Глава 103. Перебирание зелий

Цепь не разбивается, и Мэйси направляет в нее еще одну молнию. И еще. И еще.

Всякий раз цепь сотрясается и скрипит, но, чем бы моя кузина в нее ни била, она остается невредимой.

К Мэйси присоединяется Флинт, он выстреливает в цепь льдом, чтобы она стала хрупкой, и я, подлетев, начинаю бить по ней огромным камнем, пытаясь разбить ее. Но как бы мы ни старались и как бы цепи ни скрипели, на них не остается ни царапины.

Наконец на ноги с трудом поднимается Джексон. Он сейчас почти так же плох, как тогда в подземелье после нашей схватки с Лией. Но он все равно пытается помочь, изо всех сил рванув цепи, чтобы выдернуть их из стены.

Стена трещит, и по ней расходятся глубокие трещины, однако цепи остаются в креплениях.

Джексон предпринимает еще одну попытку, но он шатается, и я боюсь, что, если он потратит еще больше сил, это нанесет ему непоправимый ущерб.

Тогда я поворачиваюсь к Неубиваемому Зверю – этой горгулье, которая ничем не заслужила того, что я и мои друзья пытались с ней сотворить, – и мое сердце разрывается, когда я вижу, как она понурила голову, сгорбила плечи, будто знала наперед, что мы не сможем освободить ее от оков.

Прости меня, – говорю я ей опять. – Прости, что сейчас мы не можем взять тебя с собой. Но я обещаю тебе, мы вернемся за тобой. Мы придумаем способ освободить тебя и вернемся к тебе.

Гигант несколько секунд смотрит на меня, и с каждой секундой его кроваво-красные глаза становятся все менее похожими на глаза зверя и все более похожими на глаза человека. А затем он спрашивает:

Зачем?

Зачем мы вернемся сюда? Чтобы освободить тебя…

Нет. Зачем вы явились сюда?

Я опускаю взгляд, стыдясь того, что натворила. Стыдясь гордыни, внушившей нам мысль, что мы можем просто так отобрать что-то у этого существа, которое и без того столько страдало. Стыдясь ошибок, которые я совершила и которые привели нас сюда.

Нам было нужно сокровище, которое ты оберегаешь. Сердечный камень, – говорю я. – Мы думали, что сможем забрать его у тебя. Это было дурно с нашей стороны. Прости нас.

Сердечный камень? – Он склоняет голову набок, словно пытается взять в толк, что я имею в виду.

Да, сердечный камень.

Медленно-медленно, так медленно, что поначалу я думаю, что это только чудится мне, грудь горгульи начинает светиться темно-красным светом. Гигант смотрит на нее, и то же самое, потрясенные до глубины души, делаем мы.

Вам нужен сердечный камень? – спрашивает он и хлопает себя по груди.

О боже. Сердечный камень – это не самоцвет, который он охраняет. Это его каменное сердце. И после всего того, что мы с ним сделали, он все равно готов отдать нам его всего лишь потому, что мы оставили попытки убить его.

Я с судорожным всхлипом падаю на колени. Кто сотворил с ним такое? Кто мог быть настолько жесток?

Он снова хлопает себя по груди.

Тебе нужен сердечный камень?

Нет, – отвечаю я. – Мне он не нужен. Но спасибо тебе.

Мы нарушили этические нормы и слишком многое принесли в жертву. Мы потеряли Зевьера. И я не стану усугублять дело, убив и это безвинное существо.

Я погубила все, потому что недостаточно упорно сражалась за то, во что верила, за то, что считала справедливым. Я знала, что неправильно пытаться отнять у Хадсона его вампирскую сущность. Знала, что с нашей стороны неправильно его судить. И неправильно рисковать жизнями из-за того, что мне не хватило сил убедить остальных в том, что они неправы.

Сколько всего неправильного. Что же теперь делать? И как вернуться домой?

– Грейс, – говорит Джексон, прислонившись к стене, чтобы не упасть. – Я понимаю, что ты расстроена, но ты должна его взять.

– Я не стану этого делать, – отвечаю я, склонив голову в знак признательности своему собрату-горгулье. – Я не стану убивать эту горгулью.

– Когда ты успокоишься, ты об этом пожалеешь.

– Я много о чем сожалею, но об этом не пожалею никогда, – отвечаю я, не поворачиваясь к нему. Вместо этого я прижимаю голову к ноге горгульи и снова превращаюсь в человека.

Спасибо, друг мой, – говорю я ей. – За все. Обещаю тебе, что я вернусь.

Отстранившись, я вижу, что Джексон подобрал с земли тело Зевьера и, перекинув его через плечо, идет к выходу из пещеры. Мэйси помогает Флинту ковылять следом, а последней идет Иден, опустив правое плечо, – видно, что каждое движение причиняет ей адскую боль.

Я спешу догнать их – нам все еще нужно найти способ вернуться домой, – но у выхода из пещеры останавливаюсь и опять машу рукой гиганту-горгулье. И улыбаюсь, когда он машет в ответ.

Мы обходим горячие источники и возвращаемся на поляну, где стало на несколько градусов холоднее. Над нашими головами полыхает зеленое северное сияние. Испытание должно начаться через три с небольшим часа, ни у Джексона, ни у меня нет сил для участия в нем. Не говоря уже о том, что я понятия не имею, как нам вернуться домой. Оба дракона утверждают, что они смогут лететь, но сломанная кость ноги Флинта проткнула кожу, и я видела, как выглядит крыло Иден.

Это крыло не выдержит даже ее собственного веса, не говоря уже о пассажирах.

Мэйси останавливается, не дойдя пары футов до озера, и вслед за ней к воде подходим мы все, растерянные и охваченные страхом. Она помогает Флинту опуститься на песок, затем становится на колени и начинает рыться в своем рюкзаке. Мэйси извлекает горсть кристаллов и магическую книгу.

Джексон тем временем кладет тело Зевьера на землю в нескольких футах от Флинта и валится рядом. То же самое делает и Иден. Она пытается сохранять внешнее спокойствие, но я вижу муку в ее глазах, когда она смотрит на Зевьера, и понимаю, что она испытывает не только физическую боль.

На меня давит и собственная душевная боль, когда я впервые после смерти Зевьера смотрю в лицо друзьям.

Я чувствую себя такой виноватой, что мне тяжело смотреть им в глаза, но я должна. И я встречаюсь с каждым из них взглядом и говорю:

– Мне так жаль. Мне не следовало втягивать вас в мои проблемы.

Я гляжу на изувеченное тело Зевьера и задыхаюсь от горя.

– Я не могу вернуть Зевьера к жизни. Я бы, не раздумывая, поменялась местами с ним и с любым из вас, если бы могла. Простите меня, мне так жаль.

– Это не твоя вина, – говорит Джексон, голос его звучит хрипло, в глазах читаются усталость и мука. – Это я настоял, чтобы мы отправились сюда. Я не пожелал слушать тебя, когда ты высказала свои сомнения. Это я виноват во всем. Если бы я только…

– Перестаньте, перестаньте оба, – рявкает Мэйси, вытирая ладонями слезы со щек. – Вам не за что извиняться. Мы все приняли решение отправиться сюда. Мы все знали, на какой риск идем – знали куда лучше, чем Грейс, поскольку в детстве нам всем рассказывали о Неубиваемом Звере. Но мы все равно решили попытаться.

Слезы текут и текут по ее лицу, она откашливается и вытирает их снова.

– Мы прилетели сюда и напали на это бедное существо, потому что сказали себе, что тем самым мы предотвратим нечто худшее. Мы сказали себе, что делаем благое дело, хотя все в нем было не благом, а злом. И вина за это тоже ложится на нас всех. Мы играем с магией всю нашу жизнь. Мы творим заклинания, меняем обличья и даже сотрясаем землю, – тут она смотрит на Джексона, – когда нам заблагорассудится. Но мир, в котором мы живем, и наши привилегии сопряжены с ответственностью, о которой мы узнаем в школе, но о которой по-настоящему не задумываемся, пока нам не приходится задуматься.

Она глядит на Зевьера, и мне кажется, что сейчас она зарыдает, но тут она расправляет плечи и смотрит всем в глаза – всем, кроме меня.

– Мы – все мы – забыли об этих уроках, когда решили явиться сюда и взять на себя роль Бога и в том, что касалось Хадсона, и в том, что касалось Неубиваемого Зверя, и даже в том, что касалось наших собственных жизней – несмотря на то, что моя кузина умоляла нас этого не делать. И вина за это лежит на нас всех, нам придется с этим жить и мучиться еще очень долго.

Она откашливается еще раз.

– Но наш долг и перед памятью Зевьера, и перед этой бедной горгульей, и перед всеми людьми в школе – перед всеми сверхъестественными существами, которые не понимают, во что превратился Круг и что они творят, – заключается в том, чтобы извлечь урок из этой ошибки и сделать все, чтобы их остановить. Это не загладит нашей вины, не исправит нашей ошибки, но, возможно, помешает другим совершить нечто еще более ужасное, чем то, что наделали мы.

Она показывает на меня.

– А значит, мы должны доставить тебя на это Испытание, чтобы ты заняла место в Круге, должны сделать для этого все, что от нас зависит. Так что перестаньте винить себя, перестаньте упиваться чувством вины, горем и гневом и помогите мне доставить вас в Кэтмир, пока еще можно помешать Кругу воплотить их планы в жизнь.

Несколько секунд мы стоим без движения, завороженные силой ее слов, пока она не поднимает бровь и не говорит:

– Или мне придется делать это одной?

Глава 104. Раз к смерти мы не шли

– Нет, не придется, – отвечает Флинт, отчаянно пытаясь встать.

На это больно смотреть, Джексон кладет руку ему на плечо, наклоняется и что-то тихо говорит. Не знаю, что именно, но Флинт оставляет попытки встать.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я, подойдя к Мэйси, которая стоит на коленях на песке.

– Дай каждому по кристаллу и скажи им повернуться к северу, югу, западу и востоку, – говорит она, несколько раз перечитывает страницу своей магической книги, захлопывает ее и сует обратно в рюкзак. – Затем положи пятый кристалл на грудь Зевьера.

Я делаю так, как сказала она, и, ощущая в горле ком, кладу кристалл на футболку Зевьера с надписью «Guns ‘N’ Roses». Я быстро молюсь за его душу, затем опять подхожу к Мэйси, чтобы спросить ее, не могу ли я помочь чем-то еще.

Должно быть, об этом же думает и Джексон, потому что он, шатаясь, подходит к нам и спрашивает:

Эдвард Банкер

– Чем еще мы можем тебе помочь?

И пожрет пес пса…

Я беру его за руку и посылаю ему поток энергии по узам нашего сопряжения.

Пролог. 1981 год

– Перестань, – говорит он, отстранившись. – Сейчас ты не можешь себе это позволить.

— Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! Правое плечо вперед, шагом марш!

– Я не могу себе позволить, чтобы мой суженый заболел. Так что не мешай мне. А об остальном подумаем, когда вернемся в школу.

Бугор отсчитывал шаг и зычно выкрикивал команды, а тридцать мальчишек из отряда «Рузвельт» послушно маршировали в летних сумерках. Все до одного изображали непреклонную суровость. Даже те, кого мучил страх, сохраняли злобное выражение. Лица были каменные, глаза ледяные, не привыкшие к улыбкам рты кривились. Подчиняясь последней трущобной моде, мальчики до смешного высоко, едва не до груди, подтягивали штаны, туго затягивали ремни. Мерный шаг не мешал шутовской раскачке. Маршируя как курсанты военной академии, они оставались заключенными калифорнийской исправительной колонии. Среди сверстников четырнадцати — шестнадцати лет эти были самыми крутыми. В колонию не попадают за прогулы уроков и пачкотню на стенах. Здесь требовалось несколько приводов за угоны автомобилей или кражи со взломом. Если ходка следовала уже за первым приводом, значит, ограбление было вооруженным, угон — со стрельбой.

Он не соглашается, но больше не спорит, и я передаю ему еще немного силы. Не так много, чтобы заметно ослабеть самой, но достаточно для того, чтобы он перестал выглядеть таким землисто-бледным.

Колония, расположенная в тридцати милях к востоку от центра Лос-Анджелеса, красовалась уже на самых первых картах района, когда в городе жило всего 60 тысяч человек и земля вокруг стоила дешево. Было время, когда учреждение походило на небольшой колледж. Посреди широких лужаек стояли в окружении платанов ни дать ни взять кирпичные помещичьи усадьбы с покатыми черепичными крышами. Некоторые из таких домов еще сохранились — как живое напоминание о тех временах, когда общество верило, что молодежь можно спасти, когда дети собирали благотворительные посылки, а идеалом настоящего мужчины были герои Богарта и Кэгни.[1]

– Просто встань туда, куда тебя поставила Грейс, – отвечает Мэйси, снова надевая рюкзак на спину.

Колонна дождалась, пока вертухай отопрет ворота спортивной площадки и сосчитает входящих. Забор вокруг площадки, укрепленный для прочности цепями, венчали мотки колючей проволоки. Вертухай кивнул бугру.

– Что теперь? – спрашиваю я ее, когда она поворачивается лицом к океану.

— Разойдись! — гаркнул тот.

Ровные ряды рассыпались на кучки — землячества. Половину всех пацанов — пятнадцать человек — составляли латиносы, второе место удерживали черные — девять, белых было пятеро; раздел «другие национальности» представляли единоутробные братья — один чистокровный вьетнамец, другой наполовину вьетнамец, на четверть индеец, на четверть черный. Братаны взирали на белый свет с мрачным вызовом.

– А теперь я испробую один магический ритуал, о котором мне рассказала Гвен, когда мы готовились отправиться сюда. Я никогда не проделывала его прежде, так что могу сказать только одно: либо он сработает, и мы вернемся в школу, либо он расщепит нас на тысячу световых лучей. – Она смотрит на меня. – Так что будем надеяться на лучшее.

Латиносы и двое их белых земляков из восточного Лос-Анджелеса решили сыграть в гандбол, черные разделились на две команды для баскетбольного матча с игрой в одну корзину. Трое оставшихся белых стали прохаживаться вдоль забора, увитого колючей проволокой. На одном из троих были новенькие черные полуботинки, точь-в-точь как у американского моряка. Их выдали за неделю до досрочного освобождения, чтобы Трой Камерон успел их разносить. Дело было в субботу, а утром в понедельник его должны были отпустить.

— Сколько тебе осталось? — спросил Верзила Чарли Карсон. В пятнадцать лет в нем уже было шесть футов два дюйма росту и с полтораста фунтов весу. К двадцати одному году ему предстояло набрать еще фунтов восемьдесят и получить за огромную силу прозвище Дизель.

– Хм-м-м, да. – У меня обрывается сердце. – Будем надеяться на лучшее.

— Послезавтра — на свободу с чистой совестью, — ответил Трой. — Сорок часов. Как два пальца обоссать.

Она протягивает мне один из кристаллов и говорит:

Третий осклабился, прикрывая ладонью рот с гнилыми зубами. Джеральда Маккейна уже успели прозвать за его художества Бешеным Псом. Всех впечатлило, как он отделал алюминиевой бейсбольной битой спящего обидчика, осмелившегося поднять на него хвост. Даже в свихнутом мире исправительной колонии таких отморозков обходили за милю. Суровость и злость — это одно, сумасшествие — совсем другое: чуждое, пугающее.

– Подержи его, хорошо? И проверь, стоят ли все так, как должны стоять.

Троица продолжала прогуливаться в удлинившейся тени забора. Фоном их беседы были тяжелые удары опускаемых на помост гирь, дробный стук баскетбольного мяча по асфальту, содрогание щита и корзины, восторженные крики и матюки с досады. Несколько шагов — и эти звуки менялись на характерные удары черного мячика о стену. Счет неизменно велся на «lengua de Aztlan» — уличном наречии, испанском со щедрой примесью английского. Гандбол был излюбленной игрой латиноамериканских кварталов, ведь для него только и нужно, что стенка да мяч.

– Само собой. – Я делаю, как она говорит, и сжимаю кристалл, пока она вместо волшебной палочки не достает из кармана атаме и не поворачивает его острием вверх. – Готовы? – спрашивает она, схватив меня за руку.

— Готово! Пять — три. Dos juegos a nada.

– Превратиться в тысячу световых лучей? – осведомляется Флинт. – Конечно. Почему нет?

Двое проигравших побрели прочь, обвиняя друг дружку в неудаче. Судивший закончившуюся партию латинос искал партнера. Увидев Троя, он позвал:

— Трой, земеля! Venga![2] Покажем этой деревенщине!

– Я надеялась, что именно это ты и скажешь, – отвечает она и запрокидывает лицо к небу. – Ну все, понеслась.

Трой посмотрел на противников — Чепе Рейеса и Ала Саласа. Чепе манил его пальцем.

— У меня обувка не та. — Он указал на свои черные ботинки, которым был противопоказан бетон гандбольной площадки.

Я задерживаю дыхание, а Мэйси простирает руки к небу жестом, достойным балерины. Держа атаме в правой руке, она направляет его острие к северному сиянию, пляшущему над нашими головами, а левой рукой делает круговые движения.

— Надень мои, — предложил Верзила Чарли и стащил свои кеды.

Трой переобулся, снял рубашку, обмотал ладонь платком — за неимением перчатки. Готовясь к игре, он несколько раз ударил мячиком в стенку. В пятнадцать лет долгая разминка ни к чему.

Сперва ничего не происходит, но мало-помалу – так медленно, что я не сразу понимаю, что к чему, – кристалл начинает пульсировать в моей руке. Кристаллы, которые держат все остальные, ведут себя так же – они светятся все ярче и начинают вибрировать в их руках.

— Играем. Вбрасывай! — И он кинул мяч партнеру.

Трой играл впереди. Соперники не жалели себя, ныряя за низкими мячами. В середине игры партнер Троя в ожидании мяча забежал вперед, а Трой, угадав, что противник пошлет мяч верхом назад, пустился со всех ног еще до броска. Следя за мячом, он не заметил троих чернокожих парней. Те тоже стояли к нему спиной и не ждали столкновения. В последнее мгновение Трой успел выставить руки. Двое черных устояли, третий упал.

Я перевожу взгляд на Мэйси, но она так сосредоточена на небе, что даже не смотрит на меня. А значит, она не может видеть, что происходит – поэтому я поднимаю руку, чтобы показать ей, что делает кристалл, но она только чуть заметно качает головой.

— Извини, я не хотел. — Трой протянул руку. Он знал сбитого: того звали Роберт Ли Линкольн, но он откликался на Эр-Ли. В свои пятнадцать он был накачан как двадцатидвухлетний культурист, имел не более одной извилины и самообладание двухлетнего ребенка, к тому же ненавидел богатеньких белых. Зная это, Трой избегал Эр-Ли все два месяца, с тех пор как тот появился в колонии.

Поэтому он не удивился, когда в ответ на извинение Эр-Ли толкнул его обеими руками в грудь.

Кристаллы продолжают вибрировать, светиться, нагреваться все больше, а круговые движения руки Мэйси становятся все шире, шире, пока мне не начинает казаться, что она охватывает своими чарами всех нас, продолжая принимать энергию, сходящую с небес.

— Глаза дома забыл, козел? Блин, до чего же мне остопиздела вся эта белая шваль!

Голос Эр-Ли был полон презрения и вызова. У него был тяжелый выступающий подбородок, он смотрел на белых сверху вниз, источая расовую ненависть. «Поганый ниггер!» — подумалось Трою. Этим словечком он пользовался нечасто, только когда черные вели себя именно как ниггеры — шумно, грубо, глупо; ведь и «белой швалью» достойны называться только особенно тупые белые. Вместе с первой мыслью пришли еще две. В кулачном бою он не мог надеяться на победу, поэтому бить надо было без промедления, пока Эр-Ли не выпрямился. Только это могло сулить ему выигрыш. Но тогда прощай досрочное освобождение! Вертухай уже торопился к ним.

Внезапно Мэйси резко втягивает в себя воздух, и одновременно кристалл начинает нестерпимо жечь мою ладонь. Я пытаюсь удержать его, но жар становится все сильнее, пока мне не приходится разжать пальцы. Одну секунду, две кристалл остается на моей ладони, затем начинает подниматься все выше, выше, выше наших голов, пока не останавливается прямо над атаме.

— Эй там, полегче! — крикнул он.

Остальные кристаллы делают то же самое, пока не выстраиваются в одну линию между атаме и небом в порядке цветов радуги. Едва на место становится последний кристалл, с неба ударяет молния, пройдя сквозь кристаллы и атаме Мэйси.

Эр-Ли отвернулся, бросив через плечо:

— Мы еще разберемся!

Я вскрикиваю от внезапно усилившегося жара, но Мэйси и ухом не ведет. Она просто держит атаме, и молния описывает огромный круг, который охватывает нас всех.

Трой вернулся к своим друзьям. Чувство пустоты, возникнув в желудке, волнами разошлось по всему телу. Страх лишил его воли. В драке ему Эр-Ли ни за что не одолеть: тот был слишком велик, слишком силен, слишком ловок, слишком поднаторел в кулачных баталиях. Но этот страх был не главным. У Троя на такие случаи заранее имелся план действий: открутить вентиль от пожарного шланга и нанести удар без предупреждения. До кулачного боя не дошло бы. Но победа вышла бы «пирровой»: его упреждающий удар означал бы «прощай свобода».

— Черт… — пробормотал он.

Вокруг нас поднимаются песок и вода, внезапный ветер закручивает их в торнадо, все четыре стихии, сошедшиеся на Мэйси, окружают нас.

— Этот негр — псих, — сказал Большой Чарли. — Он из тех, кто на дух не выносит белых.

— Это точно. — Трой выдавил смешок. — А я сейчас ненавижу негров.

Мэйси дрожит, ее тело начинает сиять от слившейся в нем силы стихий. Ее одежда прилипает к телу, волосы встают дыбом, она светится изнутри. Она хватает меня за руку, и я чувствую силу стихий, перетекающую из нее в меня.

Что же делать? Может, кулачный бой ему не зачтут? Ведь это он схлопочет серию поджопников, а то и пару-тройку раз в репу.

— Всю жизнь, блин, мечтал париться от звонка до звонка! — прошипел он.

Эта сила так огромна, так тяжела, что я едва не отрываюсь от Мэйси – пока не понимаю, что я ей нужна. Что эта сила слишком велика, чтобы она могла сдерживать ее одна, и она направляет ее через меня, через мою горгулью, потому что я могу вобрать в себя эту магическую мощь, проходящую через меня и не причиняющую мне ни малейшего вреда.

— Да уж… — поддакнул Бешеный Пес. — Я и забыл. Плохо дело!

Еще можно было попросить защиты у вертухая и протянуть оставшиеся два дня. Пусть его запрут на эти два дня — он ничего не потеряет, не считая доброго имени в своей среде. Но даже мысль об этом оказалась невыносимой. Это было западло. Если бы он такое совершил, то на общественном дне, где он собирался жить, на нем навсегда поставили бы крест. Такую печать ничем не смыть. Он превратился бы в мальчика для битья.

А посему я крепко держусь за руку Мэйси, позволяя ей направлять все это через меня, и, когда ударяет еще одна молния, мне это нипочем, даже когда вторая молния сливается с первой.

— Давай я им займусь, — предложил Бешеный Пес. — Увидишь, как он у меня запляшет!

Трой покачал головой.

Проходят секунды, полные немыслимой, невероятной силы, затем происходит еще одна гигантская вспышка. Эта вспышка уже озаряет все небо, разливается над озером, над поляной, над нашими головами, пока не исчезает кратер, его стены, пока не исчезаем мы сами и не остаются только свет, энергия и воздух, которыми стали мы.

— Нет, мое говно — мне и разгребать.

Резкий полицейский свисток — сигнал выстроиться у двери в здание — распорол сумерки.

Вертухай считал парней на входе, как раньше перед спортивной площадкой. Некоторые сразу побежали к телевизионной комнате, желая занять лучшие места. Игравшие в гандбол и баскетбол, поднимавшие гири свернули налево, к умывальникам. Раковин было три, на три крана каждая.

Глава 105. Грехопадение

Эр-Ли ждал в очереди впереди Троя, потом свернул налево. Отлично! Трой мог повернуть направо, в спальню. Пожарный шкаф находился сразу за дверью. Медный вентиль расколет человеческий череп, как яичную скорлупу, если как следует размахнуться. Трой решил, что другого выхода у него нет. Сильнее всего он ненавидел кретина Эр-Ли за то, что тот, вынуждая его драться, крадет у него забрезжившую свободу.

Но и Эр-Ли был не дурак. Зная, что сзади Трой, он, шагая в умывальную комнату, следил в зеркале за происходящим у него за спиной. Снял футболку, подошел к раковине. Наблюдая за дверью, он не заметил Бешеного Пса в туалетной кабинке справа от себя.

Мы падаем на землю, крича, когда частицы света, в виде которых мы проделали этот путь, вновь превращаются в наши тела. Это больно и странно и немного страшно, но это занимает всего несколько секунд, и вот я уже пытаюсь восстановить дыхание.

Бешеный Пес спустил ногой воду и обернулся. Под штаниной у него было спрятано оружие — зубная щетка. Расплавив пластмассовый корпус, он вставил в нее два кусочка бритвенного лезвия. Пластмасса затвердела, и острия торчали на два дюйма без малого — оружие получилось миниатюрное, зато очень опасное. Бешеный Пес появился позади умывающихся. Две секунды — и он настиг Эр-Ли.

– Который час? – спрашиваю я, встав на ноги и оглядев моих друзей, которые все еще стонут, лежа на снегу. Я достаю телефон, но он разрядился. Я швыряю его и кричу: – Который час, черт возьми?

Лезвия полоснули коричневую спину от плеча до самой поясницы. Сначала плоть распахнулась, как губы, потом из раны по всей ее длине хлынула кровь.

Эр-Ли истошно заорал, обернулся, нащупывая рану и тараща глаза на Бешеного Пса. Тот зорко следил за жертвой, как гиена, готовая снова наброситься, снова пустить кровь.

На восточном краю неба уже начинают появляться розовые полоски, и меня накрывает паника. Не для того же я проделала весь этот путь, чтобы потерпеть крах из-за опоздания. Мы не можем опоздать.

Другой чернокожий парень увидел из угла умывалки, что произошло.

— Смотрите! — крикнул он и стал проталкиваться ближе. Бешеный Пес выбросил руку назад, как скорпион, грозящий смертоносным хвостом. Негр остановился вне пределов досягаемости.

Пожалуйста, мы не можем опоздать.

— Хана тебе, белая сука!

— Пошел на хер, черномазый!

– Сейчас шесть пятьдесят, – стонет Флинт, держа в руке телефон.

Вертухай, заметив свалку, включил сирену, которую всегда носил при себе.

Трой, уже дошедший до спальни, услышал крики и увидел, как парни бегут к умывальной. Он успел выскочить в коридор, когда из толпы вырвался Эр-Ли. Пока тот бежал к двери, ведшей наружу, Трой увидел его залитые кровью спину и брюки. За ним тянулась кровавая дорожка. Барабаня кулаками по двери, Эр-Ли завопил:

– Шесть пятьдесят, – шепчу я.

— Выпустите меня, выпустите! Мне надо в больничку!

За Троем наблюдали двое негров. Он успел завернуть в газету вентиль, снятый с пожарного шланга. Любому из них, сделавшему шаг вперед, он бы размозжил голову.

До того, как пуститься в путь, я посмотрела, когда сегодня будет восход, и у нас еще есть время.

Вертухай подбежал к двери, отпер ее и выпустил Эр-Ли. По коридорам торопились, звеня ключами на поясах, надзиратели с дубинками.

В корпусе объявили режим строгой изоляции и добавили надзирателей. Эр-Ли наложили двести одиннадцать швов. Бешеного Пса посадили в карцер.

– Восход будет в восемь двадцать. Так что у нас есть еще полтора часа.

А Троя в понедельник утром освободили условно-досрочно. Этим он был обязан Бешеному Псу. Долг перед ним он взял с собой в будущее.

Я смотрю на Джексона и остальных – они, несмотря на мое объявление, продолжают лежать на снегу. Никто из них не понимает срочности дела.

1

– У нас есть девяносто минут! – ору я, оглядываясь по сторонам и пытаясь определить, на какой части территории Кэтмира мы оказались.

После двух одиноких ночей в компании двух пузырьков фармацевтического кокаина, по одной унции в каждом, Бешеный Пес Маккейн стал полностью соответствовать своей кличке. Кокаин оказался гораздо лучше того, что продавался на улице. Происходил он из медицинского чемоданчика, который Бешеный Пес стащил из машины на больничной стоянке. Сперва он собирался его толкнуть, употребив только самую малость, но немногие его портлендские знакомцы, которым он предлагал купить товар, либо требовали подтверждения подлинности зелья, либо обзывали кокаин «паранойей в порошке», «двадцатью минутами до безумия». Всем им требовался героин — наркотик, навевающий покой, а не грозящий сумасшествием.

От самой малости он классно себя почувствовал, добавил — и змей вонзил в него ядовитые зубы. Сначала он мельчил порошок бритвенным лезвием, выкладывал его дорожками и втягивал в ноздри. Получалось недурно, но он знал способ получше. В медицинском чемоданчике нашлась упаковка одноразовых шприцев со вставленными иглами. Для растворения чистого кокаина хватало нескольких капель воды. Собрать раствор ваткой размером со спичечную головку, вытянуть его из ватки иглой, а иглу всадить в густую сеть вен на внутреннем сгибе локтя. Тут не промахнешься. Рука уже превратилась в сплошной синий кровоподтек с чешуйками коросты от прежних инъекций. Майка на Бешеном Псе была выпачкана кровью — он то и дело вытирал изнанкой кровь с руки. Ну и что? Все херня в сравнении с кайфом. Когда игла проникала в вену, шприц наполнялся кровью. Он надавливал еще, потом снова впускал в шприц кровь.

Мэйси поднимается на ноги, и выглядит она так же скверно, как чувствую себя я. Возможно, даже хуже.

Почувствовав внутри жар, он опять нажимал на шприц. Что за кайф! Если бы можно было немного его продлить… Боже, ооо… Как здорово! Тело и мозг пронзал клинок охуительного наслаждения.

– Хорошо, хорошо, хорошо. – Она тоже озирается и проводит рукой по лицу. – Стадион находится вон там. Нам просто надо выйти из-за этих деревьев.

Стоп. Наполнить шприц, вколоть опять. Повторить, пока шприц не останется пуст.

Он зажмурился, тихо застонал, возносясь к небесам. Сейчас он сливался со всем сущим.

– Пошли, – говорю я и тяну за руку Джексона, который выглядит не очень хорошо. Впрочем, я уверена, что примерно то же самое можно сказать и обо мне.

Взяв из пепельницы на тумбочке окурок, он расправил его, чтобы засмолить. Взгляд упал на письмо от Троя из тюрьмы Сан-Квентин, лежавшее на куче нераспечатанной почты. Хорошая новость. Через три месяца Трою светило досрочное освобождение. Как только Трой выйдет, у них быстро заведутся денежки. Трой был самым хитроумным преступником из нескольких тысяч, знакомых Бешеному Псу. Да, котелок у Троя варит, что и говорить. Отлично придумано — грабить торговцев наркотиками и шушеру, корчащую из себя гангстеров: эти ни за что не побегут в полицию. Здорово будет заиметь деньжат. Он бы купил Шейле тряпки, которые она вечно разглядывает в женских журналах и каталогах. Можно даже подарить ей открытый «мустанг». Вот радости-то будет! Неплохая телка, и собой недурна, особенно если сбросит фунтов пятнадцать — двадцать. Хотя сам он далеко не Том Круз… От этой мысли он мелко захихикал, как смеются под кокаиновым кайфом. Зубы у него были щербатые, а там, где раньше красовался вставленный в тюрьме протез, зияла дыра — последствие удара бутылкой из-под пива «Будвайзер» в баре для сезонных рабочих в Сакраменто. Тот вечер, ясное дело, этим не завершился. Он дождался на стоянке, когда заведение закроется, пряча в рукаве нож аквалангиста. Когда придурок, размахавшийся в баре бутылкой, отпер дверцу своей машины, Бешеный Пес вышел из тени с пустыми руками, будто бы предлагая выяснить отношения на равных. А когда они сошлись, два или три раза всадил нож противнику в брюхо. Тот побежал, пытаясь удержать руками внутренности, чтобы не вывалились наружу…

Флинт пытается встать на ноги, но теперь, когда вокруг не так темно, как было в пещере горгульи, я вижу, в каком скверном состоянии находится его нога.

Бешеный Пес ухмыльнулся приятным воспоминаниям. Славно он проучил того засранца — будет знать, к кому цепляться. Если выживет. На всякий случай Бешеный Пес перебрался после этого в Портленд, а там повстречал Шейлу.

– Ты не сможешь идти, – говорю я ему. – Тебе надо остаться здесь, и мы пришлем за тобой помощь.

Он оглядел комнату. Она находилась на втором этаже, окна выходили на лестницу, дальше шумела улица. Обстановка была классическая для берлоги наркомана: месиво из газет, носков, одежды, постельного белья. Белье он сорвал с кровати, когда выронил сигарету и поджег матрас. Он смотрел по телевизору, как «трейл-блейзеры» надирают задницу «лейкерсам», когда почуял дым. Воды из аквариума оказалось недостаточно, чтобы потушить огонь, — пришлось разодрать матрас и выковырять тлеющую вату. Он заткнул дыру полотенцем, но в комнате по-прежнему воняло. Что скажет Шейла, когда вернется?

Велика важность, подумал Бешеный Пес. Да пошла она на хер, жирная сука. Куда, кстати, она запропастилась? Должна, кажется, припереться вечером домой со своей пышкой-доченькой.

– Я останусь с ним, – предлагает Иден. – С ним и Зевьером.

Бешеный Пес провел рукой под мышкой — мокрой, скользкой, зловонной. Наркотик выходил наружу через поры с мерзкой вонью. Ему требовалось принять душ. Черт, ему много чего требовалось, но первым делом — новый впрыск кокаина.

Но едва она произносит эти слова, я оглядываюсь, ища глазами тело Зевьера, и обнаруживаю, что его тут нет.

Спустя полчаса, еще через две дозы, он выключил свет и застыл, глядя на уголок шторы и дальше, в дождливую ночь. Сначала от одной-единственной дозы кокаина он целых полчаса, а то и дольше парил на седьмом небе, дальше происходило медленное, легкое приземление. Теперь цикл убыстрился. Радость гасла в то мгновение, когда игла покидала вену. Через считанные минуты возобновлялся голод, нарастал страх, паранойя, ненависть к самому себе. Средство против всего этого было одно — новая доза.

Он пялился на улицу из окна старого каркасного дома, торчавшего на склоне холма, у железнодорожного моста. Из-за склона и подпорной стенки от его взгляда был скрыт тротуар на этой стороне улицы, виден был только верх лестницы.

– Мы оставили его, – в ужасе шепчу я. – Мы оставили его там, на песке.

Проехала машина, и снова бесконечный хмурый дождь, мгновенный проблеск дождевых капель в свете уличного фонаря. Кокаиновый голод превратился в нестерпимое страдание, выдавливающее глазные яблоки. Он держался сколько мог, растягивал паузы, и вот кокаин почти иссяк. Две унции фармацевтического кокаина за сорок часов — виданное ли дело! От героина он давно застыл бы в наркотическом оцепенении. У героина есть предел, другое дело кокаин: его всегда хочется еще и еще.

– Нет, – возражает Мэйси. – Это не так.

Он нашел вену, стал наблюдать, как шприц наполняется кровью. Потом, вопреки привычке впускать понемножку, то и дело прерываясь, впрыснул все разом.

Это было как удар током. Все содержимое желудка мигом выплеснулось наружу через рот. Господи, сердце! Сердце! Неужели он убил себя? Он завертелся юлой, потом забегал по комнате, опрокинул стул, врезался в стену, в комод. Что же это, черт? Ооооо!

– Тут его нет, – говорит Иден и бежит к ближайшим деревьям. – Где он? Боже, где он?

Постепенно он остыл, страх прошел. Он закрыл глаза, наслаждаясь ощущением. Больше он такого ни за что не допустит.

По шторе скользнул луч автомобильных фар. Бешеный Пес подошел к окну. Машина развернулась и остановилась у тротуара. Подпорная стенка закрывала все, кроме бампера и фар. Кого еще черт принес на ночь глядя?

– Он превратился в свет, – объясняет Мэйси, глядя на светлеющее небо, и в голосе ее слышатся слезы. – Мы живы и поэтому смогли преобразоваться и вновь обрести наши тела. А он был мертв, и потому на него моя магия жизненной силы не подействовала. Его больше нет. – Она плачет. – Его нет.

Он выключил свет и стал смотреть.

Я хочу заплакать вместе с ней, мне ничего так не хочется, как позволить моему усталому, ноющему телу опуститься на этот снег и зарыдать, словно провинившийся ребенок. Но я не могу этого сделать. Мы не можем этого сделать. Ведь через полтора часа мы должны быть на арене.

Машина уехала. Такси. Шейла и ее семилетняя дочь Мелисса — имя, подсказанное песенкой, — показались на лестнице. Шейла задрала голову, Бешеный Пес различил ее белое лицо. Он замер, уверенный, что она увидит только черный квадрат окна и решит, что он уехал, потому что у дома нет его машины. Машина дожидалась в мастерской, пока он заплатит за новый генератор, но Шейла этого не знала. Вот и хорошо, он еще успеет вогнать в себя последнюю дозу кокаина, прежде чем она заведет свою волынку. Недавний прилив нежности забылся, вместо этого он вспоминал, как она пилит его за кокаин и за все прочее.

Бешеный Пес слышал, как они топчутся перед входной дверью, как бродят по первому этажу. До него доносилась дробь детских шажков, скрип задней двери. Девчонка кормила кошку. Никудышная малявка не любила его и не слушалась, пока он не грозил ее отшлепать. Тогда она обижалась, дулась, волочила ноги. Одно в ней было хорошо — любовь к кошке. О ней она всегда помнила, всегда была с ней щедрой, однажды даже истратила свой последний доллар на банку кошачьих консервов. Бешеный Пес ворчал, но не мог не оценить такую верность.

– Мне очень жаль, но нам надо идти, – говорю я Мэйси. – Я не могу сделать это в одиночку. Мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

Когда снизу раздался механический смех из телевизора, он включил ночник, и тот залил желтым светом наркоманские прибамбасы. Он впрыснул немного воды прямо в пузырек, закрыл его крышечкой, встряхнул. Так он ничего не потеряет. Потом набрал смесь в шприц, надавил и дождался, пока на кончике покажется капелька. Это значило, что в шприце не осталось воздуха. Он медленно ввел в вену дозу, наслаждаясь как можно дольше. Он хотел одного — длить это ощущение без конца.

– Знаю. Прости. – Она вытирает слезы со щек. – Пошли, пошли.

Но уже через считанные минуты радость стала свертываться, поглощаемая мукой, жалостью к себе. Господи, почему я? Почему жизнь, едва начавшись, превратилась в сплошное, непролазное дерьмо? Самые ранние его воспоминания относились к четырехлетнему возрасту, когда мать попыталась утопить его в ванне. Его спасла шестилетняя сестра, будущая лесбиянка, шлюха и наркоманка: она орала, пока не прибежали соседи. Те не позволили его матери совершить задуманное и вызвали полицию. Детей определили в приют, а мамашу судья отправил на освидетельствование в психушку. Потом, в приюте, медсестра нашла на его теле множество рубцов: мать его щипала, оттягивала и крутила кожу. Боль была ужасной, на теле оставались синяки. Даже теперь, через тридцать лет, при воспоминании об этом он весь покрывался гусиной кожей.

Мать после этого еще дважды попадала в психушку, один раз на целых восемь месяцев, пока не умерла, когда ему было одиннадцать лет. К тому времени он жил уже не с ней, а в исправительной колонии. Тамошний священник вызвал его, чтобы сообщить о смерти матери, потом посмотрел на часы и сказал, что он может погоревать минут двадцать один в кабинете. Как только за священником закрылась дверь, Бешеный Пес принялся шарить в ящиках письменного стола в поисках сигарет — здешней универсальной валюты.

– Прости, Мэйси. – Голос Джексона тих, хрипл, и в нем звучит боль.

В ящиках ничего не оказалось, пришлось заняться шкафом. Ура! В кармане пиджака он нащупал едва початую пачку «Лаки Страйк». Вот это везуха! Он спрятал сигареты в носок и снова уселся, донельзя довольный. Таким его и застал вернувшийся священник. Прежде чем заговорить, он заглянул в дело, нахмурился и пробормотал: «Твой отец…»

Моя кузина молча кивает. Да и что тут можно сказать?

Бешеный Пес встал и покрутил головой. Этой темы он не желал касаться. Об этом ему нечего было сказать. Об отце он ровно ничего не знал, даже имени. В его свидетельстве о рождении в графе «отец» стоял прочерк, а сестра, у которой эта графа в метрике была заполнена чин-чином, дразнила его «чудо-ребенком». Глядя на себя в зеркало, он удивлялся, какой же он урод и насколько не похож ни на кого в семье. Остальным тоже нечем было хвалиться, так, ни то ни се, но все-таки они были высокие, белокожие, с прямыми прядями, не то что он — малорослый, смуглый, с вьющимися, почти что курчавыми волосами. Однажды вредный мальчишка старше его предположил, что его мамаша перепихнулась на поленнице с негром. Вот умора-то! Весельчак был слишком силен и зол, чтобы поквитаться с ним в открытую, поэтому Бешеный Пес дождался, пока в спальне погаснет свет и обидчик захрапит. Тогда он подполз к его койке и врезал ему по башке луисвилльской битой. Шутник выжил, но был уже не тот: говорил через пень колоду и тронулся рассудком. Тогда-то Джерри Маккейна и прозвали Бешеным Псом. В последующие годы он только и делал, что подтверждал справедливость этого прозвища.

Иден и Флинт желают нам удачи, когда мы уходим, спотыкаясь от усталости и полученных травм. Выйдя из леса, в котором мы приземлились, мы видим в некотором отдалении громаду стадиона.

Эффект от последней дозы проходил, за глазницами опять пульсировала головная боль. Аспирин? Нет, от него не будет толку. К тому же за аспирином пришлось бы спуститься вниз, а ему хотелось подольше протянуть без занудства Шейлы. Ее пронзительный голос действовал на него как скрип ногтей по классной доске. Будь у него деньжата, он бы собрал манатки, отвалил и дождался Троя в Калифорнии, может, прямо в Сакраменто. Там его уже не искали. У него даже были кое-какие задумки, но он не любил ходить на дело один, а единственным кандидатом в сообщники поблизости был Дизель Карсон. С Дизелем Бешеный Пес был знаком еще с исправительной колонии. Они даже провернули вместе одно дельце. Именно поэтому он не хотел снова брать его в долю, пока не выйдет Трой.

Я смотрю на телефон Джексона. У нас есть час двадцать пять минут, чтобы попасть внутрь. Времени на то, чтобы отдохнуть рядом с полем, остается совсем мало, но этого хватит. А только это и имеет значение.

Головная боль была ужасной, не лучше была и источаемая им вонь. После выпивки и кокаина бросает в особенно вонючий пот. Нет наркотика хуже кокаина. Страшное дерьмо. Как же он его ненавидел! И при этом изнывал по новой дозе, чтобы оттянуть быстро приближающиеся адские муки. Что ему действительно требовалось, так это доза героина — лучшее снадобье от нарастающей депрессии. Он уже ощущал начало ломки. Если бы можно было уснуть…

– Идите туда, – говорит Мэйси, показывая на ближайший вход. – Я постараюсь привести людей, чтобы они помогли Флинту, и задействовать Мэриз или кого-то из медсестер. А еще захвачу кровь для Джексона и, как только смогу, приду на стадион.

Он вовремя вспомнил про валиум, такие здоровенные голубые таблетки. Во флаконе еще оставалось таблеток восемь. Вот он, способ вовремя забыться! Ночной жар и кошмары можно было перенести. Он подошел к комоду, выдвинул ящик. Среди шариковых ручек, пустых зажигалок, желудочных таблеток и прочего мусора он нащупал флакончик из коричневого стекла, открутил крышечку и высыпал на ладонь содержимое. Всего шесть штук. Эта стерва тоже угощалась из флакончика!

От злости головная боль стала еще сильнее. Он запил все шесть таблеток глотком холодного кофе, бросил пустой флакон в мусорную корзину и хотел было улечься. Но тут открылась дверь, в лицо ему ударили все сто ватт света. При виде его глаза у Шейлы сделались как блюдца. Она удивленно вскрикнула и заткнула себе рот кулаком.

У меня нет сил ей отвечать, так что я просто киваю и продолжаю брести по снегу. Рука Джексона лежит на моих плечах, так что я могу поддерживать его. Я устала, так устала, и у меня все болит.

— Что ты здесь делаешь?

— А ты как думаешь? Убирайся, оставь меня в покое.

Я хочу сесть. Хочу домой. Хочу быть где угодно, только не здесь.

До чего он ненавидел сейчас ее круглое, как блин, лицо с нечистой кожей! И как только он мог считать ее хорошенькой? Хотя недавно вышедшему из тюряги даже крокодилица покажется королевой красоты.

— Говорили тебе не входить без стука?

Эй, – говорит Хадсон, и его голос звучит почти так же хрипло, как голос Джексона и мой собственный. Что ж, там, в пещере, он много кричал. – Ты справишься. Надо просто немного пройти, а потом ты сможешь посидеть несколько минут. У вас с Джексоном откроется второе дыхание.

— Я не знала, что ты дома, — ответила она. — Внизу нет машины, ты не спустился, чтобы поздороваться. Где твоя машина?

— На заправке, чинится.

– Наверное, ты хотел сказать четвертое дыхание, – замечаю я, но тут же делаю глубокий вдох и говорю себе, что он прав. Что мы можем это сделать. Но это длится недолго. Я могу сделать все, что угодно, только недолго. Даже притвориться перед самой собой, будто меня не мучает чувство вины из-за гибели Зевьера.

— Не говори со мной таким тоном. Мне это не нравится.

— Ей это не нравится! — передразнил он ее с издевкой. — Ты только посмотри! — Он шагнул к ней из тени. — Мне насрать, что тебе нравится, что нет, сука! — Кровь так сильно пульсировала в голове, что она шла кругом. Он бы врезал этой стерве как следует, если бы не детский голос: «Мамочка, мамочка!» Сначала послышались детские шаги, потом в дверном проеме появилась сама девчонка. Она бросилась к матери. Стоя перед ним, они были на одно лицо.

Но когда мы начинаем спускаться с последнего пригорка между лесом и стадионом, Джексон говорит:

— Пойдем вниз, детка, — сказала Шейла, обнимая дочь за плечи и выводя из комнаты.

— Можно я посмотрю «Звездный путь»? Серия только началась.

– Нам нужно придумать план получше насчет того, что мы будем делать на арене.

— Конечно. Только чур, потом сразу в постель. Иди. — Шейла отправила ребенка вниз и снова повернулась к Бешеному Псу Маккейну. Она уже взяла себя в руки.

— Выметайся! Не желаю тебя больше здесь видеть.

Я смотрю на него.

— Отлично. Только заберу машину из ремонта — и вперед.

— Не вздумай заплатить за ремонт моей карточкой. А вообще, отдай-ка ее мне. — Она протянула руку и щелкнула пальцами.

– Не знаю, возможно ли это. Да, мы планировали часто использовать порталы, но ты находишься в плохой форме для таких вещей. Тот портал, в который во время игры попала я, здорово меня измотал.

— Если хочешь, чтобы я уехал, мне надо сначала забрать машину.

— Нет, давай сюда!

Он кивает.

Он видел, что ей не страшно. Почему? Потому что она слишком много знает об ограблении кассы торгового корабля. Она работала в конторе судоходной компании и донесла ему, что морякам торгового флота по-прежнему платят наличными после окончания рейса. Она сказала, какой корабль, когда и куда пристанет. Они с Дизелем Карсоном огребли восемьдесят четыре тысячи. Шейла все знала. Несмотря на то что она была сообщницей Дизеля Карсона и Бешеного Пса Маккейна, конченых рецидивистов, власти наверняка сняли бы с нее обвинение, если бы она дала против них показания. Вот стерва и считает, что держит его за яйца. Угораздило же его ей довериться!

– Я пока толком не говорил с тобой о том, что планирую сделать во время Испытания, но я намерен попытаться завершить все за один заход. Нури держала комету почти пять минут. Я подумал, что смогу повторить ее рекорд, и тогда тебе не придется…

– Напрягаться? – подхватываю я, чувствуя, как во мне закипает возмущение.

Он достал из бумажника кредитную карточку «Шеврон» и швырнул ей. Карточка упала на пол.

– Что? – растерянно переспрашивает он.

— Мерзавец! — сказала она, подобрала карточку и ушла, хлопнув дверью.

– Ты не хочешь, чтобы я напрягалась ради своего реального участия в Испытании, хотя его проведения потребовала я сама?

Он, моргая, смотрел на дверь, погружаясь тошнотворными кругами в ад кокаиновой ломки. Внутри нарастал безмолвный вопль отчаяния и яростной злобы. Без кредитной карточки он не мог забрать машину, а без машины не мог раздобыть денег. У него был револьвер «Питон» калибра 0.357 и автомат АК-47 с тридцатью патронами в магазине. С таким арсеналом ему был под силу любой грабеж, но на своих двоих много не награбишь. Угнанная тачка тоже не годилась: это транспорт черномазых молокососов, не способных украсть ничего стоящего. Потребность в машине превышала все, что мог бы вообразить человек в здравом уме. Это граничило с наваждением, а то и с паранойей.

Через закрытую дверь было слышно, как Шейла и ребенок заходят в соседнюю комнату. Мелиссе было пора спать. Тонкая стенка пропускала звуки, и ему нетрудно было представить происходящее. Соплячка бормотала молитвы. В задницу их гребаного Иисусика! Он ненавидел религию. Ненавидел Бога. Зло он любил больше добра, лгать любил больше, чем говорить правду. Он решил, что прямо сейчас завладеет кредитной карточкой.

Ого, – чуть слышно произносит Хадсон в моей голове, но сейчас мне не до него.

Он открыл дверь спальни и выглянул в коридор. Дверь спальни справа осталась распахнутой. Мать и дочь были там. Лестница находилась слева. Он стал спускаться, изо всех сил стараясь не шуметь. Обычно она оставляла свой кошелек в прихожей, прямо перед входной дверью. На сей раз его там не было.

– Я этого не говорил. – Джексон настороженно смотрит на меня.

В кухню! После прихожей она побывала там. И верно, кошелек лежал на раковине. Он открыл его, достал купюры. Восемь долларов и никакой кредитной карточки! Он вернул деньги на место и огляделся. Куда она ее дела, когда спустилась?

На спинке стула он увидел ее жакет. К нему в комнату она поднималась в нем. Он ощупал карманы и нашел то, что искал.

– Может, ты этого и не говорил, но хотел сказать, не так ли? Что же, по-твоему, должно произойти на этой арене? Неужели ты думал, что я буду просто сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как все будешь делать ты, и подбадривая тебя, как это делают девушки из группы поддержки? Может, мне, по-твоему, следовало захватить помпоны?

Шейла появилась в дверях, когда он теребил ее вещицу. Он показал ей кредитную карточку.

Эге! Это должен был сказать я! – жалуется Хадсон, и в голосе его звучит злорадство.

— Лучше не лезь ко мне, Шейла. Мне надо забрать машину.

— Не лезть к тебе? Это ты ко мне не лезь. Ну-ка, отдай!

– Это вовсе не то, что я имел в виду. – Джексон явно раздражен.

И опять она протянула руку и пощелкала пальцами. Это было равносильно пощечине и вызвало у него ярость. Он бросился на нее. Она уже разинула рот, чтобы закричать, но он успел заехать ей левой рукой в висок и оглушить. Правая рука потянулась к ней, пальцы сомкнулись на горле.

– А что же тогда ты имел в виду? – Я перестаю ковылять и просто жду.

Она лягнула его и вывернулась. Он ударил ее открытой ладонью, она врезалась в стол. Стол проехался по полу, цветочная ваза свалилась вниз и разлетелась вдребезги.

Шейла налетела на него, молотя обеими руками и зажмурив глаза. Костлявый кулак заехал ему по рту, и он больно прикусил губу, почувствовав соленый вкус собственной крови. Он согнулся, чтобы сплюнуть и не испачкать себе одежду.

– Что я имел в виду? – переспрашивает он, и в его тоне звучит еще большая настороженность.

Шейла воспользовалась передышкой и бросилась в прихожую, к телефону. Она задыхалась, ей казалось, что его железные пальцы по-прежнему сжимают ей горло. Возмущение сменилось у нее ужасом.

Он выдвинул один из кухонных ящиков и вооружился мясницким ножом. Она услышала звон, потом стук закрывшегося ящика. Телефон был дисковый. После набора девятки диск невыносимо долго возвращался назад. Она набрала первую единицу. Вторую она набрать не успела.

– Вот именно, – отвечаю я. – Если я тебя неправильно поняла, то прошу прощения. Но мне бы хотелось узнать, что ты имел в виду на самом деле.

— Настучать решила, сука? — зловеще прошипел он из двери, держа в руке отрезанный телефонный шнур. Здоровенный нож он спрятал внизу штанины.

Она бросила трубку и бросилась бежать, но смогла сделать только два шага. На третьем коврик поехал по паркету, она потеряла равновесие и грохнулась, успев подставить под себя руку.

Он вздыхает и дрожащей рукой ерошит свои волосы.

Он прыгнул ей на спину, как разъяренный кот. Его пальцы превратились в когти. Они впились ей в волосы и повернули ей голову, чтобы обнажилось горло. Потом он занес мясницкий нож и всадил его в основание шеи.

– Я имел в виду только одно: я пытаюсь заботиться о тебе, Грейс. Я сильнее тебя и могу сделать больше, вот и дай мне возможность сделать больше. Нет ничего дурного в том, что я хочу заботиться о моей девушке.

Впечатление было такое, будто он проколол бурдюк с вином. Вслед за вырванным из плоти лезвием вверх ударила тугая струя, настоящий гейзер крови, залившей руку, которой он держал ее за волосы. Бешеный Пес посторонился, чтобы не вымазаться, но кровь хлестала, как из отвернутого до отказа крана, и теперь заливала ему спереди штаны. Шейла еще сопротивлялась, как безумная, била его локтем в бедро, борясь за стремительно покидающую ее жизнь.

Он ударил снова. Теперь она подставила под нож руку, и лезвие вспороло ей кисть до кости. Удар, нацеленный в сердце, она сумела отвести, но нож пробил ей правую грудь и заскрипел по ребру. Рукоятка ножа стала такой скользкой, что его пальцы соскользнули на лезвие, и он сильно порезался. Оставив нож торчать в женском теле, Бешеный Пес отпрянул.

– Ты хочешь сказать – о твоей человеческой девушке? – уточняю я, вздернув бровь.

Силы покинули ее, Шейла обмякла, растянулась на полу. Минута судорог — и она испустила дух. Труп буквально плавал в луже артериальной крови.

– Может, и так. Что в этом дурного? – Он машет рукой. – Что дурного в том, что я хочу заботиться о тебе?