– Джексон, в чем дело?

– Думаю… – Он осекается и опять качает головой: – Думаю, у нас ничего не получится, Грейс.

От этих его слов мое тело обращается в лед.

– Что ты имеешь в виду? – шепчу я. – Ты же только что сказал, что любишь меня.

– Да, я люблю тебя, – страстно говорит он. – Но иногда любви бывает недостаточно.

– Я вообще не понимаю, что это значит. – Теперь уже я отвожу глаза и смотрю куда угодно, только не на него.

– Да нет, понимаешь.

Я жду, чтобы Джексон сказал что-то еще, но он ничего не говорит. А просто сидит на кровати рядом со мной, обвив рукой мое плечо, прижавшись ко мне, меж тем как он вырывает сердце из моей груди.

– Так будет не всегда, – наконец шепчу я.

– Тут ты ошибаешься. Так будет всегда. То, что я люблю тебя, означает, что ты всегда будешь мишенью. Всегда будешь в опасности.

– Дело не в этом. – Я поворачиваюсь к нему, вцепляюсь в его свитер. – И ты это знаешь. Ты представлял собой всего лишь затруднение, помеху, – Лия сказала, что ей была нужна я. Сказала, что все дело во мне самой. Даже те, кто меняет обличье хотели убить меня именно потому, что знали, что она желает использовать меня, чтобы… – Я замолкаю, ибо вообще не хочу упоминать при нем имя его брата.

– Неужели ты и в самом деле думаешь, будто меняющие обличья оставят тебя в покое? Теперь, когда Лии нет, они, возможно, не захотят тебя убивать в настоящий момент, но это вовсе не значит, что они не пересмотрят своей позиции, стоит только мне или моей семье их разозлить. Теперь, когда они знают, как много ты для меня значишь, ты находишься в еще большей опасности, чем когда-либо прежде.

Может быть, его страхи имеют под собой основание, может быть, нет, но правда состоит в том, что говорю я:

– Мне все равно.

– Зато мне не все равно, Грейс. – В его глазах читается настороженность, но они не пусты. Только не сейчас. В их глубинах я вижу боль, вижу, что, говоря все это, он испытывает такую же муку, как и я.

Этого довольно, чтобы мои руки скользнули к его лицу, чтобы я накрыла ладонями его щеки и глубоко заглянула в его глаза, которые покорили меня с самого первого мгновения нашей встречи.

– Вообще-то в наших отношениях ты не один, – говорю я, осыпая страстными поцелуями его лоб, губы. – А стало быть, ты не можешь принимать решения за нас двоих.

– Пожалуйста, не усложняй. – Он хватает меня за руки, все еще прижатые к его щекам, и осторожно переплетает наши пальцы. – Я не смогу уйти, если ты будешь все усложнять.

– Тогда не уходи, – молю я, приблизив мои губы к его губам настолько, что я чувствую теплое дыхание на моей коже. Настолько, что я вижу крошечные серебряные искорки в его глазах. – Не отворачивайся от любви, что у нас есть – и от меня, – еще до того, как нам представится случай хотя бы попытаться.

Он прижимает свой лоб к моему, со стоном закрывает глаза.

– Я не хочу причинять тебе боль, Грейс.

– Ну, так и не причиняй.

– Не все так просто…

– Да нет же, все очень даже просто. Или ты хочешь быть со мной, или нет.

Его смех печален, в нем звучит мука.

– Конечно, я хочу быть с тобой.

– Тогда будь со мной, Джексон. – Я обвиваю его руками, не обращая внимание на трубку от капельницы, и крепко прижимаю к моему измученному, доведенному до отчаяния сердцу. – Будь со мной. Люби меня. И позволь мне любить тебя.

Текут бесконечные секунды, и Джексон не двигается, не отвечает, даже не дышит, меж тем как во мне борются отчаяние и надежда. Но затем, когда я уже почти готова сдаться, он делает глубокий вдох, и по его телу пробегает дрожь.

Его руки касаются моего лица, и он целует меня так, будто я самое важное, что только есть на свете. Я отвечаю ему тем же, и мне никогда еще не было так хорошо. Потому что в эту минуту все идет именно так, как и должно.

Глава 64

Все хорошо, что кончается поеданием маршмэллоу

– Ну, пожалуйста.

– Нет. – Джексон смотрит на меня так, словно я явилась сюда с другой планеты.

Я прижимаюсь к нему и усиленно хлопаю ресницами.

– Ну-у, пожа-алуйста.

Он вскидывает бровь:

– Тебе что-то попало в глаз, или мне позвать медсестру, потому что у тебя начался судорожный припадок?

– Тьфу. Какой же ты свинтус. – Я складываю руки на груди и притворно дуюсь. Хотя сейчас я уже не знаю, насколько притворно. Я уже три дня торчу в своей комнате, поправляясь, и хотя мне известно, что я здесь не навсегда, это все равно ужасно. – Пожалуйста, Джексон, если мне придется еще какое-то время смотреть на эти стены, я сойду с ума.

Джексон вздыхает, но я вижу, что он задумался, и потому продолжаю гнуть свое:

– Неужели мы так никуда и не сможем сходить? Хотя бы ненадолго? Если я устану, ты даже смог бы поносить меня на руках. – Я опять хлопаю ресницами, на сей раз уже не так, как хлопает крыльями испуганная птица, а так, как строит глазки роковая женщина. Во всяком случае, я делаю все, чтобы это выглядело хорошо.

– Ага, так я и повелся, – фыркает он.

Что ж, ладно. Вообще-то мне не очень-то и хочется, чтобы он меня носил, тем более сейчас, когда все вокруг успокоилось. Но скука – это тоже реальность, причем с каждой минутой я ощущаю ее все острее и острее.

– Брось, Джексон, я знаю, что ты просто выполняешь указания Мэриз, поскольку она сказала, что мне надо еще пару дней отдохнуть, но я же не собираюсь участвовать в гонке на собачьих упряжках. Я хочу погулять несколько минут, только и всего.

Он с минуту вглядывается в мое лицо и, видимо, понимает, что я решила пойти погулять в любом случае – с ним или без него, – потому что в конце концов нехотя кивает. Затем встает с моей кровати, на которой мы лежали последние два часа.

– Смеркается, так что мы можем выйти, но я выведу тебя погулять только ненадолго, – говорит он наконец. – И недалеко от замка. И ты должна пообещать, что скажешь мне сразу, как только начнешь уставать.

– Скажу, честное слово. – Меня захлестывает радостное волнение, я вскакиваю на ноги и бросаюсь за ним, но тут же жалею об этом – все у меня болит, особенно вывихнутое плечо. Теперь, когда его вправили, мне стало намного лучше, но оно все еще очень ноет. Правда, Джексону я этого не скажу – отчасти потому, что он может передумать, а отчасти потому, что я знаю: во всем, что произошло из-за Лии, он винит себя.

Что нелепо, но Джексон из тех, кто готов взвалить на себя ответственность за весь мир, хотя его об этом и не просили. Так что я не покажу ему, что до сих пор чувствую себя такой разбитой. Ведь он и в этом станет винить самого себя.

– А куда мы пойдем? И чем ты хочешь заняться? – спрашиваю я, пытаясь отвлечь его внимание от своей хромоты.

Он смотрит на меня, сощурив глаза, и выражение его лица ясно говорит о том, что он видит меня насквозь. Но говорит он только одно:

– У меня есть парочка идей. Оденься, а я сбегаю к себе и кое-что найду. Вернусь через пятнадцать минут.

– Мы можем встретиться внизу… – говорю я, но замолкаю, увидев, что он поднял брови. – Или здесь, – заканчиваю я.

– Да, давай здесь. – Он наклоняется и целует меня в губы.

Это быстрый поцелуй, но я не могу не обнять его за шею здоровой рукой и, приникнув к нему, делаю поцелуй глубже.

Джексон замирает, но по его пресекшемуся дыханию я понимаю, что добилась своего. Его руки скользят к моим бедрам, и он прижимает меня к себе еще крепче. Затем царапает по моей нижней губе клыком – он знает, что от этого каждая мышца в моем теле слабеет.

У меня перехватывает дыхание, и я отдаюсь ласке Джексона, отдаюсь жару, радости и свету, которые он будит во мне одним лишь поцелуем. Прикосновением. Взглядом.

Не знаю, как долго длится наш поцелуй.

Достаточно долго, чтобы мое дыхание стало неровным.

Достаточно долго, чтобы у меня дрожали колени всякий раз, когда его пальцы поглаживают мое бедро.

Более чем достаточно, чтобы я передумала отправляться на прогулку, поскольку то, чем мы занимаемся внутри замка, стало таким интересным.

Но в конце концов Джексон со стоном отстраняется. Прижимает свой лоб к моему, и какое-то время мы просто дышим. Потом он низким, рокочущим и таким сексуальным голосом говорит:

– Одевайся. Я скоро вернусь.

А затем, как всегда, исчезает.

Я прихожу в себя не сразу. Проходит минута или около того, прежде чем мое сердце перестает частить и мои ослабевшие колени перестают дрожать в достаточной мере, чтобы я могла стоять. Наконец я прихожу в себя и начинаю надевать на себя многочисленные слои одежек, необходимые для того, чтобы пережить час на аляскинском морозе. И все это время ощущаю покалывание в губах.

Хорошо, что я торопилась, думаю я, потому что Джексон возвращается, стучит в дверь и входит еще до того, как я успеваю надеть носки. Справедливости ради надо сказать, что одевание занимает куда больше времени, когда у тебя вывихнуто плечо, но все же, все же. Даже когда травмы заживут, я все равно не смогу соперничать с Джексоном в скорости – это просто невозможно.

Он держит в руке рюкзак, который роняет на пол у двери, когда видит, что мне трудно надевать носки.

– Дай их мне, – говорит он, опустившись передо мной на колени и осторожно поставив одну мою ногу на свое бедро.

У меня опять перехватывает дыхание. Потому что я знаю – Джексон Вега ни перед кем не преклоняет колен. Однако сейчас он стоит на коленях передо мной, как будто это самая естественная вещь на свете.

– Что? – спрашивает он, надевая на меня носки и натягивая их на мои лодыжки.

Я только качаю головой – что я могу сказать? Особенно когда его пальцы задерживаются на моей икре, чертя узоры на моей коже, которая вдруг стала сверхчувствительной.

Должно быть, выгляжу я такой же смущенной, какой чувствую себя, потому что Джексон ухмыляется, надевая поверх первого носка второй сначала на одну мою ногу, затем на другую.

Я качаю головой и отвожу глаза, чувствуя, что таю.

Пару минут спустя, надев на меня также и сапоги, Джексон встает и протягивает руку, чтобы помочь мне встать.

– Ты решил, куда мы пойдем? – спрашиваю я, когда мы направляемся к двери.

Он подбирает рюкзак – прежде я никогда не видела у него рюкзака, если он не шел на урок, – и говорит:

– Ага.

Я хочу, чтобы он сказал, что у него на уме, но это же Джексон. Он почти никогда не раскрывает своих карт просто так. Но вот он смотрит на меня с лукавой усмешкой, и я понимаю, что я, в общем-то, не против. Если он хочет сделать мне сюрприз, то зачем говорить «нет»? Тем более что обычно его сюрпризы так хороши.

Взявшись за руки, мы проходим по коридору, спускаемся на три этажа и направляемся к парадным дверям. Почти все ученики находятся на последнем уроке – Джексон тоже должен бы сейчас учиться, но он прогуливает, – так что коридоры и вестибюль почти пусты. Вот и хорошо. Я все еще не готова сталкиваться с ними лицом к лицу после всего того, что произошло.

– Ты в порядке? – спрашивает Джексон, когда мы выходим на мороз и спускаемся по ступенькам крыльца. Черт, у меня все болит.

Но я все равно киваю – и потому, что не хочу показывать ему, как мне все еще больно, и потому, что жгучий мороз застает меня врасплох. Что нелепо – ведь это как-никак Аляска, и мне отлично известно, какие тут могут стоять холода. Но когда я выхожу на открытый воздух, это для меня все равно каждый раз становится шоком.

Должно быть, мне не удается скрыть все это так хорошо, как я надеялась, потому что, взглянув на мое лицо, Джексон говорит:

– Мы могли бы вернуться в замок.

– Нет, я хочу заняться тем, чем собирался заняться ты. Чтобы мы были только вдвоем.

От моих слов его глаза расширяются и настороженность уходит из них без следа. На секунду, всего лишь на секунду передо мной предстает настоящий Джексон – немного неуклюжий, немного уязвимый, очень влюбленный, и у меня снова занимается дух. Потому что рядом с ним я чувствую все это и еще многое, многое другое.

– Тогда пойдем.

Мы направляемся не к флигелям, в которых находятся классы, а по нетронутому снегу идем в сторону леса, который занимает немалую часть территории школы.

Шагаем мы медленно отчасти потому, что мороз сегодня не так уж силен, так что нет нужды двигаться быстро, отчасти потому, что идти по снегу не очень-то легко, особенно если менее недели назад тебя отделали до полусмерти. Но в конце концов мы все-таки доходим до небольшой поляны. Хотя она невелика – пожалуй, не больше нашей с Мэйси комнаты, – здесь есть пара скамеек.

Джексон кладет на одну из них свой рюкзак и достает из него большой черный термос. Отвинтив крышку-чашку и открыв его, он наливает в чашку какое-то питье и с улыбкой протягивает его мне.

– Горячий шоколад? – радостно восклицаю я.

– Да, я тут подумал, что какое-то время тебе не захочется пить чай.

Я смеюсь:

– Это точно. – Я хочу сделать глоток, но Джексон останавливает меня. Затем опять сует руку в рюкзак и достает небольшую упаковку маршмэллоу.

– Я мало что знаю о горячем шоколаде, но мне известно, что обычно его пьют с маршмэллоу. – Он достает несколько маленьких квадратных маршмэллоу и сыплет их в мою чашку. Мое сердце начинает биться быстрее, потому что даже после всего, что нам пришлось пережить, меня все еще поражает то, как Джексон постоянно думает обо мне. О том, что могло бы мне понравиться, что могло бы меня порадовать. И он всегда, всегда оказывается прав.

Я отпиваю большой глоток шоколада и не удивляюсь, обнаружив, что это лучший шоколад, который я когда-либо пила.

– Интересно, кого же ты уговорил приготовить его для тебя? – спрашиваю я, глядя на него поверх краев чашки.

Он делает вид, будто не понимает.

– О чем ты? – Но в глубине его глаз я вижу веселые огоньки, противоречащие сказанным словам и вызывающие у меня смех.

– Ну, кто бы это ни был, скажи ему или ей, что напиток получился на славу.

Он чуть заметно ухмыляется:

– Скажу.

Я отпиваю еще глоток и протягиваю чашку ему:

– Хочешь?

– Спасибо, но это не мое. – Теперь он ухмыляется до ушей.

– А, понятно. – Мне на ум немедля приходят все те многочисленные вопросы, которые копились у меня на протяжении всех последних дней. – Как это работает вообще?

– Как работает что?

– Я видела, как ты пьешь чай, но ты не пьешь шоколад. На вечеринке ты съел клубнику, но я никогда не видела, чтобы ты ел что-нибудь еще. Кроме… – Я замолкаю, залившись краской.

– Кроме твоей крови? – игриво спрашивает он.

– Ну да.

– Вампиры пьют воду, как и любые другие млекопитающие на нашей планете, а чай – это фактически та же горячая вода. Но если добавить к воде воду и какао, это уже другое дело.

– А, ну да. – Звучит логично. – А та клубника?

– Это было просто для блезиру. Потом у меня весь вечер болел живот, – смущенно говорит он.

– В самом деле? Тогда зачем же ты ее съел?

– Честно? – Он качает головой и отводит глаза. – Понятия не имею.

Это не тот ответ, которого я ожидала, но видно, что он говорит правду. Так что я оставляю эту тему.

– Еще один вопрос.

– По поводу крови?

– Само собой! И по поводу нахождения под открытым небом, когда светло. Я думала, что вампиры могут выходить из помещений, только когда темно.

Видно, что от моего вопроса ему неуютно, но затем он расправляет плечи и отвечает:

– Это зависит от обстоятельств.

– От каких?

– От того, чью кровь они пьют. Здесь, в школе, Фостер дает нам кровь животных. Если мы пьем только ее, то можем выходить на солнечный свет. Если же мы… добавляем к ней и человеческую кровь, то нам приходится дожидаться темноты.

Я вспоминаю, как в моей комнате он сказал, что, поскольку смеркается, мы можем выйти.

– Значит, вначале я увидела тебя под открытым небом в светлое время суток, поскольку тогда ты пил только кровь животных. Но теперь… – Я краснею и отвожу взгляд. Не потому, что мне неловко от того, что мы делаем, а потому, что это слишком личное, чтобы об этом говорить.

– Ты хочешь сказать, что теперь я часто пью твою кровь?

Я краснею еще гуще:

– Да.

– Да, я пил твою кровь. И кровь Коула. И потом опять твою в подземелье. Так что теперь я не могу выходить на солнечный свет.

– И как долго это продлится? – спрашиваю я, ибо после подземелья прошло уже шесть дней, и все это время он не пил мою кровь, хотя я была совсем не прочь. Но после того как я едва не погибла от потери крови, он вряд ли скоро вонзит в мою шею свои клыки.

– Пока не сойдет на нет гормональный скачок, вызванный попаданием в мой организм человеческой крови. – Когда на моем лице отражается недоумение, он продолжает: – Это как инсулин у людей. Если ты потребляешь пищу с высоким содержанием углеводов, уровень инсулина у тебя резко идет вверх, и, чтобы он снизился, необходимо время. Когда я пью человеческую кровь, мой организм вырабатывает гормон, не позволяющий мне находиться на солнце. На полное выведение этого гормона уходит примерно неделя. Когда я ограничиваюсь кровью животных, выработки этого гормона не происходит.

Я мысленно считаю дни.

– После того, что произошло в подземелье, прошло уже шесть дней. Стало быть, завтра ты снова сможешь выходить на солнечный свет.

Он пожимает плечами:

– Чтобы перестраховаться, лучше подождать до послезавтра. Это если я не…

– Если ты не укусишь меня опять. – Меня вдруг пронизывает жар.

Судя по его виду, ему опять становится неловко.

– Что-то в этом духе, да.

– Что-то в этом духе? – Я ставлю чашку на скамейку и здоровой рукой обвиваю его талию. – Или именно это?

Он смотрит на меня, и в его глазах горят опасные огоньки.

– Именно это, – шепчет он. И я понимаю – если бы всю меня с головы до ног не покрывали сейчас бесчисленные одежки, он вполне мог бы меня укусить. Эта мысль вызывает у меня трепет, и я даже не притворяюсь перед самой собой, будто это не так.

– Перестань смотреть на меня такими глазами, – говорит он. – Иначе нам придется вернуться в твою комнату, и мы так и не сделаем того, зачем я привел тебя сюда.

– А что? Вернуться в комнату было бы очень даже неплохо. Вот только… А зачем ты привел меня сюда?

Он опять лезет в свой рюкзак и достает оттуда длинную тонкую морковку и шапку.

– Чтобы слепить снеговика.

– Снеговика? – потрясенно выговариваю я. – В самом деле?

– Флинт не единственный, кто знает, как можно развлекаться, используя снег. – Его лицо сейчас более или менее бесстрастно, но в голосе звучит раздражение. Уж не ревнует ли он… что кажется мне абсурдом – ведь Флинт как-никак три раза пытался убить меня. Так что какая там ревность.

– Ну что, ты идешь? – спрашивает Джексон, наклонившись и начав лепить снежный ком. – Или будешь просто стоять и смотреть?

– Вообще-то это неплохое зрелище, – отвечаю я, в открытую любуясь его шикарным задом, обтянутым сейчас куда меньшим количеством одежек, чем мой. – Но я тебе помогу.

Он картинно закатывает глаза. Но все же немного вихляет задом, что вызывает у меня безудержный смех.

Вскоре мы уже оба покатываемся со смеху, глядя на самого кривобокого снеговика на свете. Что объяснимо, если учесть, что я уроженка Сан-Диего. Но Джексон живет на Аляске уже много лет, так что он наверняка не раз лепил снеговиков.

Мне хочется спросить его об этом, но он смотрит на снеговика так, что я решаю промолчать. Может, прежде у него было слишком мало времени, чтобы просто радоваться жизни, просто играть, несмотря на то что не он должен был унаследовать престол.

И я чувствую грусть, глядя, как он ищет камешки для глаз снеговика. Ему пришлось столько всего пережить. Как же он смог пройти через все эти испытания и все равно не потерять способности чувствовать, способности любить? И готовности ради меня включиться в опасную игру.

Это заставляет меня склонить голову и пожалеть его.

И эта жалость становится еще острее, когда я вспоминаю вопрос, который не перестает мучить меня с тех самых пор, как я пришла в себя в лазарете три дня назад.

– Джексон?

– Да? – Должно быть, что-то в моем голосе выдает меня, потому что улыбка на его лице сменяется тревогой. – Что не так?

– Я хотела спросить… – Я делаю глубокий вдох и выпаливаю вопрос, который столько времени отгоняла от себя: – Куда отправился Хадсон? Я что хочу сказать – мы видели, как умерла Лия. Но куда делся тот черный дым? Он умер вместе с ней? Или… – Я не заканчиваю фразу, потому что эта мысль слишком ужасна.

Но Джексон не из тех, кто готов делать хорошую мину при плохой игре или избегать неудобных вопросов. Его лицо мрачнеет, он отвечает:

– Этого я еще не понял. Но я разберусь. Потому что я ни за что не позволю Хадсону вырваться на волю опять.

В его голосе звучит такая остервенелость, что мне больно слышать это, ведь я знаю, сколько ему пришлось выстрадать из-за брата. Как же ужасно, что ему пришлось столько всего пережить, и еще более ужасно, что угроза возвращения Хадсона, вероятно, будет висеть над нашими головами всегда.

Трудно успокоиться и расслабиться, когда тебе угрожает социопат, жаждущий убийств, – причем угрожает не только тебе, но и всему миру.

Однако очевидно, что Джексон лучше справляется с этим страхом, чем я, а может быть, все дело в том, что он уже давно научился жить с этой угрозой. Как бы то ни было, он улыбается мне неподдельной улыбкой, когда ему наконец удается сделать нашему снеговику лицо из камешков-глаз и морковки-носа.

– Теперь твоя очередь, – говорит он. – За тобой гвоздь программы. – И протягивает мне шапку.

Сейчас я впервые по-настоящему смотрю на нее – и, разглядев, смеюсь. И смеюсь. И смеюсь.

Потому что, возможно, это и не такой уж абсурд. Возможно, Джексон в самом деле ревнует меня к Флинту.

Джексон качает головой:

– Ну как, ты наденешь на него эту шапку или нет? – вопрошает он.

– Надену, надену. – Я подхожу к снеговику и нахлобучиваю на него шапку, затем отхожу назад, к Джексону, чтобы мы оба могли полюбоваться им.

– Ну, как он тебе? – спрашивает Джексон чуть погодя. И хотя он говорит это так, словно вот-вот отколет шутку, я слышу в его голосе едва ощутимую беззащитность. Едва ощутимую потребность в моем одобрении, которой мне никогда не приходило в голову от него ожидать.

И я поворачиваюсь, смотрю на нашего с ним кривобокого, скособоченного снеговика и, несмотря на холод, таю. Потому что, по-моему, наш снеговик прекрасен. Совершенно прекрасен.

Но вслух я этого не говорю. Я не могу этого сказать, потому что иначе я показала бы Джексону, что вижу больше, чем он может себе представить. Так что я просто высказываю то, что могу:

– Эта вампирская шапка выглядит очень мило.

Он улыбается до ушей.

– Да, я тоже так думаю.

И протягивает руку ко мне – как раз когда я сама собираюсь взять его за руку.

И у меня такое чувство, словно так и должно быть.

Впервые я позволяю себе подумать о том, что сказала Лия незадолго до того, как умереть, – что я пара Джексона. Я не очень-то понимаю, что это значит, но когда он прижимает меня к себе и мне передается его тепло, я не могу не думать, что, возможно, мне следовало бы это узнать.

Глава 65

Почему девушка не может просто быть счастлива?

Четыре дня спустя я наконец возобновляю учебу – на сей раз уже по-настоящему, включая домашнее задание по британской литературе и научно-исследовательскую работу по причинам ведовских процессов в Салеме, а также иду на свой первый сеанс психотерапии с доктором Уэйнрайт. К этому прибавляется еще и отработка практических занятий, которые я пропустила, когда психопатка-вампирша пыталась меня убить. Что, на мой взгляд, довольно несправедливо, но это не беда, ведь каждое утро, каждый обеденный перерыв и почти каждый вечер я могу проводить с Джексоном, которому отлично удается жить настоящим и не беспокоиться раньше времени из-за воображаемых проблем.

Сейчас мы вместе завтракаем в кафетерии и шутим по поводу последнего романа Луки, который, как приходится признать даже мне, представляет собой полный провал.

Я ем печенье с коричневым сахаром «Поп Тартс» – последнюю упаковку вишневых «Поп Тартс» схватила Мэйси, – а остальные члены Ордена из непрозрачных стаканов пьют предоставляемую школой лосиную кровь. Оказывается, вот для чего служат большие оранжевые охладители – для того, чтобы из них кормились вампиры.

Кэм пока не набрался храбрости, чтобы присоединиться к нам, но Мэйси надеется, что скоро это наконец произойдет. Я не так в этом уверена – репутация Джексона стала еще более устрашающей после того, как стало известно, что случилось с Лией, и теперь все стараются держаться от него на большем расстоянии, чем обычно. Я продолжаю твердить ему, что они бы немного расслабились, если бы он почаще улыбался, но пока что Джексон не прислушивается к моим советам. Лично я думаю, что это из-за того, что, по его мнению, чем больше они станут бояться, тем в большей безопасности буду я.

Мне, конечно, не обязательно с ним соглашаться, но должна признаться, что в последнее время все было на удивление тихо. Уже более недели никто из учеников не пытался ни отравить меня, ни принести в жертву. Это определенно рекорд, и я была бы очень рада, если бы это продлилось как можно дольше.

Предварительный звонок звенит как раз в то время, когда я допиваю свой чай, и, подняв взгляд, я вижу, что Джексон уставился на меня с чуть заметной улыбкой на губах.

– В чем дело? – спрашиваю я, взяв в руки обертку от печенья и пустую чашку.

– Да вот, просто смотрю на тебя. – Он наклоняется и запечатлевает поцелуй на уголке моего рта. – И гадаю: о чем ты думаешь?

– О тебе, – отвечаю я. – Как и всегда.

Рафаэль делает вид, что у него начинаются рвотные позывы.

– Не хочу никого обидеть, но не могли бы вы двое воздержаться от того, чтобы устроить нам всем скачок уровня сахара в крови.

– У вампиров организм перерабатывает сахар не так, как у обычных людей, – с усмешкой говорю я. – А значит, скачков уровня сахара у таких, как вы, просто не бывает.

– Только посмотри, что ты наделал, – вступает в разговор Мекай. – Сотворил монстра, одержимого исследованиями в области биологических наук.

– Это все наш библиотекарь, – сухо отвечает Джексон. – Амка каждый день выдает Грейс по пять книг.

– Послушай, если мне придется жить бок о бок с вампирами, то мне нужно узнать о них как можно больше. – Я встаю и задвигаю свой стул под стол. – Что может быть нормальнее желания выяснить побольше о тех, кто тебя окружает?

– Знаешь, что еще нормально? – спрашивает Джексон, наклонившись опять так, что его губы оказываются всего в нескольких дюймах от моих.

– Могу себе представить, – отвечаю я, поднимая лицо, чтобы наши губы могли встретиться.

– Только посмотри на нас, – шепчу я. – Мы с тобой и так нормальны.

Он царапает клыком по моей нижней губе и бросает на меня страстный взгляд.

– Почти нормальны.

– Надеюсь, что так оно и есть.

Он улыбается:

– Да, я тоже.

Он придвигается ко мне для еще одного поцелуя, от которого у меня кружится голова и дрожат колени, и я не могу не млеть. Вообще-то я никогда не любила публичных поцелуев и обнимашек, но Джексон заставляет меня идти против всех правил, и я уверена, что делаю то же самое с ним. Особенно если Лия была права и мы в самом деле пара.

Правда, этого я ему еще не говорила. Ведь отношения вызывают у этого парня страх. Если я скажу, что я его пара, то почти уверена, что он устроит такое землетрясение, что оно разрушит школу.

Мекай саркастически замечает, что ему надоело опаздывать на уроки из-за того, что кое-кто не может удержаться от поцелуев. Джексон показывает ему средний палец, но слова Мекая, видимо, не проходят даром, потому что он отстраняется от меня и тянется к моему рюкзаку.

– Пойдем. Я провожу тебя на урок.

– Ты не обязан это делать. – я смотрю на часы. – Ты опоздаешь на физику.

Он смотрит на меня, словно говоря: я тебя умоляю.

– Почему-то мне кажется, что пять минут они проживут и без меня.

Я не очень в этом уверена, но я достаточно люблю Джексона и знаю, что это значит, когда он вот так упрямо стискивает зубы, чтобы понимать, когда можно возражать, а когда нельзя. К тому же в том, что он проводит меня в класс, есть и дополнительный плюс – пока он будет рядом, никто не заденет мое все еще ноющее плечо или другие больные места.

Так что выиграем мы оба, думаю я.

По крайней мере, до тех пор, пока, выйдя из кафетерия, мы не проходим мимо небольшой группы драконов. Джексон игнорирует их, я пытаюсь следовать его примеру, но среди них стоит Флинт, и он силится привлечь мое внимание.

Я хочу проигнорировать его, правда хочу. Но, как я уже говорила Джексону на днях, какая-то часть меня понимает, почему он сделал то, что сделал. Нет, я не готова снова поджаривать вместе с ним маршмэллоу, но я не могу и ненавидеть его.

И игнорировать тоже.

Вместо этого я на пару секунд встречаюсь с ним взглядом. Его глаза широко раскрываются, и он смотрит на меня с той самой ухмылкой, которая прежде всегда вызывала у меня смех. На этот раз я не смеюсь, но, проходя мимо, чуть заметно улыбаюсь. Пока этого довольно.

Я, в общем-то, ожидаю, что Джексон что-то скажет по поводу того, что видел сейчас, но мы идем по коридорам все дальше, а он молчит. Надо полагать, я не единственная, кто учится искусству находить компромиссы, думаю я. И благодарно сжимаю его руку, но он в ответ только качает головой.

Это нормально. Так и должно быть.

Я знаю, Джексон все еще беспокоится – и будет беспокоиться и дальше – из-за того, что, пока мы вместе, я представляю собой мишень. И какая-то часть меня понимает, что он прав. Если мы останемся вместе, моя жизнь всегда будет под угрозой.

Но что бы он там ни думал, он не обязан оберегать меня. Я с самого первого дня знала, что в моей истории он не должен быть героем-спасителем. И я отношусь к этому спокойно.

Потому что теперь он улыбается так, как никогда не улыбался прежде. И смеется. А еще время от времени откалывает очень неудачные шутки. По мне, так тут и думать нечего – все это куда лучше безопасности, тем более что безопасность могут отнять у тебя в любой момент.

Кстати говоря…

– Послушай, ты так и не закончил ту шутку?

Мы останавливаемся в нескольких футах от двери моего класса отчасти для того, чтобы воспользоваться почти полной пустотой коридора, отчасти для того, чтобы не вспугнуть мою группу по изучению британской литературы.

– Какую шутку? – озадаченно спрашивает он.

– Ту, про пирата. Помнишь? Так что же сказал пират, когда ему стукнуло восемьдесят лет?

– Ах да. – Джексон смеется. – Он сказал…

Но мне так и не удается услышать соль этой шутки. Мое внимание привлекает вспышка за плечом Джексона. За нею сразу же появляется отвратительный и до ужаса знакомый мне черный дым. Я начинаю отходить назад, тяну Джексона за собой. Но уже поздно. Потому что, когда дым рассеивается, передо мной стоит фигура, которая может быть только Хадсоном Вегой, и, подняв огромный палаш, он целится прямо в голову Джексона.

Должно быть, Джексон видит ужас на моем лице, потому что начинает поворачиваться. Но меч уже занесен. Он не успеет даже увидеть угрозу, не говоря уже о том, чтобы отреагировать на нее.

Охваченная ужасом, я хватаю его за предплечья и дергаю к себе. Но, когда он падает вперед, мне становится ясно – из этого ничего не выйдет. Меч по-прежнему нацелен в него. На мгновение, всего на мгновение я вижу Джексона таким, каким он был минувшей ночью, когда мы лежали в кровати. Он наклонился надо мной, приподнявшись на локте, и сонно улыбался, а глаза его туманило желание.

Его волосы упали ему на лицо, и я отвела их в сторону, чтобы увидеть глаза… и впервые, когда моя рука скользнула по его шраму, он не вздрогнул. Не перестал улыбаться и не пригнул головы. Не отвернулся. А остался со мной. Остался в настоящем.

Раскрепощенный.

Счастливый.

Исцеленный.

И тут на меня снисходит озарение. Джексон не должен был стать героем-спасителем в моей истории… потому что в его истории спасительницей должна была стать я.

А потому в конце я делаю то единственное, что могу сделать. Обнимаю его и с силой разворачиваю нас, так что теперь к мечу обращена моя спина. И закрываю глаза, ожидая удара, о неизбежности которого знала всегда.

Глава 66

Она упорствовала[16]

– Джексон —

– Когда она вернется, Фостер?

– Не зн…

– Не говори мне этого опять. Не говори, что ты не знаешь, мать твою. – Я поворачиваюсь к библиотекарше и преподавателю биологии древних существ, которые сидят перед письменным столом директора школы, и громко заявляю: – Разве вы не должны разобраться в том, что здесь происходит, черт вас возьми? Какой смысл было ставить вас во главе этой школы, если никто не способен ответить на простой вопрос?

– Это отнюдь не простой вопрос, Джексон. – Директор школы щиплет себя за переносицу.

– Да нет же, простой. Только что Грейс была в моих объятиях, блокируя нападение Хадсона… – Мое горло сжимается при мысли о тех отчаянных, безумных мгновениях. О том, как она попыталась оттащить меня, а когда из этого ничего не вышло, бросилась между…

Я выбрасываю эту мысль из головы прежде, чем она сорвет с рельсов и меня, и весь этот разговор. Потому что, если я буду думать об этом сейчас, если буду думать о том, что она сделала… Земля под моими ногами дрожит, черт бы ее побрал. Единственное, что не дает мне стереть с лица земли всю эту чертову школу, – это сознание того, что этим я могу навредить Грейс.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Только что она была здесь, со мной. А теперь Грейс… Грейс… – Я не могу это сказать. Не могу сказать, что она ушла, потому что, если я скажу это вслух, я уже не смогу взять эти слова обратно.

Если я скажу это вслух, то это станет правдой.

– Она была здесь, Фостер, – повторяю я. – Теплая, живая. А потом она… – Земля дрожит опять, и на сей раз я даже не пытаюсь ее сдержать.

Вместо этого я иду в угол, где стоит то, что осталось от Грейс, моей Грейс.

– Почему она не может просто взять и вернуться? – в который раз вопрошаю я. – Почему вы не можете заставить ее вернуться?

– Я знаю, как тебе тяжело, Джексон, – впервые вступает в разговор доктор Веракрус. – Нам тоже тяжело. Но мы не видели такого уже тысячу лет. Нам нужно время, чтобы понять, что пошло не так.

– У вас было четыре дня! Четыре дня. И вы не можете сказать мне ничего лучше! Как же я сумею достучаться до нее, если вы даже не можете сказать мне, что не так?

– Думаю, тебе придется принять, что ты не можешь достучаться до нее, – говорит Фостер, и сейчас я впервые замечаю, что вид и голос у него почти такие же грустные, как и у меня. – Думаю, нам придется признать, что она не вернется, пока не захочет этого сама.

– Я этому не верю, – хрипло отвечаю я, сжав руки в кулаки, чтобы не сорваться совсем. – Грейс не бросила бы меня вот так по доброй воле. Она бы не оставила меня.

– Все, что я прочла за последние четыре дня, говорит о том, что она может вернуться самостоятельно, – произносит Амка. – А раз так, то есть только два возможных варианта.

– Не говори этого, – предостерегаю ее я.

– Джексон…

– Я серьезно, Фостер. Не говори этого, мать твою. Грейс не умерла. Она не могла умереть.

Потому что, если это так, я не смогу не сломаться.

Не смогу удержаться от того, чтобы не смести эту чертову школу с лица земли. И если она сейчас во власти Хадсона… Если он делает ей больно… от одной мысли о том, на что он способен… и что ей, возможно, приходится терпеть… меня мороз продирает по спине. Если он причинил ей вред, я найду его. А затем подожгу, чтобы посмотреть, как он будет гореть.

– Она не умерла, – повторяю я им опять, глядя в ее прекрасное лицо. Ее глаза закрыты, как в ту последнюю секунду в коридоре, но это неважно. Мне нет нужды видеть ее глаза, чтобы знать, что она чувствует ко мне, – это ясно написано на лице. Она любит меня почти так же сильно, как я люблю ее.

– Если она не умерла – а я согласен с тобой, что это не так, – говорит доктор Веракрус, – то остается только одно объяснение: она сама решила не возвращаться.

– Вы не знаете это наверняка. Она могла попасть в ловушку, застрять…

– Мы знаем наверняка, – твердо напоминает мне Амка. – В своем каменном обличье горгульи не могут застрять. Если они не возвращаются в свою человеческую ипостась, значит, они этого не хотят.

– Это неправда. Хадсон что-то делает с ней. Он…

– Джексон, – прерывает меня голос Фостера, – неужели ты в самом деле думаешь, что Грейс вернула бы себе человеческое обличье, если бы считала, что это поставит Кэтмир под удар? – Директор школы смотрит на меня, и глаза его одновременно печальны и суровы. Как же мне не хочется, чтобы он сказал то, что думает, что думаем мы все. – Или поставит под удар тебя?

Меня пронзает боль, она сокрушает, опустошает меня. Я почти не могу думать, почти не могу дышать из-за мучительного сознания, что он прав. Что Грейс, возможно, страдает сейчас, в эту самую минуту, чтобы спасти меня.

Я рассказал ей про Хадсона, рассказал ей про мою мать. Она знает – необходимость убить его почти уничтожила меня. И если ее возвращение будет означать, что вернется и Хадсон и мне придется убить моего брать опять, то Грейс ни за что не станет этого делать. Она ни за что не допустит, чтобы я пережил это еще раз.

– Она спасает меня, да? – шепчу я так тихо, что едва слышу это сам.

Но Фостер слышит меня и кладет руку на мое плечо:

– Да, возможно, так оно и есть.

Не возможно, а точно. Потому что Грейс любит меня. Два раза она уже спасала меня. И я не сомневаюсь, что она останется запертой в камне столько, сколько будет нужно. Она останется запертой в камне столько, сколько понадобится для того, чтобы уберечь тех, кто ей дорог.