женщины, продавшей в Москве жемчуг, был разослан во многие города.
…Поехали. Тоже за город, но не по Приморскому шоссе, а к Ладожскому озеру.
В отличие от Глазунова, пытавшегося поначалу скрыть от следствия источник приобретения жемчуга, антиквар Белов на первом же допросе заявил, что человек, у которого он совершил покупку, хорошо известен не только ему, но и многим владельцам ювелирных магазинов.
— А далеко нам? — забеспокоилась Юлька. — Я ж вернуться должна вовремя!..
— Фамилией не интересовался, а зовут Соломоном Ароновичем, — сказал Белов, — Мелкий коммерсант. Постоянно в кофейной Филиппова околачивается. Там его и найдете.
— Не волнуйся, вернёшься, — сквозь зубы пообещал Никаноров.
Антиквар оказался прав. При обыске у Соломона Ароновича нашли три фиктивных паспорта и двадцать золотых монет царской чеканки. Задержанный и не собирался отрицать факта продажи Белову жемчуга, утверждая при этом, что купил его у Петра Александровича в кафе «Централь».
Однако выяснить необходимые данные о личности таинственного Петра Александровича так и не удалось. Расследование зашло в тупик.
И в самом деле, ехали относительно недолго, всего лишь до Всеволожска, там дядя Сережа свернул с шоссе и запетлял по окраинным улочкам, остановился возле совершенно неприметного домика в три окна.
Не прекращал розыска и Джон Брэдли. Из Верхних торговых рядов он направился в редакцию газеты «Утро России». Там работал его новый знакомый Семен Пищиков, репортер раздела уголовной и судебной хроники. Его статейки появлялись в газете за подписью Семиона Бравого. Ни одно происшествие в городе не проходило мимо внимания Пищикова. Джон познакомился с ним случайно. В поисках какой-либо вещицы из благородного металла он забрел как-то в трактир Пурышева на углу Ленивки и Лебяжьего переулка. За одним столом с ним оказался бойкий, неопределенного возраста человек в сильно измятом поношенном костюме и в засаленном галстуке. Он поминутно вскакивал, присаживался то к одному, то к другому столику, о чем-то шептался с посетителями и снова возвращался доедать свой обед. Вскоре выяснилось, что у него не хватает какой-то мелочи, чтобы уплатить за обед.
— Сюда.
Джон решил тогда, что вовсе не плохо иметь в числе знакомых этого, как он безошибочно определил, разбитного газетчика. Не говоря ни слова, он достал из портмоне недостающую для расчета сумму и протянул незнакомцу.
— А вас, дядя Сережа, ка-гэ-бэ искало, — не без злорадства сообщила Юлька.
— О, я весьма благодарен вам! — воскликнул тот. — Представляете, как торопился, что не заглянул в кошелек. Такая неприятность. Я вижу, вы не москвич. Даже иностранец, хотя и в совершенстве владеете русским. Где вы остановились? Я сегодня же, в крайнем случае завтра с благодарностью занесу вам долг. Всегда буду счастлив оказать вам услугу. Вот моя визитная карточка.
— Знаю, — буркнул тот. — Ну, заходи, чего встала? Показывай, уж раз напросилась!..
Конечно, Джон вовсе не рассчитывал на то, что когда-либо сможет получить долг. Но визитную карточку Семена Яковлевича Пищикова взял.
И тут Юлька вдруг подумала, что, раз Никаноров показывает ей самое своё драгоценное, свою собственную машину, значит, он уверен, что она, Юлька, никому ничего о ней не расскажет.
И вот теперь Брэдли решил, что именно Пищиков сможет помочь ему. Репортер заканчивал очередной репортаж с места происшествия, когда увидел англичанина. Первым желанием Пищикова было немедленно улизнуть. Но незваный гость его заметил и, приветливо улыбаясь, протягивал руку: