– Увы, ничего не поможет, – ответила я и чуть не рассмеялась при виде выражения неутоленной жадности на ее лице.

Чайная ложка, с которой она игралась, выскользнула из ее напрягшихся пальцев, Розамунда и бедная тетя Лили бросились подбирать ее с пола, и мы с миссис Филлипс остались сидеть друг напротив друга за столом, словно вели деловые переговоры.

– Что ж, – сказала она, сдаваясь, – когда ты сможешь?

После долгой паузы я ответила, что мама против того, чтобы мы таким занимались. Мне не стоило впутывать маму в эту отвратительную затею, и на минуту я увидела ее очень сердитое лицо, худое, белое и блестящее, словно полированная кость. Но однажды папа рассказывал нам, как рыбачил в Ирландии, и, когда мы предположили, что это было жестоко, ответил, что да, пожалуй, и все же вид трепыхающейся форели завораживал.

– Мы придем завтра, – сказала я и тут же решила, что не стану делать ничего подобного.

Меня тошнило от ее жадности и от того, как она покорялась моей жестокости. Взрослые должны иметь гордость, и я видела, что огорчаю Розамунду, которая теперь выглядела совсем нездоровой и часто сморкалась. Но ноздри миссис Филлипс раздувались, потому что она думала, что победила меня. Она велела мне приходить часам к трем, мы быстренько погадаем, а потом попьем чаю, и она распорядится, чтобы трубочек было много. Потом в ее глазах появилось сомнение. Ей пришло в голову, что я, возможно, собираюсь ее разочаровать, и она добавила:

– Лили, сбегай в мою комнату и принеси ту новую коробку конфет, сделаем им приятно.

Я едва не сказала, что мы не любим шоколадные конфеты, это бы ее здорово позлило, но мне хотелось угостить Ричарда Куина. Пока тетя Лили была наверху, мы втроем сидели в неловком молчании – мы не знали, что сказать, а миссис Филлипс явно ушла в свои мысли. Тетя Лили вернулась с самой большой коробкой конфет, какую мы с Розамундой когда-либо видели, перевязанной очень красивым розовым бантом, которого хватило бы нам обеим на ленты для волос. Когда я поблагодарила миссис Филлипс и упомянула о банте, она спросила, оценивающе глядя на мое платье:

– А, так ты любишь все красивое?

Она готова была подарить мне что угодно, лишь бы я предсказала ей судьбу.

Она не ждала, что мы вернемся к остальным детям; мы обрели в ее глазах особую важность. Она сразу проводила нас в комнатку, где мы оставили свои уличные вещи, и с враждебным, но в то же время подобострастным выражением на лице наблюдала, как я надеваю туфли, когда входная дверь с глухим ударом распахнулась. Вошедший поднял в коридоре невозможный шум, вытирая ботинки о половик, стягивая с себя верхнюю одежду, которая, очевидно, была очень тяжелой, и раз за разом напевая первые две строчки «Старого келаря Симона»[58]. Мы, разумеется, поняли, что пришел папа Нэнси. Все папы возвращались домой в этот час; когда подобные звуки слышала мама, на лице ее появлялось опасливое выражение, которое сменялось восторженной радостью, если папа был приветлив и делился с ней новостями, и превращалось в испуганную гримасу, если он был не в духе и, не обращая ни на кого внимания, садился в большое кресло и читал вечернюю газету. В тот же час Констанция и Розамунда в своем холодном убогом доме поворачивали в сторону прихожей невозмутимые лица, как бы говоря, что, хотя кузен Джок – их враг, они ни за что не пойдут против него. Я, разумеется, ждала, что папа Нэнси войдет, ведь всегда интересно посмотреть на чужих пап, но мама Нэнси явно надеялась, что этого не случится. Очевидно, она не хотела, чтобы он услышал про гадание, я никогда не видела, чтобы взрослая женщина так старалась скрыть свои поступки; и, когда он все-таки появился, стало понятно, что он один из тех людей, при ком не стоит делать даже самые невинные вещи. Мы с Розамундой просто хотели поехать домой, да и миссис Филлипс лишь о том и мечтала, но, как только в комнату вошел папа Нэнси, это стало невозможным.

Честно говоря, он оказался не таким уж и плохим. Разумеется, до моего папы ему было далеко: ни в обычных, ни в музыкальных школах, где мы впоследствии учились с Мэри, ни у кого не было такого красивого и замечательного отца, как у нас. Но мистер Филлипс казался слишком счастливым для этого несчастного дома. Войдя, он сказал своей жене: «Ну, здравствуй, как поживает моя несносная половинка?» – обхватил ее одной рукой за талию и притянул к себе, чтобы поцеловать. Она никак не помогла ему, а просто позволила своему лицу поддаться его движению – так делают, когда учатся кататься на велосипеде. Разумеется, с его стороны было очень невоспитанно целовать свою жену при нас. Потом он сказал:

– Кто эти юные леди? Кто из них Кларибель, а кто – Анна Матильда? Которая из них выйдет замуж за моего сына?

Нам, конечно же, пришлось рассмеяться.

– Э, нет, так не пойдет, – сказал он. – Одна из вас должна стать женой моего сына, для того-то я и даю ему шикарное образование, единственная причина, по которой я отправил его в Брайтонский колледж, – это возможность в будущем жениться на Кларибель или на Анне Матильде. – Он продолжал в том же духе, пока миссис Филлипс не дернула его за рукав и не сказала, что мы хотим домой. – Домой? Кларибель и Анна Матильда хотят домой, что ж, нет ничего проще. Я отвезу их в автомобиле.

При этих словах миссис Филлипс слабо застонала.

– Они живут недалеко, – сказала она мужу, – и Джорджу не понравится, что его отрывают от чаепития.

– Чепуха, моя милая старушка, – возразил он, – ты не понимаешь Джорджи-Порджи, старина Джорджи-Порджи готов ради меня на все, он обожает меня, он с радостью пожертвует ради меня последним куском гренка. А Кларибель и Анна Матильда будут рады-радешеньки отправиться домой в автомобиле, правду я говорю? Что-то скажет их семья, увидев, что Кларибель и Анна Матильда прикатили домой на самом настоящем автомобиле? Да ты посмотри на них, от одной мысли об этом они уже улыбаются, словно кошки перед блюдцем сливок, хотя, надо сказать, эти юные леди гораздо милее кошек.

Тут он был совершенно прав. Перспектива поехать домой – или куда угодно – в автомобиле привела нас в такой восторг, что мы лишились дара речи. За несколько месяцев до этого папа побывал с визитом у одного шотландского пэра, который восхищался его политическими статьями, и его подвезли на машине до станции и обратно; но то был папа, он пересек Анды на муле, четырежды обогнул мыс Доброй Надежды и прожил целое лето у подножия Пайкс-Пика. Мы никогда не надеялись превзойти его. Мы знали, что автомобили – транспорт будущего, но это нисколько нас к ним не приближало, потому что, по мере того как их становилось все больше, мы становились все беднее, а они стоили баснословно дорого. Мы знали это, потому что мама как-то вычитала в газете, что автомобиль стоит тысячу двадцать фунтов, и сказала, что стыдно тратить деньги на такое, когда за пределами Лондона во всей Англии нет ни единого оперного театра, да и в Лондоне их крайне мало.

Как было бы замечательно, если бы день, который еще с утра казался самым обычным, закончился поездкой в автомобиле! Разумеется, мы сказали мистеру Филлипсу, что это очень любезно с его стороны, но ему не стоит беспокоиться, и все равно внимательно следили за его лицом, чтобы понять, поверил ли он нам, и, к счастью, он не поверил. Потом стало неловко, так как он ушел за Джорджем, а мы остались с миссис Филлипс, которая выглядела весьма сердитой и мрачной. Она больше не пыталась меня задобрить, и мы сидели молча и стыдились того, что слишком взволнованы от радости, чтобы смутиться. Потом вернулся мистер Филлипс с Джорджем, и, судя по всему, он определенно ошибался насчет того, что Джордж его обожает и будет не против прервать ради него чаепитие, потому что тот выглядел крайне недовольным, таким же недовольным, как миссис Филлипс.

Мужчины надели огромные пальто и фуражки с длинными козырьками и наушниками, и мистер Филлипс попросил жену принести пледы и шали, чтобы укутать нас, отчего ее глаза еще больше ввалились, а лицо вытянулось. На самом деле она вовсе не была доброй, для нее существовали только ее желания, сильные и саднящие, как больное горло, чужие желания она игнорировала и досадовала на нас за то, что мы не отказались от предложения мистера Филлипса подвезти нас домой. Тетя Лили была намного добрее. Она помогла служанкам вынести лимонад, который обычно подают гостям перед тем, как все начнут расходиться, и вышла из гостиной в прихожую, где мы ждали, пока автомобиль не остановится у ворот, потому что мистер Филлипс и Джордж велели нам садиться, только когда они выведут его из каретника, потому что там всегда ужасно душно от выхлопных газов. Увидев ее, миссис Филлипс сказала: «Вот, займись ими», а потом попросила у нас прощения, но она так и не успела отдохнуть, ей следует пойти к себе и хоть немного полежать перед ужином. Мы смотрели, как она медленно поднимается по лестнице, глядя на ковровую дорожку так, словно читает по ней свою судьбу. Но тетя Лили была очень любезна и, когда мистер Филлипс открыл входную дверь и спросил, где же две очаровательные леди, которые сейчас поедут в Гретну-Грин[59] с ним и Джорджем, пожала нам руки, наклонилась и шепотом попросила меня уделить пять минуток старой тетушке Лил, когда буду предсказывать судьбу. Я уже жалела, что все это затеяла. Пока она шептала, я разглядывала ее кружевной стоячий воротник, отороченный поверху узкой тесьмой и закрепленный прозрачными пластинками из слоновой кости. Изобретательность, с которой она изменила этот распространенный фасон, говорила о буйной фантазии, которую вряд ли удовлетворит хоть одна гадалка.

Конечно, поездка в автомобиле впечатляла. То, что кабину никто не тянул, а перед водителем была пустота, ошеломило нас так сильно, как будто мы никогда не видели поездов. Но локомотив своей горячностью и своенравным пыхтением сильно напоминал животное, да и вообще он всегда находился на одном и том же месте, перед вагоном с пассажирами, и то, как он тянул за собой груз, было понятно не только уму, но и мышцам. А ехать в чем-то, что приводится в движение с помощью внутреннего импульса – судя по всему, никак не связанного с рычагом и осью, – стало для нас переживанием, непостижимым ни для рассудка, ни для рук и ног. Какое-то время мы с Розамундой пребывали в полном восторге, не ослабевавшем, несмотря на некоторые неудобства. Прежде всего, ветровое стекло отсутствовало, и нас продувало так, словно мы стояли на мысе где-нибудь в Атлантике. Кроме того, внутри автомобиль оказался гораздо более вонючим и неудобным, чем могло показаться со стороны. Не представляю, почему в салоне, который во время движения насквозь продувался ветрами, было так же темно и зловонно, как в туннеле старой подземки. Несмотря на восторг, нас с Розамундой сильно мутило от выхлопных газов и от резкой и дерганой езды. Пару сотен метров машина быстро и яростно неслась вперед, потом с оглушительным треском тормозила и либо трогалась с места снова, либо откатывалась на несколько метров назад и заходилась в приступе астмы, пока Джордж, крикнув мистеру Филлипсу: «Ничего не трогайте!» – вновь не заводил ее.

Трижды мы останавливались как вкопанные. В первый раз это случилось в Лавгроуве на Хай-стрит, где нас немедленно окружила толпа мальчишек, которые просовывали головы в машину и насмешливо просили нас продать им жареные каштаны.

– Не хотелось бы мне быть королем Эдуардом[60], – сказала Розамунда.

– Почему ты сейчас его вспомнила? – спросила я.

– Ну, люди вечно глазеют на него в окна кареты.

– Но они же не просят его продать им жареные каштаны. А если бы попросили, вот это был бы номер!

– Да уж, попросить у короля жареных каштанов, – сдавленным голосом пробормотала Розамунда, и мы прыснули со смеху, раскачиваясь на сиденьях, так что уличные мальчишки стали стучать по стеклу и умолять нас поделиться с ними шуткой, а мистер Филлипс, сидевший впереди, пока Джордж прибивал что-то молотком, обернулся и спросил, над чем это мы так потешаемся. Мы ответили, что ни над чем, но он настоял, чтобы мы рассказали, и согласился, что это и впрямь смешно, чертовски смешно. Попросить короля продать жареных каштанов – он тысячу лет не слышал ничего уморительнее. Потом он развернулся на сиденье и осведомился:

– Послушайте, Кларибель и Анна Матильда, вы любите пикники?

Мы ответили «да», и он провозгласил:

– Великолепно, мы как-нибудь устроим пикник. Моя жена, бедная старушка Лил и Нэнси не любят это дело. – Вернулся Джордж, и мистер Филлипс сказал ему: – Джордж, эти две юные леди любят пикники, они должны приехать в Блэкуотер. – Потом он снова повернулся к нам и пояснил: – У меня в Блэкуотере есть домик и небольшая лодка на реке Крауч, мы будем веселиться, как малыши в песочнице.

– Песок, то-то и оно, – проворчал Джордж. – В прошлую субботу мы на три часа застряли в песках, когда спускались к устью реки, по милости некоторых, кто почем зря хватался за штурвал. – Он рывками провел автомобиль через море насмешливых лиц, и нас снова окутала удушливая вонь.

Потом, минутах в десяти от нашего дома, перед стоящими полукругом особняками, мы поехали обратным ходом, развив значительную скорость и выпуская клубы дыма. Джордж с трудом остановил автомобиль и вылез с молотком и со словами: «Помощь мне не нужна». Он ни разу не назвал мистера Филлипса «сэр». Мы сидели на месте, старались выглядеть спокойными и шепотом обсуждали, будет ли грубостью спросить мистера Филлипса, не загорелась ли машина. Мы как раз собирались задать вопрос, когда он обернулся и произнес:

– Забавный парень этот Джордж, чего только не скажет шутки ради. Он обожает Блэкуотер не меньше, чем я. И мы провели в устье не три часа. От силы два. И у нас с собой были сэндвичи. Вам там понравится, вы непременно должны приехать, как только потеплеет. Что у нас сейчас? Декабрь? Жаль, жаль.

В этот момент клубы дыма из-под капота повалили ритмичнее, и мистер Филлипс отвлекся от нас, подался вперед и принялся выкрикивать вопросы, на которые Джордж не отвечал. Мы между тем так и не были уверены, горит машина или нет, и хотя не особо испугались, но уже нащупывали в темноте дверную ручку, чтобы, если что, выскочить из автомобиля, когда Джордж снова запрыгнул на водительское сиденье и взялся за руль. Начался самый длинный непрерывный пробег за всю поездку. Более пяти минут мы мчались в одном направлении, ни разу не покатившись назад, на такой скорости, что прохожие на тротуарах замирали и обращали к нам встревоженные лица, которые, как мы говорили вслух, выдавали в них трусость и отсутствие духа авантюризма и, как мы втайне боялись, свидетельствовали о здравомыслии. Потом автомобиль ударился о бордюр и остановился так резко, что нас обеих подбросило на сиденьях и дым из него повалил не клубами, а сплошным удушающим облаком.

Джордж вылез, и в свете фонаря, в который он едва не врезался, мы увидели, что он выглядит очень сердитым. Мистер Филлипс обернулся и спросил:

– Ваш папа играет в снукер?

Я объяснила, что у нас с Розамундой разные папы, но если снукер – это игра, то ни один из них в него не играет, потому что они вообще ни во что не играют. Мистер Филлипс вздохнул.

– Вот это-то хуже всего в Лавгроуве, здесь никто ничего не хочет, здесь нет никакой жизни. – Какое-то время он сидел и молча глядел перед собой, но в конце концов снова обернулся к нам. – Но хождение под парусом не игра. Может, ваши родители захотят поехать в Блэкуотер. Пожалуй, они там прекрасно проведут время. Это их малость встряхнет. Как раз то, чего им не хватало. Люди, знаете ли, вечно киснут, ходят всюду с унылыми физиономиями, а выбрались бы на свежий воздух да хорошенько повеселились бы, стали бы как огурчики. – Он снова замолчал, а потом грустно сказал: – Посмотрите на меня, я всегда рад-радешенек.

Через несколько секунд снова появился Джордж и встал сбоку от автомобиля, хмурясь на мистера Филлипса, но тот его, похоже, не замечал.

– Кажется, мистер Джордж хочет с вами поговорить, – сказала я, на что мистер Филлипс ответил:

– Ба, да неужели? Неужели? А, вот ты где, Джордж. Ну, Джордж, как делишки?

Джордж, который смотрел на него как укротитель на зверя, спросил:

– Вы трогали мотор?

Мистер Филлипс заерзал на сиденье и спросил:

– Ты о чем?

Джордж, не сводя с него гипнотического взгляда, повторил:

– В среду, когда у меня был выходной, вы трогали мотор?

– Нет, нет, – отвечал мистер Филлипс, – в среду? В средy? Я рано поужинал и отправился прямиком в «Клуб консерваторов», мы там душевно попели.

Наступила пауза. Джордж продолжал в упор смотреть на человека, который по иронии судьбы, не ускользнувшей от меня даже тогда, назывался его хозяином.

– Ни разу за весь вечер и близко не подходил к каретнику, – беспечно добавил мистер Филлипс.

После еще одной суровой паузы Джордж отвернулся и вновь застучал молотком.

Мистер Филлипс довольно долго не поворачивался, чтобы с нами поговорить. Какое-то время нас развлекали мужчина и женщина, которые шли мимо, но остановились под фонарным столбом и разглядывали машину с торжественным видом, словно стараясь показать широту своих взглядов и то, как они одобряют прогресс, несмотря на густой и зловонный дым. Однако прогресс так долго стоял на месте, что надоел и им, и даже мистер Филлипс, по-видимому менее подверженный скуке, чем кто-либо из его окружения, вылез и стал ходить взад-вперед по улице. Желтая витрина магазинчика перед нами внезапно потемнела. Видимо, было уже поздно, мама и Констанция, наверное, начинали волноваться, да и нам самим не терпелось поужинать, показать всем огромную коробку шоколадных конфет и лечь спать. Сейчас мы находились примерно в трех минутах от дома, на главной улице, к которой прилегала Лавгроув-плейс. Если мы выйдем из автомобиля, потому что он сломался, не будет ли это выглядеть так же грубо, как если бы мы ушли с вечеринки, потому что слуги запаздывают с чаем? Мы не знали, что в таком случае предписывают правила приличия, но Розамунда сказала: «Знаешь, они ведь волнуются», так что я опустила окно и робко окликнула мистера Филлипса.

Он как раз остановился менее чем в полуметре от машины, но не услышал меня.

– Мистер Филлипс, – позвала я, но он опять не ответил.

Разумеется, он стоял намного ниже меня, ведь в ту пору пассажиры в автомобилях возвышались над тротуаром, как ораторы на трибунах – над своей публикой. Так что я высунулась из окна и крикнула:

– Мистер Филлипс, мы уже близко к нашему дому, мы боимся, что наши мамы будут волноваться, вы не возражаете, если мы дойдем до дома пешком?

Я видела в свете уличного фонаря прожилки на его щеках, его круглые рыжие брови, выпуклые огорченные глаза, лихо закрученные и густо напомаженные рыжие усы, булавку в виде оленьей головы в его галстуке. В том же свете и он мог бы разглядеть меня, если бы перестал смотреть в землю. Но он не слышал меня и не видел. Он размышлял о чем-то, что заставило его окаменеть. Мы были всего лишь детьми и испугались, внезапно осознав, что находимся в странной машине, которая, судя по тому, что мы знали о пожарах, могла прямо сейчас гореть, в час, когда все ужинали дома и собирались спать, с человеком, который, хоть и выглядел упитанным весельчаком, ничего не видел и не слышал из-за своих мыслей.

Мы сидели, болтали ногами и убеждали друг друга, что все будет хорошо. Потом мистер Филлипс развернулся, сел рядом с нами и сказал:

– Всё в порядке, Джордж всегда находит причины поломки. Джордж – превосходный парень, не слушайте, что он говорит. Так что насчет веселья? Уж цирк-то всех устроит, верно? То есть это не игра, верно? Против цирка-то ваши отцы не станут возражать, так? Вот что мы сделаем, соберемся большой компанией и отправимся в цирк. Какое может быть веселье, если не собраться толпой и не настроиться хорошо провести время. Веселиться надо всем вместе, вот в чем штука.

Потом мы помчались вперед и, сильно накренившись на повороте, оказались на Лавгроув-плейс. Нас вновь опьянила гордость за свое приключение и за ту невозмутимость, с которой мы в него пустились, и, к нашей радости, автомобиль начал издавать новые странные звуки, похожие на очень медленные удары в литавры. То-то все удивятся, когда выбегут посмотреть, что происходит, и увидят, что это мы!

Но никто не вышел, и нам даже не сразу удалось войти, хотя мистер Филлипс так громко ударил в дверь дверным молотком, что потом виновато пробормотал, словно повторяя что-то из детства: «Нельзя тревожить дам, нельзя тревожить дам», и стукнул молотком еще раз, но очень бережно, словно восстанавливая баланс. Мы увидели, как в прихожей загорелся свет. В то время мы были так бедны, что зажигали там газ, только если к нам стучали. Мама открыла дверь с очень усталым видом и, похоже, не слишком заинтересовалась автомобилем и хоть и поблагодарила мистера Филлипса за то, что он подвез нас домой, но так, словно он просто доставил нас в кебе или проводил пешком. Ее лицо было таким же, каким привиделось мне в гостиной миссис Филлипс, и блестело белизной, как полированная кость. Но, возможно, оно стало таким не от гнева, и, после того как мистер Филлипс закончил рассказывать ей, какими очаровательными юными леди он нас считает и что он не пожелал бы других пассажирок, нет, даже будь они принцессой Уэльской и герцогиней Йоркской, она сказала, что, к сожалению, не может пригласить его войти, папы нет дома, а она очень беспокоится, потому что у ее маленького сына случился сильный приступ, какие уже несколько раз бывали у него осенью.

Это вызвало у мистера Филлипса такую бурную реакцию, что мама вскинула руки к вискам.

– Ваш сын болен? – вскричал он. – Великолепно, великолепно, лучше не придумаешь.

– Лучше не придумаешь? – в изумлении переспросила она.

– Да, мэм, лучше не придумаешь, – радостно повторил он, схватил маму за руку и стал ее трясти, словно поздравляя. – Ваш сын болен, я здесь, со мной мой автомобиль, я могу съездить за врачом, он вмиг прибудет, вы не поверите, как быстро Джордж нас отвезет, Джордж – превосходный парень, если мы скажем ему, что это ради больного малыша, он полетит, как ветер.

– Спасибо, спасибо, – ответила моя бедная мать, – но врач его уже осмотрел.

– А, так врач его осмотрел, – грустно сказал мистер Филлипс. – Уже осмотрел его? Что ж, тогда мне, пожалуй, лучше пожелать вам доброй ночи. – Но через секунду он поборол растерянность. – Когда он был у вас? – спросил он.

– Мы послали за ним около четырех, и он почти сразу приехал, – утомленно ответила мама.

– В четыре? Да ведь сколько времени прошло, больные детки нуждаются во внимании, если малыш серьезно болен, хороший врач должен осматривать его каждый час. Да бросьте, четыре часа – это не дело, – сказал мистер Филлипс с нарастающей радостью. – Я поеду и привезу врача, ему давно пора осмотреть мальчугана снова, где он живет?

– Но мы не хотим, чтобы врач приезжал еще раз, – возразила мама. Ее усталый голос звучал очень по-шотландски. – Он оставил порошки, чтобы я давала их сыну, и я знаю все, что надо делать.

– Ну, вреда-то не будет, – гнул свое мистер Филлипс, но без особой надежды. Очевидно, многолетний опыт научил его распознавать признаки поражения. – Вы точно не хотите, чтобы врач на всякий случай еще раз осмотрел вашего паренька, прежде чем вы уложите его спать? – Получив от моей матери твердый отказ, он попрощался и уже спускался с крыльца, когда его осенила новая мысль, и он развернулся и взбежал по ступеням к двери, крича: – Погодите-ка! А как насчет лекарств? Я умею заставить аптекарей открыться в неурочные часы. Выманиваю их так же ловко, как мальчишки булавкой достают улиток из ракушек. Что вам нужно для вашего мальца?

– Ничего, ничего, – взмолилась мама, заламывая руки. Не знаю, как долго продолжалась бы эта сцена, если бы из подвала не вышла Кейт с супницей, которую она отнесла в столовую, и не встала рядом с мамой у открытой двери. Минуту послушав, она сказала мистеру Филлипсу с той же простой мрачностью, с какой к нему обращался Джордж:

– Нам нужен покой. Нам нужно обеспечить ребенку покой.

Это мгновенно усмирило мистера Филлипса.

– Да, покой – самое оно для больного малыша, – нервно согласился он. – Что ж, с утра пришлю Джорджа, посмотрим, что можно сделать, я всегда говорю, что нет ничего трогательнее, чем больные малыши.

Мы посмотрели, как он спешит по садовой дорожке к автомобилю, который уже шипел и искрил, и Кейт закрыла дверь. Мы все мгновенно забыли о нем. Кейт и мама не говорили и не шевелились, они застыли безмолвно и неподвижно, скорбные и растерянные. В ту пору из-за мерцающего света газовых горелок казалось, что дома бьются в ритме пульса, что прихожую и лестницу лихорадит подобно Ричарду Куину. Я прижала к себе громадную коробку конфет, которую несла в руках, как если бы это был мой братик, а Розамунда, заикаясь, спросила:

– Он сильно б-болен?

– Ну, мы не можем понять, что с ним, – неуверенно ответила мама и провела указательным пальцем по своим сомкнутым губам.

Поднявшись к Ричарду Куину, чтобы пожелать ему доброй ночи, мы увидели, что он в самом деле очень болен. Его волосы потемнели и перестали быть русыми, и, когда он вытащил руку из-под одеяла, перевернувшись на другой бок, чтобы посмотреть, кто вошел, костяшки его пальцев оказались синими и блестящими от пота. Сейчас никто не назвал бы его красивым мальчиком, он был похож на обезьянку. Розамунда положила голову на подушку рядом с ним, а он подвинулся и положил голову на ее волосы, и они переплели пальцы. Я наклонилась над ним и тихо сказала:

– Папа Нэнси Филлипс подвез нас домой в своем автомобиле.

– Повезло вам! – ответил он. – Но вы же старше, наверное, это должно было случиться с вами раньше, чем со мной. – Внезапно за окном взревел автомобиль, а потом медленно, не переставая рычать, скрылся в темноте. – Хороший джинн вел бы себя потише, – пробормотал он и закрыл глаза.

– Какая огромная коробка конфет! – сказала мама, стоявшая в изножье кровати. – Где вы ее взяли?

– Нам подарила ее миссис Филлипс, – ответила я, возможно, слишком бесхитростно.

– Но почему? Неужели все дети получили подобные подарки?

– Нет, – ответила я. – Мы ей понравились. Я тебе потом расскажу.

Но Ричард Куин попросил пить, и мы позабыли о других делах. Я спустилась вниз и обнаружила Мэри лежащей на животе на каминном коврике. Она переписывала аппликатуру Листа к какой-то бетховенской сонате из старого издания, которое ей кто-то одолжил, и болтала ногами в воздухе – в ту пору мы всегда так делали, когда по-настоящему усердно трудились, – она сказала, что продолжит заниматься этим, пока не закончит. В столовой Корделия сидела за столом одна, потому что папы не было дома, он выступал на общественном собрании, созванном с требованием отмены непомерного налога на наследство, который ввел несколькими годами ранее сэр Уильям Вернон-Харкорт и который съедал солидные суммы у тех, кого можно было считать краеугольным камнем нации; думаю, никто из живших в то время людей не занимался более бескорыстной деятельностью. Корделия объяснила, что даже если мне, Мэри и Розамунде ужин не так важен, то она чувствует себя совершенно изможденной. Мы и представить себе не можем, насколько утомительны выступления перед публикой.

Рано утром я проснулась и не сразу поняла, который час. Часов в моей комнате не было, поскольку в нашей семье все они быстро приходили в негодность. У папы были большие золотые карманные часы с крышкой, а у мамы – маленькие французские часики на эмалевом бантике, который она прикалывала к блузке, но они часто показывали настолько неправильное время, то забегая вперед, то отставая, что даже мои родители замечали это и относили их часовщику. Так что мы научились определять время по внешним признакам не хуже крестьян из каких-нибудь захудалых местечек. Сейчас темно, подумала я; да, но нынче светлеет только в восемь. Но сейчас не восемь, потому что по главной дороге в конце улицы еще никто не едет. В ту пору транспорт создавал гораздо больше шума, чем сегодня. Основные дороги были вымощены брусчаткой, по которой оглушительно стучали лошадиные копыта, а брусчатку вдобавок укладывали на бетонное основание, гулкое, как барабан. Раз фургоны из Кента и Суррея еще не в пути, значит, еще не пробило полпятого. Мне следовало спать дальше, иначе на следующий день я не смогла бы хорошо заниматься, поэтому я закрыла глаза; уже проваливаясь в сон, я спохватилась, что забыла о чем-то неприятном, о чем забывать было глупо и легкомысленно.

В пустоте под моими веками возникли две комнаты, которые оказались одновременно комнатами в нашем доме и бледно светящимися пещерами, грубо высеченными в черной скале ровно настолько, чтобы их низкие своды нависали над головами спящих. Ричард Куин лежал на боку, подложив ладони под щеку, – яркая куколка в смутном коконе. Всю ночь его комнату покрывал узор из листвы и ветвей. Пока на улице горел фонарь, по ее стенам плясали тени платанов, а рано утром, после того как человек с длинным шестом гасил его, узловатые ветви глицинии около окна превращались в бледном свете в черную решетку. Ричард Куин никогда не задергивал шторы, потому что свет и тьма, ночь и день приносили ему удовольствие сами по себе, что бы ни происходило. Розамунда тогда спала в кровати, которую поставили для нее в комнате Кейт. Как и всё, принадлежавшее Кейт и ее семье, мансарда напоминала корабль, и ночь за ее окнами можно было принять за море. Кейт, опрятная, словно моряк, отдыхающий в своем гамаке, казалась всего лишь свертком из простынь и одеял. Но Розамунду я видела, видела полностью. Она сидела на кровати, положив голову на колени и обняв себя за голени. Ее лицо скрывал блестящий водопад чистых кудрей, но я не сомневалась, что ей грустно. Вся ее поза говорила об унынии. Если бы я нарисовала ее и показала портрет дикарям из самых дальних земель, они бы поняли, что девочка грустит. Я поразилась тому, что забыла, пусть даже и во сне, что Ричард Куин болен; но, по крайней мере, думала я в сонном дурмане, я не забыла о печали Розамунды, ведь раньше я никогда этого не замечала. Оба они были увенчаны светом, свет окружал их, и по мере того, как я все глубже проваливалась в сон и начинала слышать музыку в диковинной оркестровке, мне все больше казалось, что, возможно, так и выглядит несчастье.

Глава 9

Когда я открыла глаза утром, Мэри уже встала и ушла вниз завтракать и заниматься, и первой, кого я увидела, была Корделия, вопреки обыкновению не поднявшаяся с постели сразу после пробуждения. Она лежала на спине и читала переплетенную партитуру, которую держала в воздухе над собой, и под ее весом локти Корделии вдавились в матрас. Моя сестра была удивительно хорошенькой – мягкие и блестящие золотисто-рыжие кудри, сказочно-белая кожа; некоторые ее черты, например короткая и вздернутая верхняя губа и маленькая треугольная впадинка под носом, казались особенно прелестными и вызывали нежное умиление; на ее лице не отражались тревоги, вечно одолевавшие нашу семью, и она выглядела точно так же, как и другие люди. Смотреть на нее было так же приятно, как слушать самые веселые песни Шуберта. Но вдруг по глазам ее и губам пробежала тень раздражения. Она поняла, что за ней наблюдают, и приготовилась выразить миру свое недовольство.

Разумеется, она читала партитуру, только чтобы порисоваться. В то время ни одна из нас не могла делать это для удовольствия просто потому, что нам редко удавалось ходить на концерты симфонических оркестров и мы не так хорошо знали другие инструменты, чтобы представить себе их звучание, хотя мама по возможности старалась нам помогать, заставляла внимательно слушать каждую группу инструментов и раздобыла билеты на галерку, когда в местный театр приехала Оперная компания Карла Розы; и, кроме того, маме некогда было объяснять, как записаны разные партии. Я села и потянулась к Корделии, чтобы посмотреть на партитуру. Это оказался «Скрипичный концерт» Мендельсона. Я узнала его; мы все, кроме папы и Ричарда Куина, ездили в Лондон послушать его в исполнении Иоахима[61]. Концерт был так прекрасен, что я всегда мечтала украсть его и каким-то чудом превратить в концерт для фортепиано. Но, разумеется, этого не смог бы сделать и сам Господь Бог. Суть скрипичного концерта – в беседе между скрипкой и другими инструментами, и голос ее гораздо созвучнее оркестру, чем голос фортепиано. Солист выделяет свою каденцию[62] из мелодии, которую играет оркестр, и возвращает ее ему, как если бы часть говорила от имени целого, но не отделялась от него, тогда как партия фортепиано в фортепианном концерте – это отстраненный комментарий, почти настолько же независимый, насколько наше сознание независимо от разума. В тот момент, лежа в постели, я вновь услышала, как звучит скрипка Иоахима. Разумеется, концерт заслуживал того, чтобы его играли на столь высоком уровне, которого не достигнуть никакими упражнениями, – на той высоте, где пребывала мама.

– Ты же не собираешься выучить это? – спросила я Корделию.

Она притворилась, что мой голос вернул ее на землю.

– Выучить это? – рассеянно повторила она. – О да, да. Я скоро начну его учить. Видишь ли, однажды в недалеком будущем я должна его сыграть.

Я опознала в выражении «однажды в недалеком будущем» английский а-ля Бивор и в очередной раз подумала, что мама должна положить всему этому конец. Я раздраженно вскочила с кровати и подошла к окну, чтобы испепелить взглядом мир. Вспомнила, что Ричард Куин болен. Выглянула в сад, который казался вдвойне заброшенным, потому что за ним никто не ухаживал и потому что был декабрь, и увидела на лужайке папу. Когда говорят, что кто-то не соблюдает режим дня, обычно подразумевают, что он поздно ложится и поздно встает, но, в сущности, это тоже своего рода режим. Мой отец жил настолько хаотично, что подчас ложился спать и вставал раньше своих детей. Скорее всего, он провел на ногах уже долгое время, поскольку его мысли были в полном беспорядке и он ожесточенно разговаривал сам с собой или, вернее, спорил с невидимым оппонентом. Возраст, который сделал маму хрупкой и похожей на птичку и даже спрятал ее силу, придавал ему вид неуравновешенный, взбудораженный, чужеродный. Его кожа потемнела и приобрела тусклый табачно-коричневый оттенок, словно от тропического солнца, и он стал таким худым, что его щеки ввалились, а изящно очерченные, необычайно высокие скулы болезненно заострились. Ну а глаза, разумеется, горели как всегда.

Несмотря на холод, он был без пальто, поскольку его презрительное безразличие ко всему распространялось и на себя самого, на свои ощущения. Старый бесформенный костюм говорил о том, что биржевые спекуляции сказались не только на наших с сестрами нарядах. Но впечатление от потрепанной одежды сглаживало его изящество. Он шагал так, словно не имел веса, словно его не касались никакие ограничения, словно любое его повеление исполнится немедля. И я догадалась, что в мире, где люди спорят, так оно и было. Он всегда оказывался прав. Будь его оппонент не иллюзорным, а настоящим, папа разбил бы его в пух и прах. Но что пользы от всех этих споров? Когда отец дошел до конца ближайшей к дому лужайки, он запрокинул голову и уставился на меня слепым взором, затуманенным каким-то ужасным видением. Сейчас он, несомненно, глядел в будущее, и оно предстало перед ним совершенно пустынным. Я наблюдала, как он снова прошелся до дальнего конца сада, остановился перед голой и черной каштановой рощей и посмотрел вниз, произнося какую-то издевательскую речь и вдавливая каблук во влажную землю. Казалось, он пытается раздавить маленькую беспочвенную надежду.

Его отчаяние напомнило мне, что я очень замерзла. Я спустилась в подвал, наполнила таз горячей водой из чайника, который предусмотрительно стоял на печи, снова поднялась по лестнице в ванную и помылась. В то время нам удавалось содержать себя в чистоте только благодаря тому, что на печи всегда стоял чайник с водой. Цистерна сломалась, а поскольку мы задерживали арендную плату, то едва ли могли попросить кузена Ральфа ее для нас починить. Я оделась и, как обычно зимой, съела на завтрак молочную кашу из овсяной крупы грубого помола – мама выписывала ее по почте из Шотландии, – обильно политую кукурузным сиропом, поскольку папа поддерживал идеи Герберта Спенсера, а тот, в свою очередь, придерживался непопулярного для своего времени мнения, что детям полезно сладкое. Помню, как поднесла ложку с сиропом к своей тарелке, закрыла глаза и сказала: «Если он перестанет капать к тому времени, как я открою глаза, Ричард Куин поправится». После еды я сразу пошла наверх, чтобы его проведать, и столкнулась на площадке с папой. Мы постучали в дверь мансарды, и нам открыла мама. Она смотрела на нас немигающим взглядом – как всегда, когда очень волновалась. Папа встал в изголовье кровати, я встала в изножье, а мама – между нами, прижимая к себе пузырек с лекарством, словно талисман. Не было никаких сомнений, что Ричарду Куину очень плохо. Он выглядел так, будто тонет под волной боли, которая сбила его с ног, и скоро нас разделит целое море боли, и он не сможет до нас докричаться. Но он повернул голову сначала к папе, а потом ко мне и улыбнулся с таким приятием, что, казалось, это мы тонули, а он был в безопасности и спас нас. Но ему не хватало сил, чтобы долго улыбаться, он обмяк, и его унесло от нас.

– Если бы мы только знали, что с ним, – сказала мама.

– Это же не заразно? – пробормотал папа.

– Врач говорит, что нет никаких симптомов заразы, это не скарлатина и не корь, да и остальные здоровы, – ответила она. – Нет, это что-то странное.

Папа промолчал и очень нежно посмотрел на Ричарда Куина, которого любил больше всех, и никто не считал это несправедливым, ведь братик был безусловно лучшим из нас. Очевидно, папины мысли устремились к опасностям его собственного детства, потому что спустя какое-то время он спросил:

– Вы ели ядовитые ягоды в саду?

– Там нет ядовитых ягод, – ответила я.

– Да, конечно, – вздохнул папа после недолгого размышления. – Те ягоды здесь не растут. Они были дома, в Ирландии. Возле лодочного сарая. Однажды мы с другим Ричардом Куином очень сильно ими отравились, и Барри, кажется, тоже. Но это случилось там. Не здесь. Ричард Куин, почему ты смеешься? Дерзкий мальчишка, почему ты смеешься над своим папой?

– Смешной папа, – ответил Ричард Куин, хватая ртом воздух, – ты читаешь так много книг и пишешь так много статей, но не знаешь, что сейчас зима и все ягоды засохли. – Как только эти слова слетели с его губ, он уснул.

Мы грустно смотрели на него, пока мама не вышла из комнаты и не подозвала нас, замерев у открытой двери. Я пошла вниз, а родители остались на лестничной площадке. Я обернулась спросить маму, не хочет ли она, чтобы я что-нибудь для нее сделала, и увидела, как она прильнула к папе и положила ладонь на его рукав, а он опустил свой усатый рот к ее щеке. Они как будто робели друг перед другом. Оказалось, что Мэри уже перестала заниматься и готовит в своей комнате рождественские подарки, поэтому я села за фортепиано и, как обычно, отработала мажорные и минорные гаммы и арпеджио, с которых мы начинали день, когда вошла мама и попросила, чтобы я сходила с Розамундой за утренними покупками, потому что за папой прислали из редакции, а Констанция собирается пойти к врачу и позвать его к нам еще раз. Она велела мне купить к обеду селедку, из чего я сейчас делаю вывод, что, вдобавок к прочим ее бедам, в доме не было денег, потому что мы ужинали селедкой накануне и третьего дня. В те дни селедка продавалась по пенни за штуку, а иногда и того меньше. Не хочу преувеличивать нашу бедность; справедливости ради, мама всегда могла рассчитывать на папину ежемесячную зарплату, из которой папа всегда выделял ей достаточно денег на наши ежедневные расходы. Но любые дополнительные затраты опустошали ее карманы, и поэтому из-за болезни Ричарда Куина она велела мне снова купить селедку, а еще два кочана капусты и две буханки хлеба; и она не добавила фразу, которую, с тех пор как мы подросли и стали рассудительными, произносила часто, если была лишняя пара шиллингов: «И если увидишь что-нибудь…» Непроговоренным оставалось: «…стоящее и вместе с тем настолько дешевое, что мы сможем это купить, ради всего святого, принеси это домой».

Но когда мы с Розамундой отправились за покупками, семейные финансы нас не заботили. Мы обе были одержимы страхом, что Ричард Куин умрет. Тогда, полвека назад, мы, в отличие от сегодняшних школьниц, хорошо знали, что дети могут умереть. Хотя к тому времени детская смертность в нашем классе так снизилась, что гибель кого-то из школьных товарищей была редким и шокирующим событием, и за все мои школьные годы я помню всего три таких случая, но люди постарше нередко упоминали при нас о своих братьях, сестрах, дядях и тетях, которым так и не довелось вырасти. Мы знали, что детство не делает нас неуязвимыми и что могилы роют не только для взрослых. Как и все дети, мы верили в приметы и огорчились, когда кошка торговца рыбой, обычно такая вежливая, при виде нас тряхнула по очереди передними лапами, отвернулась, отошла ко входу в лавку и села к нам спиной. Но, как заметила Розамунда, это была одна из тех толстых, зазнавшихся кошек, что часто живут в мясных и рыбных лавках, их сытно кормят, они не видят живых птиц и пугают мышей только своим присутствием, и при этом они далеко не так добры к людям, как обыкновенные кошки, которым приходится добывать себе пищу на охоте. Нам следовало бы догадаться, что эта кошка именно так отнесется к людям, попавшим в беду, а потом в лавке нам улыбнулась удача: по цене сельди мы купили хеков, которых очень любили, потому что их подавали с хвостами во рту. Но на обратном пути мы снова огорчились, заметив то, что поначалу ускользнуло от нашего внимания: из-за какого-то сбоя в заведенном порядке, чего никогда не случалось ни до, ни после, человек с длинным шестом не вышел на рассвете, и газовые рожки в фонарях по-прежнему горели. От этого возникало ощущение унылого расточительства; так же выглядел папин кабинет, когда мы спускались к завтраку и обнаруживали, что он перед сном забыл выключить газ.

Кейт отворила дверь и сказала, что рада хекам, потому что мама хочет разнообразить папин рацион, пусть тот этого и не заметит, и, услышав мамин голос, доносившийся из столовой, мы вошли, чтобы поделиться с ней нашей маленькой приятной новостью. Но, едва войдя в комнату, я застыла с отвисшей челюстью. Мама и Констанция сидели в разных концах столовой и с отстраненным любопытством глядели на женщину, о существовании которой я напрочь забыла за ночь: тетя Лили в кресле у камина улыбалась так, словно пыталась побороть тошноту, а на коленях ее лежала картонная коробка. Она успела снять коричневую оберточную бумагу, и та соскользнула на пол у ее ног.

– Входите, дети, – сказала мама глухим от замешательства голосом. – К вам пришла ваша подруга.

По лицу ее пробежала знакомая мне судорога. Платье и украшения тети Лили, такие девичьи и легкомысленные, показались ей столь же отвратительными, как попытки мисс Бивор создать романтический образ, а может, даже более отвратительными, потому что на тете Лили нашлось больше мишеней для осуждения. Мисс Бивор носила мозаичную брошь с пьющими из фонтана голубками, а тетя Лили надела ожерелье из эмалевых фиалок, чтобы оживить свое приталенное пальто и юбку, и украсила огромную касторовую шляпу коричневого цвета изрядным количеством булавок с головками в виде эмалевых купидонов, а на ее запястьях позвякивало несколько браслетов с брелоками. Я заранее придумала оправдание, что если у Корделии есть мисс Бивор, то нет никаких причин, почему я не могу обзавестись тетей Лили.

– По словам мисс Мун, вы сегодня собирались снова прийти домой к Нэнси Филлипс, – устало проговорила мама. Очевидно, этот визит оторвал ее от постели Ричарда Куина, и она с трудом сохраняла спокойствие. – Но я полагаю, что она, по-видимому, ошибается, уж очень мало времени прошло, не может быть, чтобы Нэнси действительно захотела позвать гостей на следующий день после большой вечеринки.

– Я и правда обещала прийти, но забыла, – промямлила я.

– Тогда извинись, потому что с твоей стороны было грубо забыть о таком любезном приглашении, – сказала мама. – Но есть еще кое-что. – Выражение ее глаз напомнило мне когда-то виденную картину с застрявшей в чаще ланью. Мама всегда смотрела так, когда жизненные обстоятельства загоняли ее в западню, когда она не могла вовремя отправить чек кузену Ральфу, когда была вынуждена принимать кредиторов. – Миссис Филлипс прислала вам с Розамундой подарки.

Я догадывалась, что произошло. К тому времени, как миссис Филлипс принесли завтрак, она уже давно не спала и велела немедленно позвать тетю Лили; а когда тетя Лили прибежала к ней, моргая и зевая в капоте и бигудях, она отправила ее купить подарки этим ужасным детям, отнести их к ним домой и позаботиться, чтобы они пришли, непременно пришли, после обеда.

– Но, право же, я не могу позволить вам их принять, – продолжала мама, чуть не плача. – Они слишком хороши.

– О, полно вам, – защебетала тетя Лили, – это всего лишь пустячки, которые, как мы подумали, понравятся вашим смышленым деточкам.

– Нет, они слишком хорошие, – настойчиво возразила мама, а тетя Лили не менее настойчиво ответила:

– Что проку от везения мистера Филлипса в Сити, если мы не можем сделать нечто подобное, когда захотим?

Мама вздрогнула и замерла.

– Эти вещи необычайно красивы, – сказала она. Мама старалась изо всех сил, но любой член ее семьи понял бы, что дары миссис Филлипс кажутся ей крайним проявлением безвкусицы, бахвальства и бессмысленного расточительства. – Но, видите ли, нам везение не сопутствовало, и мы не можем отблагодарить вас за вашу щедрость. Я не могу позволить, чтобы миссис Филлипс дарила моей дочери и дочери моей кузины столь ценные подарки, когда у нас нет для Нэнси ничего. Это было бы…

Но тетя Лили вклинилась в мамины причитания и тоже запричитала. На секунду ее брелоки, браслеты и огромная шляпа затрепетали от страха.

– Моя сестра будет так расстроена, если мне придется вернуть эти подарки.

Мама смягчилась.

– Если хотите, мисс Мун, я сама объясню все вашей сестре, – предложила она. Ее большие глаза сверкнули на меня, вопрошая: зачем ты втянула меня в препирательства с этой вульгарной и глупой женщиной, такой жалкой, что я даже не могу быть с ней беспощадной, которая навязывает нам эти нелепые подарки и не дает мне вернуться к постели Ричарда Куина? Вслух она сказала примерно то же самое, но в более сдержанной форме: – Но, боже правый, как так получилось? Почему на той большой вечеринке вам приглянулись именно эти две девочки? – На мгновение ее озарила догадка: – А, Роуз сыграла на фортепиано?

– О нет! – отозвалась тетя Лили с готовностью человека, который при всем желании не сумел бы сказать неправду. – Нечто получше. Кто угодно может играть на фортепиано. Я и сама играю. Всё на слух, я совершенно не умею читать ноты. Это не произвело бы на меня такого большого впечатления, я умею импровизировать еще с тех пор, как была маленькой девочкой, – добавила она и вдруг улыбнулась Розамунде и мне, чтобы воскресить предполагаемую сильную симпатию между нами.

– Нечто получше! – в замешательстве повторила мама. – Это не произвело бы на вас такого большого впечатления!.. Что же в таком случае произвело?

Я прониклась великим трепетом и восхищением перед мамиными детективными способностями.

– Я показала фокус с чтением мыслей, – призналась я.

– О Роуз! – простонала мама.

– Это был пустяковый трюк, – сказала я. – Я брала лица девочек в ладони, просила их загадать число и произнести его про себя, а потом отгадывала то, что они загадали.

Я не помнила, чтобы Констанция когда-нибудь бросила в мою сторону хоть один недобрый взгляд, но сейчас она смотрела очень холодно; а мама застыла, замкнувшись в своем гневе.

– Что ж, простите, если я сказала что-то лишнее, – нарушила молчание тетя Лили. – И мне жаль, если из-за меня у бедной крошки Роуз будут неприятности. Но чтение мыслей. Чего ж тут дурного. То есть я не вижу в этом ничего дурного.

Смирение, с которым она исправила себя, растопило лед маминого гнева. Она мягко объяснила:

– Да, если это фокус, то от чтения мыслей нет никакого вреда. Но…

– Но это не фокус, – перебила тетя Лили. Смутившись, она опустила взгляд на свои черные ажурные чулки и туфли на высоких каблуках и пошевелила ступнями, словно желая разглядеть их под разными углами. Затем она подняла голову и произнесла хитро и даже дерзко: – Но это был не фокус. Я за ней наблюдала. Непохоже, что ваши деточки работали вместе и подавали друг другу знаки, как люди в мюзик-холлах. Ваша дочь все делала сама. У нее дар, да, многие называют это даром.

Мама вздрогнула, словно услышав нечто невыносимо вульгарное.

– Беда в том, что люди, которые занимаются такими вещами, впоследствии переходят к вещам посерьезнее. К предсказаниям судьбы. К вращению стола. К спиритизму.

– Ну так а что ж в этом плохого? – спросила тетя Лили. – Я имею в виду предсказания судьбы. Остальное меня не интересует. Я не хочу иметь ничего общего с духами. Но предсказания судьбы… Когда не знаешь, что тебя ждет, то жизнь может сложиться очень счастливо либо так, что не для чего и жить. Так что ж плохого в том, чтобы выяснить, как все обернется?

Надежда затмила своим сиянием все яркие краски на ее лице. Мама и Констанция посмотрели на тетю Лили с каким-то нежным ужасом, и мама мягко сказала:

– Но это дурно.

– О, согласна, может, и так, но не хотите же вы сказать, что, по-вашему, это настолько дурно, что и заниматься такими делами не следует? – возразила она. – Разве вы никогда не гадаете на чайных листьях? – Мама и Констанция покачали головами. – Ну, вы странные. Совершенно безвредное занятие. Чем могут навредить чайные листья и карты? Разве есть что-то безобиднее этого небольшого развлечения?

– Если это всего лишь небольшое развлечение, то почему вы так жаждете его? – спросила мама.

Мне показалось, что тетя Лили вот-вот заплачет, и я повернулась спиной к комнате и выглянула на дорогу. Я услышала, как Констанция произнесла со свойственной ей внушительной чопорностью: «Это дурно. Римские католики запрещают таким заниматься, и я считаю, что они правы», а мама с жаром добавила: «Если настоящее и будущее разделяет стена, то не нам ее ломать». Потом по дороге с грохотом подкатила двуколка. Вышла миссис Филлипс. Она не могла больше ждать. Я задумалась, усугубит ли ее визит положение или исправит его. В любом случае он мог ускорить развитие событий, поскольку она посмотрела на извозчика, сидевшего на козлах под поднятым верхом, и сказала ему что-то, но не протянула плату. По меркам нашей семьи наемные двуколки были так дороги, что, как я думала, ни один здравомыслящий человек не заставит извозчика долго ждать, поэтому казалось само собой разумеющимся, что она и ее сестра скоро уедут. А значит, мне предстояло остаться один на один с маминым гневом. Тем не менее я не хотела, чтобы визит миссис Филлипс затянулся надолго.

Поговорив с извозчиком, она встала на тротуаре под фонарным столбом напротив наших ворот, там, где до сих пор непогашенный свет горел желто и нелепо, и жадно уставилась на дом. Мне захотелось высунуться из окна и крикнуть ей, что это наш дом и нечего так на него таращиться. Извозчик смотрел на нее сверху с самодовольством и одобрением, подкручивая усы. Извозчики двуколок всерьез считали себя одновременно приверженцами и ценителями элегантности. Они всегда нарядно одевались – этот прицепил бутоньерку, хотя стоял декабрь, – и любили, чтобы им хорошо платили. В ту пору все высокие женщины вызывали восхищение, а миссис Филлипс была очень высока и, бесспорно, элегантна. В дорогу она надела бордовую касторовую шляпу с хохолком из более темных перьев, бордовое пальто и юбку. Юбка эта сильно расширялась книзу, касалась подолом земли и представляла собой треугольник, верхушка которого приходилась на ее туго затянутую талию. С ее плеч до колен ниспадала темная меховая пелерина, а руки по локоть утопали в муфточке из того же меха. Темные оттенки платья и мехов и смуглая кожа делали ее частью всего того недостойного, что свойственно зиме, – речь не о холоде, не о дожде, а о следах от колесной смазки на изъезженной мостовой и пятнах, оставшихся на тротуаре после сырой ночи. Взгляд, с которым она уставилась на наш дом, тоже был тусклым. Здесь находилось нечто желанное ей, но лицо ее практически не сияло, словно она ничего не хотела. Мама, когда любовалась бриллиантами на витрине у ювелира, излучала такой же яркий свет, как сама драгоценность. Розамунда, когда мечтала, как мы все вместе отправимся на побережье, сама напоминала пляж под полуденным солнцем. Но то, чего вожделела миссис Филлипс, было утомительным.

– Здесь миссис Филлипс, – сказала я тете Лили, и та с испуганным возгласом вскочила и воскликнула:

– Позвольте мне открыть дверь, это спасет девочку, и я объясню!

Она выбежала из комнаты прежде, чем мы успели ее остановить, и мама прошептала Констанции:

– Ах, бедняжка!

А Констанция прошептала в ответ:

– Да уж, на что-то надеяться в таком возрасте да с такой наружностью!

Мама резко обернулась ко мне и прошипела:

– Ты поставила себя в положение, в котором тебе пришлось бы лгать этому несчастному созданию.

А Констанция добавила тем же тоном:

– Либо лгать, либо разбить ей сердце.

Их шепот обладал огромной силой и казался более безликим, чем все упреки, которые я слышала до сих пор. Словно меня упрекал сам ветер.

Когда я увидела, как мама и Констанция приняли миссис Филлипс, то подумала, что они узнали в ней свою знакомую. Их неприятие было таким категорическим, что казалось, тому есть веские задокументированные причины. Однако она никогда их раньше не видела. Я поняла это по тому, как она сначала недоуменно сдвинула брови, охватывая взглядом эксцентричную балаганную страстность моей изможденной мамы, скульптурную внушительность Констанции, их изношенную одежду, бедную комнату, а потом слишком явно подумала, что не сойти ей с места, если она не добьется своего, раз ей придется иметь дело всего лишь с этим. Между тем мама и Констанция побледнели и отшатнулись. Обе они протянули руки, чтобы спрятать своих дочерей за спину. Через мгновение они справились с собой – настолько быстро, что миссис Филлипс, которая была не из тех, кто, по папиному выражению, умел развернуться вокруг своей оси, вряд ли успела что-то заметить. Но мама положила руку мне на плечо и сказала:

– Простите, что принимаю вас в столовой, миссис Филлипс, но дом у нас маленький, а семья большая, и я знаю, что сейчас, перед праздниками, гостиная завалена игрушками, книгами и нотами.

Миссис Филлипс ответила, что знает, каково это, ведь когда ее Нэнси и Сесил дома, дом превращается в свинарник, и устроилась в кресле, где раньше сидела тетя Лили. Она повернула свое крупное эффектное лицо к нам с Розамундой, одарила нас пустой улыбкой и сказала маме, что, вероятно, ее сестра ошибается, полагая, будто им нельзя забрать деточек на полдня. Я услышала, что мама глубоко вздохнула. Несмотря на свою хрупкость, она довольно хорошо переносила зиму, но никак не могла вынести эту полнейшую безысходность, эту вселенскую пустоту. Я была очень рада, что двуколки настолько дороги, что даже миссис Филлипс не по карману заставлять извозчика ждать вечно.

– Я должна сказать вам, что сержусь на девочек за то, что они показали тот фокус с чтением мыслей. Видите ли, мы из Шотландии и относимся к таким вещам серьезнее, чем англичане, – сказала мама. И пока она продолжала свои объяснения, миссис Филлипс, похоже, потеряла всякий интерес. Она сняла одну перчатку и принялась рассматривать ее, разглаживать и растягивать. Для нее было невыносимо, что такая жалкая, убого одетая женщина, как моя мать, стоит между ней и тем, что она вознамерилась получить. Но вскоре она перестала испытывать недовольство и какие бы то ни было другие чувства, потому что погрузилась в глубины своей озабоченности. Внезапно она встала и уделила нам ровно столько внимания, сколько потребовалось, чтобы сказать: «Ну что ж, нам пора, пусть деточки непременно как-нибудь зайдут к нам и попьют чаю с Нэнси, уверяю вас, никаких фокусов больше не будет. Пойдем, Лили». Она хотела поскорее покинуть эту тесную комнатку, полную людей, остаться в одиночестве или с Лили, которую можно не замечать, чтобы подумать о своих желаниях. Мама тоже встала, ей не терпелось попрощаться с гостьями, но, когда они протянули друг другу руки, в ее глазах вспыхнуло осознание долга, и она снова села, как будто не могла отпустить эту парочку, пока не уладит с ними все дела. Пристально посмотрев на миссис Филлипс, которая, не обращая на нее внимания, была поглощена своей второй перчаткой, она ломающимся от напряжения голосом спросила:

– Вы же не собираетесь продолжать… с этой затеей?

– Продолжать с затеей? – сонно переспросила миссис Филлипс. – С какой затеей? С чтением мыслей? – Она слегка рассмеялась, словно сама идея настойчиво продолжать какие-либо дела с нами казалась ей абсурдной. – Нет, я больше не стану об этом думать. Поверьте, мы не эксцентричная семья.

– Иногда мы балуемся чайными листьями и картами, – упрямо вставила тетя Лили, чтобы быть честной и показать маме, что ее не запугать.

– Да, просто забавы ради, – признала миссис Филлипс, – но едва ли чаще, чем пару раз в год, сейчас мне бы и в голову это не пришло, если бы не ваши славные смышленые малютки. Впрочем, какие же они малютки. Кажется, та светленькая – такая же дылда, как моя Нэнси. Что ж, до встречи.

Мама открыла было рот, но оказалась сражена равнодушием этой высокой женщины, такой же безразличной ко всему, как неодушевленный предмет. Разговаривать с ней было так же глупо, как с кухонной плитой. В этот момент Кейт внесла горячие тарелки к обеду, а Констанция нагнулась, чтобы подобрать картонную коробку, лежавшую на каминном коврике, и протянула ее тете Лили.

– Что ж, нельзя так нельзя, – сказала та с кривой улыбкой.

Ни мама, ни Констанция не произнесли ни слова, пока входная дверь не закрылась. Я ждала, что они сразу напустятся на меня, но они обменялись беспомощными взглядами, полными ужаса.

– Да она вся извелась! – с отвращением воскликнула мама, а потом нервно, словно боясь услышать ответ, спросила: – Но что именно, что именно она задумала?

– Полагаю, она собирается их бросить, – мрачно ответила Констанция.

– Только и всего? – задумчиво произнесла мама. – Что ж, о таком не предостережешь. И я видела ее мужа. Но все же. – Ее мысли медленно вернулись к видимому миру и ко мне, и у нее вырвался крик, от которого у меня сжалось сердце, хоть я его и ждала. – Как ты могла, Роуз, как ты могла!

Но не успела я дать ей сердитый ответ, поскольку реагировать на гнев иначе, чем гневом, было не в моем характере, как заговорила Розамунда. Она сидела за столом с невидящим взглядом, вялая и с нехарактерно детским видом водила вилкой по скатерти.

– Дело в том, что это была ужасная вечеринка. Мы не стали вам рассказывать, потому что вы беспокоились за Ричарда Куина. Но вечеринка была ужасная, и дом тоже. Вы сами видели, какая у Нэнси ужасная мама. Вчера она вела себя со всеми нами очень грубо. Она спустилась в гостиную в каком-то пеньюаре, чтобы найти книгу, которую хотела почитать, и ни с кем даже не поздоровалась. А потом, когда мы начали играть в игры, вошла служанка и нагрубила тете Лили, а вы сами видели, какая она славная, она не сделала ничего плохого, а просто попросила принести дров. Она чуть не заплакала.

– Перестань водить вилкой по скатерти, – сказала Констанция. – Ты ее испортишь.

Розамунда повиновалась с готовностью хорошей, послушной девочки.

– Потом Роуз впала в то самое состояние, – продолжила она.

Для меня это стало сюрпризом. Разве дело было так? Да, я сильно рассердилась, но не сказала бы, что впала в какое-то там состояние. Более того, я вообще была не в курсе, что мне свойственно «впадать в состояния», однако и мама, и Констанция понимающе вскрикнули.

– Потом, – продолжала Розамунда, – вечеринка стала еще ужаснее. Сначала мы играли в игры, но после того, как служанка нагрубила тете, почему-то перестали. Пропало настроение. Потом все стали показывать таланты, одни девочки танцевали, другие декламировали, а потом они захотели, чтобы Роуз сыграла на фортепиано. И это стало последней каплей, ведь фортепиано было ужасно расстроено.

– Ах, бедняжка Роуз! – воскликнула мама.

– Тогда Роуз отказалась, но, разумеется, все что-то показывали, так что получилось немного неловко, а потом кто-то обмолвился про этот фокус, и так вышло, что Роуз смогла его исполнить. И она показывала его совсем недолго. А потом было чаепитие, а потом мы пошли в гостиную и продолжали бы веселиться со всеми, но мама Нэнси послала за Роуз и начала говорить насчет предсказания судьбы. Вам ведь она не понравилась? – спросила она, переводя пронзительный взгляд с Констанции на маму. – Так вот, со взрослыми она держится вежливее, чем с детьми. Роуз и не собиралась сегодня туда идти, но, когда мы вернулись с покупками, мисс Мун уже была здесь. Так что, как видите, Роуз вообще не виновата. – Она снова принялась по-детски водить вилкой по скатерти и снова повиновалась, когда ее одернули.

Это объяснение удовлетворило маму и Констанцию, которые с тех пор всегда считали меня жертвой миссис Филлипс, но не до конца удовлетворило меня, хотя и спасло от ужасного позора. После обеда, как только мы с Розамундой остались наедине, я сказала:

– Но, Розамунда, на вечеринке все произошло не совсем так.

На что она, растерянно подняв брови, ответила:

– Разве?

– Да, Розамунда, да, – настаивала я, потому что меня мучила совесть. – Я вела себя гораздо хуже. Я сама предложила показать тот фокус, и мне нравилось, что миссис Филлипс так хотела, чтобы я предсказала ей судьбу, что чуть с ума не сошла, предлагая мне разные подарки.

– Я н-н-не г-говорила того, чего не было, – возразила она, очень сильно заикаясь.

– Кажется, мне лучше сказать маме, что на самом деле я вела себя очень плохо.

– Но, Роуз, если ты это сделаешь, наши мамы подумают, что я говорила неправду, – жалобно сказала она.

Возможно, Розамунда действительно была такой глупой, какой мы иногда ее считали. Она, похоже, не придала никакого значения тому, что произошло, и явно не понимала, что мы едва избежали одной из ужасных ссор, какие уже пару раз случались между мной и мамой и во время которых мы обе извергали ярость и боль. Розамунда безмятежно принялась что-то штопать для мамы, а я не находила себе места от угрызений совести до самого вечера, пока мама не позвала меня на разговор в папин кабинет.

– Хорошо, что его нет дома, – сказала она. – Я хотела поговорить с тобой с глазу на глаз, дом такой маленький, а нас так много, здесь сложно найти место для беседы наедине. Впрочем, в большом доме мы, конечно, не были бы так близки. – Она села за папин стол и с гордостью оглядела комнату и книжные шкафы. – Столько книг, и ваш папа все их прочитал. Вы должны очень гордиться им. Жаль, что мы живем в стране, где ум не в почете.

С утра она как будто помолодела.

– Ричард Куин пошел на поправку? – спросила я.

– Да, врач поверить не мог, насколько ему стало лучше. Но утром, когда приходила миссис Филлипс, я разозлилась на тебя, потому что очень за него беспокоилась. Роуз, я не знаю, как тебе это объяснить, но никогда больше не занимайся чтением мыслей и ничем подобным.

– Не буду, мама, обещаю.

– О, не ради меня. Просто это действительно очень опасно. Мы разрешили тебе читать газеты. Надеюсь, что ты не станешь придавать им слишком большого значения. Они дадут тебе представление об обыкновенном мире, которого на самом деле не существует. Ты всегда должна верить, что жизнь такая же удивительная, какой она предстает в музыке.

– Да, мама.

– Что бы ни случилось, не связывайся с потусторонним миром. Когда мертвые возвращаются или судьба перестает быть тайной, приходят сомнения и скверна. Этого не происходило бы, если бы мир был таким, каким его изображают газеты, но он не таков. По каким-то причинам нам суждено жить в определенных рамках, так же как музыка живет в определенной тесситуре[63] и звучит в определенном ритме. Но тебе все это известно. Так вот, если мы выходим за рамки, все идет вкривь и вкось.

– Да, мама.

– Как видишь, ты показала на вечеринке фокус с чтением мыслей и тем самым привела к нам в дом миссис Филлипс.

– Да, мама.

– Я уверена в этом, я знаю это, – сказала мама. – И ты, дорогая моя, тоже должна это понимать. Я бы не взяла тебя с собой на Найтлили-роуд, если бы знала о полтергейсте, но, раз уж ты увидела его, никогда о нем не забывай. Он и сам по себе был ужасен, да еще и принес с собой сомнения. Многие члены научного сообщества приезжали специально, чтобы его изучить, и некоторые из них всерьез утверждали, что это проделки Розамунды.

– Как глупо. Я уверена, что она никак не могла это подстроить.

– О нет, она была ни при чем, – сказала мама. – Она хорошая девочка, такая же, как Ричард Куин, лучше других людей. Но по округе пошли слухи. И люди стали говорить, что это дело рук кого-то, у кого есть ключ, кто забирается в дом и расставляет ловушки.

Она выдержала паузу, и я поняла, что в этом обвиняли кузена Джока.

– Но многое из того, что происходило, не смог бы подстроить обычными средствами даже самый изощренный злой гений. – Она вновь умолкла, и мне подумалось, что она размышляет, не мог ли кузен Джок подстроить это с помощью необычных средств.

– Ах, Роуз, – с чувством продолжила она, – если ты слишком увлечешься фокусами с чтением мыслей, если возьмешь за привычку шутить с миром духов, то кончишь тем, что станешь медиумом, который обещает в темной комнате отцам и матерям воскресить их погибших детей. Иногда ты сможешь сдержать свои обещания, а иногда тебе придется обманывать людей, но, так или иначе, ты всегда будешь тревожить покой мертвецов и мешать им выполнять свой долг. Такое может случиться с любой из нас, если мы это допустим.

– Да, мама, я никогда больше так не буду делать, – сказала я.

– Знаю, что не будешь. Но, Роуз, жизнь так таинственна, мы почти ничего о ней не знаем. Сегодня я рассердилась на тебя, потому что подумала: может, из-за того, что вокруг сгустилось зло, Ричард Куин и заболел так сильно. – Она посмотрела на меня с простодушием ребенка, который открывает сердце другому ребенку. – По-твоему, думать так было очень глупо?

– Нет, – ответила я. – Он такой хороший, что зло наверняка его ненавидит.

– Я тоже так думаю. Потому-то я и испугалась. – Она вздохнула и снова окинула взглядом полки. – Столько книг, и ни одной по существу. То есть ни одна из них не может ничего для нас прояснить. Ваш папа никогда не держит книг, которые считает негодными. А теперь пора ужинать. – Неожиданно она прижала меня к груди. – Ах, Роуз, я ненавижу на тебя злиться, ты мне ближе, чем все остальные дети.

– Правда, мама? – удивленно спросила я.

– Да, Мэри так далеко, а Корделия…

– Да что Корделия, – сказала я. – Нет, я думала, что ты больше всех любишь Ричарда Куина.

– Он не мой, он принадлежит папе, – объяснила она. – Они ведь похожи как две капли воды.

Я растерялась, потому что никогда не замечала никакого сходства между моим мрачным, хмурым папой и блестящим, как серебро, Ричардом Куином. Мне нередко казалось, что она знает о папе что-то, чего не знаем мы, хотя и не понимала, как такое возможно.

Глава 10

В том году Рождество у нас получилось как никогда великолепным, хотя мы и были как никогда бедны. По какой-то причине, оставшейся неназванной, Констанция и Розамунда гостили у нас все праздники; они помогли маме сшить для нас самые красивые платья, какие у нас когда-либо были; и нам очень понравилось наряжать Розамунду. Ричард Куин к Рождеству совсем поправился, и папа смастерил для него дворец из «Тысячи и одной ночи» с зеркальными фонтанчиками и аркадами во дворе и куполами, раскрашенными в странные – очень бледные и очень яркие – цвета. Когда мы его увидели, то лишились дара речи, а мама положила ладонь папе на плечо и произнесла: «Никакой другой отец не сделал бы такого для своих детей». Помню, несколько раз, когда мы играли с дворцом, она подходила, садилась рядом на пол и то и дело восклицала: «И как он только придумывает такое? Как ему приходят в голову эти идеи?» Очень скоро я забыла о существовании миссис Филлипс и тети Лили. Но однажды утром мы вчетвером, Корделия, Мэри, Розамунда и я, пришли в лучшую кондитерскую в Лавгроуве, чтобы купить меренги к чаепитию в честь дня рождения Ричарда Куина; и, поскольку продавщица сказала, что через минуту принесут партию розовых меренг, мы решили подождать и наблюдали за магазином позади нас, отражавшимся в зеркальной стене за прилавком. В то время действовала так называемая кондитерская лицензия, сказавшаяся на жизни пригорода, и это место оставалось островком благополучия, заставленным столиками, за которыми хорошо одетые женщины с грудами свертков на стульях склонялись друг к другу – их неизменно огромные бюсты нависали над тарелками с крошечными сэндвичами и бокальчиками с портвейном, хересом или мадерой – и обменивались сплетнями, что взлетали к низкому потолку и превращались в птичий гомон.

– Это же та тетя, которая забирает из школы Нэнси Филлипс, когда у нее идет из носа кровь? – спросила Мэри.

– Да, а вон и мама Нэнси, – ответила Корделия. – Она выглядит весьма легкомысленно.

Я нашла их в зеркале. Они не щебетали. Тетя Лили облокотилась о стол и положила подбородок на ладонь, а другой рукой покручивала ножку бокала, кокетничая с пустотой. Миссис Филлипс водила пустым бокалом по скатерти, собирая ее складками. Внезапно пальцы ее крепко сжались вокруг его ножки, и миссис Филлипс откинулась на стуле, словно приняла окончательное решение. Своей смуглой кожей она по-прежнему напоминала людей из гораздо более низких слоев общества – трубочистов и шахтеров. На ней была бежевая касторовая шляпа, еще более внушительная, чем та ветряная мельница, в которой я видела ее у нас дома, а на шляпе распростерла черные крылья птица с зеленоватой переливчатой грудкой; и то, что вся эта конструкция оставалась неподвижной, свидетельствовало о крайней задумчивости ее хозяйки. Вдруг миссис Филлипс вскинула руки к мехам на своих плечах – горжетке из дюжины или около того маленьких коричневых шкурок – и сбросила их на спинку соседнего стула. Потом снова застыла без движения.

– Вы не могли бы отложить для нас меренги, и мы бы тогда ушли, а потом бы вернулись за ними? – спросила я продавщицу.

Но она ответила, что их вот-вот принесут.

– Меха миссис Филлипс… – сказала Мэри, глядя в зеркало, и осеклась.

– Что с ними? – спросила Корделия. – Что это безвкусица, и так понятно.

– Дело не в том, – сказала Мэри. – Они выглядят траченными.

– Траченными? – переспросила Корделия. – Нет такого слова.

Мэри ничего не ответила, и Корделия разозлилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что они траченные, – сказала Мэри.

– Говорю тебе, такого слова не существует, – кипятилась Корделия. – Когда вернемся домой, можем поискать его в папином большом словаре, но мы его там не найдем, его просто нет.

– А должно бы быть, – сказала Розамунда.

Мы увидели в зеркале, как горжетка соскользнула со спинки стула и упала на сиденье с отчаянием изнеженного зверя, испытывающего отвращение к своей гадкой хозяйке. Миссис Филлипс была из тех людей, кто являет собой драматический образ. При взгляде на нее в голову лезли абсурдные мысли, далекие от реальности, которые перепутывались с воспоминаниями о забытых тревожных снах. Ее меха не могли ничего думать о ней. И все же нас охватило смутное беспокойство, и мы стояли рядом с грудами пирожных и препирались о том, нужно ли придумывать новые слова, или тех, что есть в языке, достаточно для описания всего происходящего.

Примерно через неделю Розамунда, Мэри и я играли после чая с Ричардом Куином на полу в гостиной. Мы немного грустили, потому что Розамунда гостила у нас последний вечер: ей нужно было возвращаться домой, так как через два дня начиналась учеба. Мама и Констанция сидели у огня, Констанция что-то штопала для нас напоследок, а мама сравнивала аппликатуры в двух разных изданиях бетховенской сонаты, вызывавшей у нас с Мэри затруднения. Мы поставили арабский дворец на пол и увлеченно ссорились из-за подробностей истории, которую папа рассказал об одном из двориков, когда вошла Корделия. В тот день она играла на концерте и еще не успела переодеться в домашнюю одежду.

– Знаете, что я услышала на выступлении? – спросила она, стоя в дверях и стягивая перчатки. – Отец Нэнси Филлипс умер. Он умер сегодня ночью.

Мы умолкли, только Ричард Куин продолжал рассказывать историю, но и он перешел на шепот. За время нашего короткого знакомства я хорошо рассмотрела и расслышала все, что делал и говорил неугомонный мистер Филлипс, но сейчас, к своему удивлению, обнаружила, что его поступки и слова стали видеться совсем в ином свете. Впервые я осознала чудо, которое происходит с умершими, делая их правыми, даже если они ошибались. Мне захотелось посидеть перед камином у маминых ног, но, встав, я увидела, что мама уронила нотные тетради на пол, а Констанция положила штопку на колени, и они, не произнося ни слова, смотрели друг на друга.

– Хочу пить, – сказала я.

Розамунда вышла вместе со мной, и мы спустились на кухню. Кейт сидела за столом, разложив перед собой «Дэйли Мэйл», и читала очередной кусочек романа. Мы взяли из буфета чашки и наполнили их водой из-под крана. В детстве вкуснее пить воду из чашек, чем из стаканов, а когда повзрослеешь – наоборот.

– Папа Нэнси Филлипс умер, – сказала я Кейт.

Я знала, что она запомнила его, когда он стоял на крыльце и хотел съездить за врачом для Ричарда Куина, но она бы в любом случае знала о нем все: мы подробно рассказывали ей про девочек из школы, и она помнила всех.

– Ах, бедняга, – сказала она. – Но скоро он обретет покой, и все грядущие невзгоды минуют его.

Мы с Розамундой допили воду, а Кейт сложила «Дэйли Мэйл». В подвальные окна заглядывал пожелтевший от легкого тумана январский вечер. Где-то на улице, там, где стояли маленькие домики, играла шарманка.

– Хотите отнести шарманщику пенни? – спросила Кейт, нащупывая в своих широких юбках карман.

Я покачала головой, глядя на нее поверх края своей чашки.

– Ты очень добра, но мне что-то не хочется, только если ты не считаешь, что шарманщику сейчас очень нужен пенни, – ответила я.

– Нет, – сказала она, – это подождет до следующего раза.

Мы сполоснули чашки и не знали, чем заняться дальше.

– Сегодня у нас на ужин стовиз[64], – сказала Кейт. – Буду рада, если вы порежете картошку. Можете сесть у очага.

Остаток вечера мы провели, выполняя это и другие поручения, которые она для нас придумывала. Мэри, не знавшая Филлипсов, могла и дальше играть с Ричардом Куином, а мы – нет.

Я была озадачена тем, что, судя по множеству признаков, маму и Констанцию очень сильно огорчила новость о мистере Филлипсе. Мама видела его всего несколько минут, а Констанция и вовсе никогда, и обе они знали о смерти больше, чем прочие люди. Однако, когда мы на следующий день пришли из школы и за ужином Корделия сообщила, что Нэнси сегодня не было на уроках и, по словам учителей, ее не ждут в школе до похорон, мамино лицо исказилось, словно от боли. Но и у меня при мысли о миссис Филлипс болел лоб, и я видела внутренним взором ее пугающий образ в виде карты из колоды землистого цвета на темном фоне; в центре карты находилась ее тугая талия, сверху – плечи, такие же широкие, как и подол расширяющейся книзу юбки, а жадное лицо было тут и там, сверху и снизу, ее жадность проявлялась повсюду.

Тем вечером, когда мы вернулись из школы, я, как нас приучили, сбегала наверх, сменила выходную одежду на старое платье и передник и вымыла руки, а потом поспешила вниз, чтобы успеть отработать гаммы и арпеджио перед чаем. На повороте лестницы я посмотрела вниз на освещенную прихожую и увидела, как из гостиной выходит мама; наверное, она услышала, как в двери повернулся папин ключ, потому что он как раз входил. Она робко поздоровалась с ним, и голос ее сорвался, а это значило, что в последний раз, когда они виделись, папа был не в духе и она давала ему шанс снова стать добродушным; но он, хоть и не выглядел сердитым, не ответил на ее приветствие, а вместо этого обеспокоенно спросил:

– Отец девочки, которую знают дети, тот, что на днях умер, – его звали Филлипс?

– Да, – ответила мама, вздрогнув.

– Он жил в «Лаврах» на Сент-Клементс-авеню?

– Да, да, – ответила мама.

Папа протянул ей вечернюю газету:

Стивен Райт

– Выписали ордер на эксгумацию. Будет проведено расследование.

Незнакомый мужской голос у них под ногами произнес:

С волками жить

– А его благоверной и след простыл. Удрала.

Норту
Я бегом спустилась в прихожую, и мы втроем уставились через открытую дверь на лестницу, ведущую в подвал. Снизу на нас, задрав утопающие в тени лица, смотрели Кейт и портомой.

– Его благоверной и след простыл. Удрала, – повторил он.

Автор хотел бы поблагодарить Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма и Писательский фонд Уайтинга за щедрую поддержку.
Мама сказала папе:

© Stephen Wright, 1994.

© Перевод. М. Немцов, 2019.

– Поезжай, сейчас же поезжай. Там девочка и ее бедная тетя. Привези их к нам, если они захотят. Ты же знаешь, как ужасны люди.

© Издание на русском языке «AST Publishers», 2021.

– Да, да, – ответил он, – но сначала мне нужно подняться и переодеться во что-нибудь приличное, там будет полиция.

Он надел пальто получше, чем то, старое, что было на нем: мама заставила папу купить его, а мы помогли выбрать материал по образцам – хорошая одежда так шла ему, что мы обожали, когда он обновлял гардероб.

Очень скоро он снова спустился, и мама сказала: