«Мне бы самого себя в порядок привести, – подумал он. – Если уговорю ее до конца жизни убираться только у меня, может, тогда у меня будет шанс на счастье». Но с чего бы это ей будет интересно?

Он хлопнул дверью машины и направился к вагону, как раз когда оттуда вышел Томми Элефанти с руками в карманах. Катоха знал, что Элефанти засек его еще во время первого объезда.

– Что тебя привело в мой док, Катоха? – спросил Элефанти.

– Одиночество.

– Твое или мое?

– Ты-то не жалуйся, Томми. Ты хотя бы богатый.

Элефанти рассмеялся.

– Я прямо растрогался, Катох.

Пришла очередь Катохи рассмеяться.

К двери, где стоял Элефанти, – двери обычного размера, врезанной в стену железнодорожного вагона, – вели три самодельные ступени. Элефанти присел на верхней, над Катохой. Тот заметил, как Элефанти аккуратно прикрыл за собой дверь. Очевидно, решил Катоха, внутрь его не пригласят.

Элефанти словно прочел эту мысль.

– У меня там «феррари». – Он кивнул на дверь за спиной. – Показываю только ближайшим друзьям.

– Как она туда попала?

– Молитвы. И страховка. Хорошему католику больше ничего не нужно.

Катоха улыбнулся. Ему всегда нравился Томми Элефанти. Томми пошел в отца – только еще и разговаривал. Хоть старый Гвидо и помалкивал, в нем чувствовались хмурая доброта, честность и чувство юмора, которые Катоха, вопреки себе, ценил высоко. Теперь оба – коп внизу, гангстер наверху – смотрели на гавань, глядя, как чайки скользят над водой к статуе Свободы, сияющей в сумеречной дали.

– Двадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз примостил свой зад на этой ступеньке, – сказал Катоха.

– Я не знал, что ты вообще здесь сидел.

– В былые деньки я частенько беседовал с твоим отцом.

– Еще что придумаешь?

– Он даже пару раз превысил свой лимит на шесть слов в день. Я никогда не рассказывал историю о том, как мы с ним познакомились?

– Если такая история и есть, – сказал Элефанти, – то существует только твоя версия.

– Я шесть лет ходил в патруле, и вот наконец мне доверили мою первую машину. – Катоха усмехнулся. – Должно быть, году эдак в сорок восьмом. Пришла наводка, что старина Гвидо Элефанти, наш местный контрабандист, только что вышел из тюрьмы и уже принимает в своем вагоне поставку сигарет. В такую-то ночь, в такое-то время. Сам знаешь порядок: закупаешься сигаретами задешево в Северной Каролине. Снимаешь ярлыки. Клеишь новые. Продаешь с пятидесятипроцентной надбавкой.

– Вот, значит, как оно делается?

Катоха не обратил внимания и продолжил:

– Сюда послали отряд, чтобы прикрыть его лавочку. Видимо, надоел он им. А может, кого-то не подмазал. Как бы то ни было, нам дали три машины и сержанта. Время, должно быть, три-четыре утра. Влетели мы сюда с шашками наголо – сирены сверкают, шум стоит, все как положено. Я тогда был молодой и бестолковый. Весь из себя. После войны еще оставался порох в пороховницах. Машину опять же выдали. С «вишенкой», как она тогда называлась. В общем, я был горячий.

Вышибли мы дверь – и ничего. Темно. Гвидо, очевидно, у себя дома, десятый сон видит. Ну мы и ушли. Сперва отъехали две другие машины. Я уходил последним.

В те дни мы часто работали в одиночку. Вот я сажусь к себе в машину и тут вижу, как из дока выбегает парень. Не знаю, где он прятался. Даже не знаю, чего он побежал, но я решил, что явно от меня. И вот завожу патрульную машину, чтобы его поймать, но черт тебя дери – не заводится. Без шуток. Этому учат первым делом: «Не глуши мотор». И вот я, новичок, попал. Поэтому не сообщил по рации двум другим машинам, что у нас беглец. Взамен рванул за ним сам пешим ходом.

Он не тормозил, но и я тогда был молодой. Почти нагнал его у Ван Марл и Линдер, но тут у него вдруг открылось второе дыхание, он дернул и оторвался на несколько метров. На углу Слэг и Ван Марл я уже подбирался к нему. Тут посреди перекрестка этот говнюк оборачивается и достает пушку. Ни с того ни с сего. Берет меня на мушку.

И тут откуда ни возьмись грузовик – мчит на шестидесяти километрах. Бум – размазал его по перекрестку. Убил на месте.

Водитель сказал: «Я никого не видел. Никого».

И правда. Темно было. Парень выскочил на перекресток из ниоткуда. Водитель никак не мог его увидеть. Несчастный случай. И все так быстро.

Водитель без конца извинялся. Я сказал, что все в порядке. Да что там, я был ему благодарен. Короче, побежал к полицейскому телефону за углом, чтобы вызвать подмогу. Когда вернулся, грузовика уже след простыл. Нам оставалось только отскрести парня с земли и позвонить в морг.

Ну, где-то через полгода меня снова шлют сюда, говорят, прижали этого Гвидо за перевозку каких-то тракторов или чего-то похожего. Ну я снова несусь сюда, на этот раз один. Но вместо тракторов вижу здоровый экскаватор – вон там, где теперь твой склад. Эта махина роет землю, а за рулем в ней кто-то сидит. С одной здоровой рукой и одной здоровой ногой. Подхожу я поближе, заглядываю в кабину. А это тот самый водитель грузовика.

Я ему: «Да ты же тот самый водитель!»

Он даже бровью не повел. Сказал: «Я никого не видел. Если бы ты не заглушил мотор, ничего бы не случилось».

Катоха посмеялся.

– Кажется, это одна из двух-трех фраз, что Гвидо сказал мне за всю жизнь.

Элефанти пытался подавить улыбку, но ничего не смог с собой поделать.

– Мало святых начинают с хорошего, но все им заканчивают.

– Хочешь сказать, он был святым?

– Куда там. Но он никого не забывал. И был преданным. Святые – они же преданные?

– К слову о святых, – сказал Катоха. Показал на церковь Пяти Концов. – Знаешь там кого-нибудь?

– Вижу время от времени. Хорошие люди. Никого не трогают.

– Припоминаю, пару лет назад в этой гавани погибла женщина оттуда.

– Хорошая женщина. Решила искупаться. Впрочем, вполне могу ее понять.

– Это случилось уже после того, как меня перевели в «один-ноль-три» в Квинсе, – сказал Катоха.

– Я так и не слышал, чем кончилось это кино, – сказал Элефанти.

– Да плохо кончилось.

– Это почему же?

Катоха недолго помолчал.

– Через три месяца я выхожу на пенсию, Томми. Отстану наконец от тебя.

– И я тоже.

– Как это?

– Неважно. Тоже уйду к этому времени. Раньше, если получится. Продаю это местечко.

– У тебя проблемы?

– Нет. Ухожу на пенсию.

Эту новость Катоха переваривал долгую минуту. Оглянулся на Элефанти через плечо. Подмывало спросить: «С какой работы уходишь?» Он то и дело слышал, как преступники объявляют о том, что уходят. Но Элефанти был другим. Контрабандист, да. Умелый, да. Но скверный преступник? В этом Катоха уже сомневался. Элефанти суров, умен, непредсказуем. Никогда не перевозил одно и то же дважды за короткий срок. Вроде бы никогда не жадничал. Никогда не перевозил наркотики. Чтобы замести следы, держал склад и принимал обычные поставки. Подмазывал копов, как и все, но только ради выживания и – не мог не признать Катоха – приличным образом. Он умел учуять молодого голодного копа, а мог распознать и чистого. Никогда не подставлял копов и не давил на продажных. Редко просил об одолжениях. Для него это был просто бизнес. Ему хватало мозгов не подкупать Катоху или немногих чистых копов, которых Катоха знал в «семь-шесть». А это немало говорило об Элефанти.

И все же Элефанти – из Семьи, а они совершают ужасные поступки. Катоха пытался выискать разницу между несправедливым миром и ужасным. Запутался. Какая разница между тем, кто украдет десяток холодильников за пять тысяч баксов, и тем, кто продает холодильников на пятьдесят тысяч, а потом правит Налоговый кодекс, чтобы заработать восемьдесят? Или барыгой, чей героин губит целые семьи? На кого смотреть сквозь пальцы? Ни на кого? «Мне бы быть страусом, – подумал он с горечью. – Потому что мне уже плевать. Я влюблен в уборщицу. А она не знает меня настоящего».

Сквозь пелену размышлений он заметил, как за ним наблюдает Элефанти.

– Я все время слышу, что люди собираются на пенсию, – сказал Катоха наконец.

– Здесь ты это слышишь впервые.

– Стало тяжело? Из-за перемен?

Бровь Элефанти слегка вздрогнула.

– Есть немного. А как у тебя?

– То же самое. Но в моем деле можно по-настоящему уйти на пенсию.

– В моем тоже.

– Куда? В морг?

Элефанти усмехнулся.

– Что ты от меня хочешь, Катох? Ждешь, чтобы у меня мозоли на веках выросли от того, что слишком много моргаю? Я хочу уйти. Я устал. Я пахал всю жизнь. Ты знаешь, что дуб не дает желуди, пока ему не станет пятьдесят лет?

– То есть дубом решил стать?

– Решил стать тем, к кому каждый коп в «семь-шесть» не ходит два раза в год, как к стоматологу.

– Я-то пришел, потому что слышал, что ты хочешь меня видеть.

– Это кто тебе сказал? Я никого не звал.

– Ты не единственный в «семь-шесть», у кого пташки поют соловьями, Томми. Но если ты Тарзан, то я – Джейн. Я слышал насчет своего дела кое-что, чего не понимаю. Надеялся, ты прояснишь.

– Так ты правда из-за дела?

– Черт возьми, если все в этом участке хотят подрезать корку хлеба у соседа, это еще не значит, что я такой же. Да, я правда из-за дела. Своего последнего, если повезет. Приехал поговорить с тобой начистоту. Может, ты для меня что-то прояснишь. Может, я для тебя. Все устраивает? И потом вместе уйдем на пенсию.

– У нас с тобой конфликт интересов, Катоха. Как я выйду – не твое дело. Но я выйду. И я и так сказал слишком много.

– Не умничай. Я и так знаю слишком много.

– Я не умничаю. В моем бизнесе беда подкрадывается, как давний долг. Так что расплачиваешься с теми, кто не воткнет тебе нож в спину, и надеешься, что у остальных амнезия. Так заведено. Но в моих интересах вести дела там, где наши интересы совпадают.

– Справедливо.

– Так что у тебя есть?

– У меня есть мертвый пацан на причале Витали. И двое раненых. И старик в бегах.

– Что за старик?

Катоха посмотрел на Элефанти.

– Хорош, Томми.

– А ты никогда об этом не думал? Что я могу его не знать?

– Господи, он же у твоей матери работает.

Элефанти вздохнул.

– Ты можешь выйти из метро на свет божий, а? Ты ведь ее знаешь. Она все такая же, какой была, когда ты только начинал пинать здесь балду. Бродит по пустырям и тащит ко мне во двор все, что не воняет, как говно на палочке.

– Что же тут плохого?

– Ты видел наш район. Тут больше небезопасно.

– Даже для нее?

– Я не знаю новых людей, Катоха. И этого деда тоже не знаю.

– Он же был у тебя дома!

– Не был. Он работал во дворе. Несколько месяцев. От силы три. Раз в неделю. Сажал растения. Старик. Звал себя дьяконом. По прозвищу Костюм или как-то так. Садовод. Что угодно вырастит. Его приглашали многие семьи с моей улицы.

– И за что он начинил свинцом Димса?

– Не знаю, Катох. Я сам хотел спросить.

– Томми, ты заговорил как дипломат на мирной конференции, – утомленно сказал Катоха. – Сплошные вопросы и ни единого ответа.

– Я тебе отвечаю, что не знал его. За все три месяца только раз словом перемолвились. Он работал по саду. Выращивал то, что велела мать. Она платила ему наличкой – и он выметался. Пил. Он из тех, кто умирает в двадцать, а хоронят в восемьдесят. Он церковный мужик. Дьякон вон в той самой церкви.

– А что делает дьякон? – спросил Катоха.

– Ты уже второй на этой неделе, кто меня спрашивает. Я, блин, не знаю. Песни поют, или читают увещания ослам, или дрыхнут как сурки, или слюни пускают, пока принимают церковные сборы и разносят псалтыри.

– Значит, бухает, растит сад и ходит в церковь, – сказал Катоха. – Пока что – ну чистый католик.

Элефанти рассмеялся.

– Ты всегда мне нравился, Катоха. Хоть ты и был ходячий геморрой.

– Был?

– Ты же сказал, что уходишь.

– Ухожу.

– Может, тогда сделаешь мне одолжение. Раз я тоже ухожу.

– Ты врешь, преувеличиваешь или просто размечтался?

– Говорю тебе, я правда ухожу.

– Если это твое оправдание, чтобы выбраться из какой-нибудь ямы, которую ты сам себе вырыл, то не выйдет, Томми. Я то и дело слышу эту брехню.

– Но не от меня.

Катоха замолчал. Похоже, подумал он, Элефанти говорит всерьез.

– Богом клянусь, Катох. Я ухожу. Моя мать – ее время на исходе. А я подумываю… я… умеешь хранить секреты? Это тебя порадует. Я переезжаю в Бронкс.

– Зачем? У них паршивая бейсбольная команда.

– Это уже мое дело. Но я не хочу оставлять за собой долгов. Хочу выйти чистым. Ты знаешь, с какими людьми мне приходится работать. Знаешь их повадки.

– Если ты об этом переживаешь, надо было искать друзей получше. Кстати говоря, у твоего приятеля Джо Пека проблемы.

Элефанти притих.

– Тебя прислали с прослушкой? – спросил он. Катоха фыркнул.

– Если меня к тебе с чем и прислали, так это с пинком под жопу от капитана. В «семь-шесть» меня ненавидят. Вот тебе чистая правда, Томми, и думай что хочешь: если ты коп, то будь уж копом. Если не коп, будь лопухом, как я. Или проходимцем, как Пек. Или дилером, который толкает дерьмо детям. Компромиссов не дано. Горвино так увлеченно продают наркоту неграм одной рукой и салютуют флагу – второй, что не видят, что их ждет. Их дети сами подсядут. Вот увидишь. Думаешь, негры здесь недоразвитые? У них тоже есть пушки, и они тоже любят деньги. Нынче не старые добрые деньки, Томми. Все не так, как раньше.

Катоха почувствовал, как в нем нарастает гнев, и попытался взять себя в руки.

– Я не уйду так, как старики до меня, – сказал он. – Злой и несолоно хлебавши. – Он бросил взгляд на церковь и снова вспомнил сестру Го. Сейчас она казалась такой далекой. Несбыточной мечтой. Потом он сказал прямо: – Наверняка это из-за женщины, а не садовника. Если бы это я переезжал в Бронкс, то только из-за женщины.

Элефанти не ответил.

Катоха сменил тему:

– Стрельба на причале. Что-нибудь знаешь про девчонку?

Элефанти покачал головой.

Катоха вздохнул.

– За лакокрасочной фабрикой на причале Витали ночует старый бомж, мой знакомый, – сказал он. – Иногда там обитает. Ты его знаешь. Зовут Дабом.

– Видел такого.

– Старина Даб в ту ночь отсыпался после запоя, прямо под окном на первом этаже, бодался с крысами. Проснулся от каких-то разговоров на причале. Выглянул и увидел, что произошло. От начала до конца. На следующий день я взял его за бродяжничество и повез мыться. За четырехдолларовую бутылку вина он выложил все, что видел.

– Вино-то хоть хорошее?

– Это же были мои четыре доллара. Охренительное.

– Тогда деньги потрачены не зря.

Катоха вздохнул.

– Я поделился своей песней, теперь не напоешь ли и ты мне что-нибудь?

– Не могу, Катоха. Я не прочь переступить через пару принципов, чтобы заработать на жизнь, но от разговоров с копами люди умирают. Причем не из-за старости.

– Понимаю. Но давай тогда спрошу так. В Бед-Стее есть один цветной. Умный. По имени Мун. Банч Мун. Знаешь такое имя?

– Возможно.

– А Горвино знают?

– Им положено, – сказал Элефанти.

Катоха кивнул. Этого было достаточно. Он надел фуражку.

– Если собираешься на пенсию, сейчас самое подходящее время. Потому что, когда пойдут разборки, они будут некрасивые.

– Уже пошли, – сказал Элефанти.

– Видишь? Я же говорю, будет некрасиво. В отличие от девчонки.

– Какой девчонки?

– Не коси под дурачка, Томми. Я тут перед тобой раскрываюсь. Девушка. Негритянка. Стрелок. Хороший. Наемница. Не из города. Это все, что я знаю. Она красотка. Зовут ее по-мужски. И стреляет как мужик. Твоему приятелю Пеку лучше ходить с оглядкой. Банч Мун амбициозен.

– Как ее зовут?

– Если бы я тебе сказал, наутро стало бы стыдно. Особенно если потом придется вылавливать ее из гавани.

– У меня нет терок с девушками. Сложно, что ли, имя сказать?

Катоха поднялся. Беседа окончена.

– Когда выйдешь на пенсию и свалишь в Бронкс, Томми, пошлешь мне открытку?

– Возможно. Чем ты займешься на пенсии?

– Рыбалкой. А ты? – спросил Катоха.

– Буду печь бейглы.

Катоха подавил улыбку.

– Ты итальянец. А то вдруг забыл.

– Граци, но с каких пор это чему-то мешает? – сказал Элефанти. – Беру что дают. Так и делается, когда уходишь из бизнеса на своих двоих. Так и делается каждый день в новом мире.

Катоха посмотрел на баптистскую церковь Пяти Концов дальше по улице. В ней горел свет. Издали слышалось пение. Репетиция хора. Вспомнил красавицу, которая сидела на первой скамье хора, болтая в руке ключами, и пела. Вздохнул.

– Понимаю, – сказал он.

22. Дельфы, 281

Особняк по адресу Дельфы-стрит, 281, рядом с углом Каннингем-авеню, стоял сгорбленный и одинокий, с заросшими пустырями по обеим сторонам. Идеальное место для обороны. Внутри у окна на втором этаже сидел Банч Мун и смотрел на улицу. Со своей позиции он видел любого, кто подходил из-за угла. На кузовах машин играли дети. Стоял необычно теплый октябрьский день, и дети снова открыли пожарный гидрант. Он подумал, что потом надо подогнать свой древний пикап к гидранту, чтобы дети подзаработали несколько четвертаков за мойку. Он уже заметил среди них пару созревших для работы.

Банч открыл окно и высунулся, посмотрел направо, потом налево, потом опять направо. Справа проблем не было. Он видел на несколько кварталов до самой Бедфорд-авеню. Слева – сложнее. Дельфы-стрит на углу заканчивалась Т-образным перекрестком. Он хотел купить себе дом на тупиковой улице. Но когда впервые приехал искать тайную явку в этом запустелом квартале, здесь оказалось столько пустых заколоченных особняков, что он мог выбирать сразу из нескольких вдоль улицы и решил, что это место сойдет. Он предпочел 281-й, потому что обзор отсюда был лучше, чем из любого другого дома. Справа он за кварталы замечал любого, кто следует от Бедфорд. С другой стороны у заросшего пустыря образовывалось «Т», где слева от перекрестка стояли несколько обветшавших домов, которых он не видел. Справа же в поле зрения находился заброшенный склад, видный Банчу только частично. Тот, кто появится с этой боковой улицы, если приедет на машине, будет замечен метров с трех, прежде чем свернет на Дельфы-стрит и рванет к его дверям. Не идеал, но пока что место не подводило. Лучший наблюдательный пункт, какой можно найти, не привлекая внимания копов. Он редко приезжал сюда на машине; обычно пользовался метро. Всегда ходил в форме транспортного ведомства, так что соседи принимали его за сотрудника. О доме 281 знали немногие из его бригады или людей на обработке героинового сырья. Здесь было безопасно. И все же лучше перебдеть. Стоя у окна, он оглядел оба направления.

Удовлетворившись, нырнул обратно и закрыл окно. Сел за обеденный стол, посмотрел на заголовки лежащих перед ним «Нью-Йорк таймс», «Дейли ньюс» и «Амстердам ньюс», потом – на молодую красотку, сидевшую напротив. Она занималась своим маникюром.

Королева Смерти Гарольдин была на том же самом месте, где раньше сидел Эрл, этот жалкий небритый безмозглый мразотный стукач. Она подпиливала ногти. Он подавил желание выматериться и спросил:

– Как ты сюда попала?

– На автобусе.

– Машины нет?

– Я не вожу.

– Как же справлялась в Виргинии?

– Это мое дело.

– Ты облажалась. Ты же понимаешь?

– Сделала что могла. То, что случилось, было неизбежно.

– Я не за это плачу.

– Я все исправлю. Мне нужны деньги. Я поступаю в колледж.

Банч фыркнул.

– Зачем зарывать такой талант?

Гарольдин промолчала, продолжая пилить ногти. Он не сказал, что воспользовался другими ее «талантами», когда ей было четырнадцать и она жила с матерью на такой же вот улице, таская все их манатки с места на место в продуктовых тележках.

Он продолжил.

– Дверь из подвала ведет на задний двор. Там в конце забора, если надавить, открывается калитка. Уходи через нее.

– Ладно, – сказала Гарольдин.

– Где остановилась?

– У матери в Квинсе.

– Не слишком умно. Для студентки колледжа.

Гарольдин молча пилила ногти. Она заметила: он не сказал, что ее мать не покладая рук бодяжит героин с содой, мукой и водой на одной из его фабрик в Джамейке. Он думал, будто она не знает. Еще он думал, будто она не знает, что в свое время он воспользовался и «талантами» ее матери, когда та еще была молода. Но так и приходится выживать, с горечью думала Гарольдин: прикидываясь, что ничего не знаешь. Прикидываясь дурочкой. Прелесть какой дурочкой. На хрен дурость. Ей уже надоело.

– Поступлю на бухгалтера, – сказала она. Банч рассмеялся.

– Уж лучше учись доить верблюдов. В плане денег там ловить нечего.

Гарольдин ничего не сказала. Достала из сумочки флакон с лаком и начала красить ногти. Ей не нравилось покушение на тех двух пацанов. Они не взрослые заматеревшие мужики вроде Банча, которые знают игру и которые многое ей причинили, когда она была молода и красива не по годам, с длинными волосами, молочно-коричневой кожей и налитыми ногами, скиталась вместе с робкой нежной матерью, и та толкала продуктовую тележку с пожитками после смерти отца, пока сиськи матери мацали за четвертак, а Гарольдин работала шлюхой для наркодилеров и приманкой для ограблений нычек. «Банч нас спас», – любила говорить мать. Но так она просто смягчала боль. А спасла их дочь, и они обе это понимали. Лучше всего выразилась соцработница. Гарольдин читала отчет соцработницы после переезда из Нью-Йорка. «Это дочь вырастила мать, – говорилось там, – а не наоборот».

У спасения была своя цена. С красивой головы Гарольдин пропали без следа все до единого волосы, подарок очаровательного отца-доминиканца и симпатичной матери-афроамериканки. Она облысела в двадцать. Просто однажды все волосы взяли и выпали. Из-за тяжелой жизни, предполагала она. Теперь она носила парик и длинные рукава, чтобы прикрыть ожоги на спине, плечах и руках, подарок после одного ужасно неудачного заказа два года назад. Теперь в ее жизни не осталось определенности, не считая миленькой квартирки в Ричмонде и тех таблеток, что она время от времени принимала на ночь, чтобы заглушить во снах вопли убитых мужчин. Они были страшными сукиными детьми – мужчины, которые ради дури пытали друг друга горелками, жгли раскаленным железом и заливали в глаза очиститель «Клорокс»; мужчины, которые принуждали своих девушек к жутким вещам: обслуживать по четыре, пять или восемь мужиков за ночь, за дозу героина делать отжимания над собачьим говном, пока изможденные девушки не падали в него лицом, чтобы мужики поржали. Вот каких людей впускала мать в свою жизнь. Гарольдин оставалась с ней скорее из чувства долга. Покупала ей продукты, подкидывала деньги на мелкие расходы. Но они уже почти не разговаривали.

– Я заработаю бухгалтером достаточно. Я экономная.

– Как там поживает твоя мамочка? – спросил Банч.

Будто он не знает, подумала Гарольдин. Пожала плечами.

– Я тебе про лысого, а ты мне про седого.

– Уже заговорила как студентка. Может, еще и по пальцам считать умеешь?

Гарольдина недолго молча подумала, потом сказала:

– Мне нужно уезжать через два дня. К тому времени я закончу. Потом домой.

– Куда так торопишься?

– У меня есть еще работа в Ричмонде.

– Что за работа?

– Я же о твоих делах не спрашиваю, – сказала она.

– Тут плачу я.

– Пока что я не видела ни цента, – ответила Гарольдин. – Даже за билет на поезд.

Банч оттолкнулся от стола.

– Что-то ты больно дерзкая для человека, который нехерово налажал.

Гарольдин прикусила губу.

– Эти старики свалились как снег на голову.

– Я плачу за то, чтобы ты решала такие проблемы.

– Сказала, что разберусь, – значит, разберусь.

Банч вздохнул. Как же не дать всему этому рухнуть – или хуже того, не дать рухнуть на него? Теперь он точно раскрыл Пеку все свои карты.

– Уверена, что на пирсе больше никого не было?

– Я больше никого не видела. Только двух пацанов и двух старых алкашей.

– Как насчет народа со двора? Под флагштоком. Они же тебя срисовали? Ты там целую неделю крутила хвостом перед Димсом.

– Я все равно туда не собираюсь. Позабочусь о Димсе и старикане в другом месте.

– Ты кто, агент 007? Маскироваться собралась, что ли? Димс в больнице. А старый алкаш, я слышал, вообще пропал.

– Я же сказала, разберусь в другом месте.

– И где это? Как мне тебе доверять?

Гарольдин сидела молча, не лицо – маска. Надо признать, думал он, это самая красивая каменная стена, что он видел. Снежная, мать ее, королева. Никогда не догадаешься, кого перед собой видишь. То она разыгрывает капризную красотку, то невинную умницу. Его лучшая находка. До него доходили слухи, что во время секса она лает, как псина. Он смутно припоминал ее с тех времен, когда сам был отморозком, пробивался к верхам, – но это было так давно, а она была такой юной. Сколько там, четырнадцать, пятнадцать? Тогда она не лаяла. Он бы запомнил. Она молчала. Не стонала, не скулила, не сбивалась с дыхания. Даже в детстве эта миленькая девочка с нежным личиком внутри была тверда, как кремень. Теперь, в двадцать девять лет, ей все еще можно было дать двадцать, но если приглядеться, то морщинки в уголках глаз и возле ушей намекали, что ей двадцать три, а то и двадцать пять. Как же давно он сам ею пользовался? Четырнадцать лет назад? Он не мог вспомнить.

Она кивнула на газеты перед ним.

– Когда я закончу, ты об этом прочитаешь. Но мне нужны мои деньги.

– Ты еще не закончила.

Она бросила на него взгляд, и капризная гримаска, с которой она говорила о колледже, пропала. Теперь на лице проступил скорее угрюмый холод, и в этот миг он порадовался, что настоял на встрече в его квартире. Она наверняка проверила его базу и, скорее всего, поняла, что здесь в безопасности он, а не она, – в окружении своих людей, и каждый поблизости, но не на виду. Пустота комнаты служила ей напоминанием, что угроза рядом, потому что смерть – это очевидцы, и чем меньше очевидцев, тем лучше. Он не сомневался, она поймет правильно: пустота этой комнаты в старом особняке в недрах Бед-Стея, его территории, говорит о том, что это ее жизнь под прицелом, а не его, – хотя, сказать по правде, никакой подмоги не было. Никто не окружал Дельфы, дом 281, не работал на улицах, не сидел в машинах, не притворялся соседями, не проезжал мимо. Дельфы, дом 281, безопасен как раз потому, что оставался в тайне. Банч не знал, чует ли она это, но решил, что это неважно. Ей только хотелось забрать свою золотую пыль и дернуть из города на первой же попавшейся дымящейся штуке – как хотелось бы на ее месте ему. Так или иначе, на соседнем стуле рядом лежал револьвер. А ему не нужны лишние глаза, которые увидят его с Королевой Смерти Гарольдин в одном месте, – особенно после того, как Эрл так жестко прокололся.

О том, что Эрл – доносчик, он узнал по чистому везению – случайно встретился с черным копом из «семь-шесть», и тот сказал: «Тебе лучше закрутить гайки». Услышав об этом, Банч чуть не упал. Эрлу он доверял больше всех на свете. С чего это Эрл, у которого вообще-то были железные яйца, так раскис? Из-за идеи прикончить сеть поставок Джо Пека, а то и самого Пека заодно? Из-за того, что Пек белый? Или церковной херотени, по поводу которой Эрл всегда чудил? «Почему же негры, – думал Банч с горечью, – так боятся белого человека? Что есть такого в негритянской душе, что делает их такими пугливыми?» Не иначе это все церковная херотень.

– Ты выросла в церкви и веришь в Иисуса? – спросил он Гарольдин. Та фыркнула.

– Я тебя умоляю.

Мгновение он ее рассматривал – хмурый взгляд, поблескивающие глаза, лицо, что по щелчку пальцев станет нежным, вызывая доверие, а потом затвердеет льдом.

– Мне бы с десяток таких, как ты, – сказал он.

– Ты сначала мне одной заплати.

– Сейчас я дам тебе половину. Плюс оплачу поезд. Вторую половину – когда закончишь.

– Как я получу вторую половину?

– С курьером. Экспресс-почтой. Как захочешь.

– Я что, по-твоему, дура?

– Я сам занесу. Приеду к тебе.

– Нет уж, спасибо.

– А что? Виргиния не так уж далеко. Если только ты не живешь в тех местах, где надпись на коврике у двери на староанглийском и где недолюбливают ниггеров. Если так, прикинусь молочником. Или садовником. Ты же знакома с садовниками.

Она нахмурилась.

– Ты вроде бы сказал, будто мало знаешь о том, что произошло.

– О провалах все узнают быстро, сестричка.

– Ладно. Давай половину сейчас. Когда закончу, скажу, куда слать остальное.

– Я сейчас по твоей милости сижу в куче говна. В спину дышит Джо Пек. Он возьмет на прицел всех моих людей. Заменит их своими ниггерскими дядюшками Томами.

– Я напортачила, я за собой и приберу, – сказала она. – Это все, что я могу сказать.

Банч поднялся. Перешел к окну, заговорил, стоя спиной к ней.

– Это последний раз, когда мы с тобой работаем, – сказал он. Выглянул и заметил, что по улице фырчит мотоцикл, а следом за ним – машина, ГТО. Но они приближались справа, с безопасной стороны, были на виду. Не по боковой улочке, а значит, не опасны. И все же он озадачился: не видел ли он их в прошлом? Решил проследить, не пойдут ли они на второй круг по кварталу, потом увидел, что перед углом мотоцикл включил поворотник, и тут девушка опять заговорила, так что он отвернулся.

– Где деньги? – спросила она.

Он кивнул на дверь столовой.

– Внизу. Задняя дверь, там шкаф.

– Где эта задняя дверь?

– Стали бы звать дверь задней, если она спереди?

– Задняя дверь на первом этаже или в подвале?

Это отвлекло его от окна. Он протопал к двери столовой и показал вниз по лестнице. Они находились на втором этаже.

– Спускайся до подвала. Иди через заднюю подвальную дверь. Не через переднюю. Не через переднюю на первом этаже. Через заднюю в подвале. Рядом с той дверью – шкаф. Открываешь верхний ящик. Там конверт. В нем половина. И деньги на поезд.

– Ладно.

– Мы договорились, что почем?

– Димс и дьякон. И еще один.

– Кто?

– Старик вместе с дьяконом.

– Про третьего я ничего не говорил. За третьего я не плачу.

– Да мне плевать, – сказала она. – Он меня видел.

По лестнице она соскользнула быстро и ловко. Банч поймал себя на том, что провожает ее взглядом с каким-то сожалением. Половицы были скрипучие, а она спустилась как призрак, бесшумно и быстро, не издав почти ни звука. А эта девчонка, думал он, не промах. Решил проследить за ней из заднего окна и убедиться, что соседи не увидят, как она выходит со двора, – ему больше не хотелось с ней пересекаться. Потом он вспомнил о машине и быстро подошел к переднему окну, чтобы поискать ГТО. Уехала. Все хорошо.

* * *

У задней подвальной двери Гарольдин нашла шкаф и достала конверт. Внутри было темно, так что она поднесла его к полоске света из ближайшего оконца на уровне земли, чтобы проверить содержимое, потом торопливо сунула в джинсы. Разулась, поднялась по лестнице, скача через две ступеньки, на первый этаж, отперла входную дверь, потом метнулась обратно в подвал, обулась и вышла через заднюю дверь.

Двор был завален хламом и зарос сорняками. Она пробиралась неторопливо, словно не знала, куда ступать, потом подняла голову.

Конечно, Банч наблюдал за ней из открытого окна на втором этаже, прожигал взглядом.

Она увидела, что хотела. Отвернулась и как можно быстрее рванула к задней калитке, перескакивая через кучи мусора на пути, добравшись за считаные секунды.

Банч на втором этаже увидел, как она бежит к калитке, и в то же время услышал грохот шагов на лестнице, и его нутро охватил внезапный ужас. В панике он обернулся к стулу рядом со своим, в нескольких длинных метрах, где лежал пистолет. Туда он все еще и смотрел, когда дверь вышибли и внутрь ворвался Джо Пек с револьвером и еще двое, один – с дробовиком.

Прямо перед тем как коснуться калитки и услышать гром выстрелов, Гарольдин услышала крик, и ей показалось, что она в нем разобрала: «Ты, гребаная черная сука!»

Но как тут поймешь наверняка. Она вышла за калитку и исчезла.

23. Последние октябри

На третий день в больнице Димс проснулся с рукой в гипсе и знакомым болезненным звоном в ушах, от которого кровь покалывала и приливала к голове. Больничная койка стояла наклоненной под небольшим углом, чтобы он не перекатился на левое плечо и не потревожил рану. Он и не собирался. Стоило только потянуться в том направлении – и боль по спине и хребту расползалась такая сильная, что его мутило, поэтому лежать на правом боку было жизненно необходимо. Но это же означало, что он не мог отвернуться от посетителей. Не то чтобы их было так уж много – копы, сестра Го и парочка других «сестер» из Пяти Концов. Им он ничего не говорил. Даже Катохе, старому копу, который, как он помнил, когда-то заезжал на патрульной машине посмотреть, как Димс подает на матче. Он ничего не сказал Катохе. Катоха – хороший дядька, но в конечном счете просто коп. Проблема Димса посерьезнее, чем копы и дурачки из Пяти Концов. Его кто-то предал – скорее всего, Лампочка, считал он, – и Шапка погиб.

Он перевернулся на спину, неторопливо, потом потянулся за стаканом воды, который медсестры оставляли у койки.

Вместо стакана его поймала чья-то рука, он поднял глаза и увидел над собой морщинистое лицо Пиджака.

Сперва он его не узнал. Старый дурень был не в привычном драном и стремном костюме ушедшей эпохи. Тот, в зелено-белую клетку – его пропойца надевал на особые случаи и в церковь, – вызывал у Димса и его друзей припадки хохота каждый раз, как Пиджак гордо выплывал в нем из подъезда девятого корпуса. Клетчатый костюм смотрелся так, будто старпер накинул на плечи флаг. Теперь же он был в голубых штанах и голубой рубашке жилконторы, а еще в шляпе. Правая рука сжимала какую-то самодельную куклу – отвратительную на вид штуковину размером с небольшую подушку, с волосами из коричневой пряжи и пуговицами вместо глаз и рта. В другой руке был бумажный пакет.