– ТУЖЕ!

Уже туго, насколько возможно.

Он входит в нее, ее руки крепко прижимаются к оконному стеклу, ее тело сотрясается в судорогах, и он поначалу думает, что у девушек это происходит вот так, но когда он выходит и падает на рулевую колонку, скользкий после нее и поникший, она поворачивается в кресле, взмахивает руками. Лицо у нее разрумянилось, глаза выпучены. Он видит, что ей нехорошо, что она умирает, и смотрит на нее несколько секунд, пораженный тем, что натворил: его причиндал снова твердеет при виде ее – а потом она ослабляет ремень и падает на сиденье, резко втягивая ртом воздух, у нее выступают слезы.

Он пытается обнять ее, но она его отталкивает. Она пытается заговорить, но не может. Это и к лучшему, думает он. Наверняка она ничего приятного не сказала бы.

Они застегивают одежду, почти ничего не говоря. Они опускают окна, наполняя салон свежим воздухом. Он подвозит ее к трейлерному парку, где она живет, и они несмело прощаются, даже не поцеловав друг друга. Он подъезжает к своему дому с включенными фарами в начале первого, надеясь, что его старик не подстерегает его в комендантский час. Он входит в потемневший дом, свет нигде не горит, и он понимает, что ему повезло. Старик спит.

Он прокрадывается в свою спальню, стягивает с себя джинсы, рубашку и ботинки. Вынимает из джинсов ремень и сворачивает его в тугой клубок. Кладет на прикроватную тумбочку так, чтобы можно было прочесть первые буквы его имени: Т, Р и Е. Остальные не видны из-за изгиба ремня. Он думает о выражении ее лица, когда она в ужасе вытаращила глаза – в них каким-то образом стоял мудрый, знающий взгляд, – и вспоминает свою мать и ее неуемный смех, кровь, стекающую по ее лицу. «В смерти есть секрет», – понимает он и засыпает поверх одеяла на своей узкой кровати. Прохладный осенний ветерок шуршит шторами у открытого окна.



Перед рассветом отец врывается в его комнату, стаскивает его с кровати и швыряет в стену. Он едва успевает проснуться, когда стариковский кулак зажимает его левое ухо – ощущение такое, будто жалит оса. Зажимает локтем ему горло, выбивая весь воздух из легких.

– Ты во что вляпался? У меня кровь на сиденье пикапа. Кровь, Тревис. Что ты натворил?

– Это была девушка, пап, просто девушка.

– Натворил что?

– Ничего… мы просто… просто…

Но вдохнуть воздух не удалось.

– Просто девушка, – произносит отец.

Тревис моргает.

– Просто девушка.

Он убирает локоть, и Тревис съезжает по стенке, кашляя и отплевываясь. Отец отступает и садится на край кровати. Замечает на тумбочке ковбойский ремень, который девушка купила Тревису на ярмарке. Отец смотрит на ремень, на имя сына на нем. Берет его и скручивает у себя в руке.

– Ты был с девушкой, – говорит он. – В моей машине.

Тревис садится на пол, вытягивает ноги перед собой.

– Мы не собирались. Просто так получилось.

– Все всегда собираются, малой, – отвечает отец. – Ты собираешься. Она собирается.

Тревис знает, что будет дальше. Хорошо знает. Он подтягивает ноги к груди и отворачивает от отца голову.

Пружины кровати скрипят, когда старик встает, и ремень обрушивается на голые ноги раз, другой, третий.

После третьего остается рубец, и идет кровь.

– Иногда ты напоминаешь мне ее, знаешь ли, – говорит старик. – Напоминаешь что-то мерзкое, что было в ней. – Он бросает ремень на пол и выходит из комнаты.

Позднее, когда он уверен, что старик не вернется, Тревис перебирается с пола на кровать, горло распухает, ноги горят, в груди болит от слез. Он лежит на своей узкой кровати, на стенах развешаны постеры ковбоев, динозавров и фотографии планет, этой галактики и всех тех, что за нею, – крошечные, лишенные смысла бесконечные спирали.

1968

Дым расступается, и над хребтом вздымается утро. Они спускаются с гор и входят в брошенную деревню. Деревню-призрак. Они уже видали такие прежде, поэтому двигаются теперь не спеша, просчитывая каждый шаг, с пальцами на курках. Некоторые несут свои М-16, низко прижимая к бедрам, точно ковбои с винчестерами. У одного в самом деле при себе есть винчестер – присланный отцом из Северной Дакоты. Все называют этого парня Тексом, хотя вообще единственный здесь, кто родился и вырос в Техасе, это сам Тревис. Но Тревиса все зовут Тревисом. Он никогда не заслужит себе имя вроде Текса или Большого К. Он этого и не хочет.

Большой К. родом из Цинциннати. Огромный, черный, он аж блестит. «Этого негра из вулканического стекла вырезали», – говорит Большой К. обычно по утрам, когда бреется у ручья. Бритва царапает его подбородок так нехотя, будто лезвие пытается скользить по грубой скале. Он вырезал себе этим ножом всякие штуки на руках, перед тем раскаляя лезвие на углях. Всякие фигуры и символы, косматую волчью голову. Вырезал аккуратно, будто любя, долгими, тягучими часами. «Мы становимся бо́льшим, чем нам дано», – говорит он всем. Руки у него – будто колонны огромного каменного храма, где дикари приносят в жертву женщин и младенцев.

Большой К. всегда идет впереди, как запал, готовый воспламениться. Раньше у них был лейтенант – тихий малый в очках, который благоволил другим тихим малым, но теперь он пропал. Куда делся – никто не знал.

В любом случае, говорит Большой К., это было раньше – до того, как они отказались от приказов.

«Теперь – никаких приказов. Только порядок. Порядок, который мы создаем сами».

Некоторые позволили Большому К. тоже выжечь у себя на коже волчью голову, и Тревис беспокоится. Он опасается, что вскоре и на его руке появится ожог, иначе Большой К., может быть, вообще ее отсечет и поджарит. Спускаясь с гор и пересекая рисовые поля, они все отмахиваются от москитов и гнуса, проклиная день, когда Господь создал насекомых и эту чертову страну. Они двигаются медленно, в деревне впереди – тишина. Ни сигналов тревоги. Ни криков. Только они одни и шелест высокой рисовой травы да хлюпанье грязи под сапогами. Тревис обеими руками держит винтовку, слегка приподняв ствол над землей.

Они прошмыгивают по деревне безмолвно, будто косяк рыбы.

На костре возле хижины все еще варится котелок с рисом.

На столе разделанная свинья, готовая к жарке. Груда кишок валяется на земле, привлекая мух. Один из их взвода садится на корточки перед кровавым месивом и подносит к нему руку, будто это тлеющий огонь. Это Дженкинс из Бостона.

Они до сих пор зовут друг друга по именам. Но скоро перестанут.

Скоро имена перестанут иметь значение. Они все станут едины. Одно тело, одна голова.

Прогрызаясь сквозь землю.

– Еще теплая, – говорит Дженкинс. Подносит палец ближе к курку, оглядывает хижины и домики на сваях, и они еще сильнее сбавляют ход, еще сильнее замолкают.

По красной глине разбегаются куры.

Некоторые из них думают о том, как они далеки от дома. Как далеки от дома, где небо подсвечено огнями городов, где перед каждым поселением стоит знак, приветствующий всех и каждого, и где открытые поля сухи, а дождь идет, когда его предсказывает прогноз. Где жизнь идет размеренно, по порядку. Где соединяются шоссе и по горам взбираются ради развлечения, а татуировки делают не кончиками раскаленных ножей, а иголками и чернилами. Другие удивляются странной тишине вокруг. «Это засада», – думают они. Но Тревис ни о чем не думает. Тишина этого жаркого, влажного места не дает особо думать.

Впереди все резко останавливаются, когда Большой К. поднимает руку.

Из джунглей к дальнему краю деревни выходит девочка. Она становится ровно между двумя хижинами с соломенной крышей. Точно лань, выбравшаяся из леса, чтобы показаться охотнику. Молодая, лет четырнадцати, и полностью голая. Груди маленькие, соски – темные, как пенни. Тонкие подростковые волосики на лобке. Она стоит прямо, руки у нее дрожат. Лицо ничего не выражает. Волосы темные, длинные, ниже плеч. Ребра под грудью – точно стиральная доска.

– Что за черт, – произносит кто-то. Возможно, Дженкинс из Бостона.

– Никому не двигаться, на хрен, – приказывает Большой К.

– Срань господня, у меня стояк, – говорит кто-то другой.

– Заткнись, на хрен, Крюс, – отвечает Большой К.

Тишина нарастает еще сильнее, и уже каждый чувствует ее – точно электрический гул в воздухе, гул перед тем чем-то громким, оглушительным. Джунгли в горах, что их окружают, пульсируют тишиной, наполненной лишь стрекотом насекомых.

Девочка идет им навстречу.

Позади нее мерцает тепло.

Она вполне может быть просто миражом.

Сиреной.

Тревис не может двинуться с места. Никто из них не может. Они наблюдают, как с каждым ее шагом поднимаются и опускаются груди. Даже Большой К. не может вымолвить ни слова. «Как же давно, – думает каждый. – Господи, как давно». Тревис воображает, как ощущает тепло этой маленькой, птичьей груди своей щекой, как чувствует приятный липкий жар у нее между ног, который его целиком сожжет живьем, как огнемет Большого К. В другой груди, единственной, к которой он когда-либо прикасался, сейчас где-то бьется сердце, далеко отсюда, за океаном. Но в этой груди нет ничего нежного или нелепого. Эта – острая. Даже почему-то смертоносная.

Девочка идет ровным, размеренным шагом, слегка покачиваясь, нетвердо, будто младенец, едва научившийся ходить.

Он смотрит на нее со страхом и благоговением человека, столкнувшегося с чем-то лежащим за гранью его понимания.

Девочка подходит и оказывается среди них.

Они расступаются, делают несколько шагов назад, а она неумолимо надвигается на них.

Тревис вспоминает позднее, как она мягко тронула плечом его одежду.

На них снизошло величайшее в мире безмолвие.

Даже насекомые в горах затихают.

Она останавливается посреди взвода.

Ближе всех к ней стоит Текс. Он опускает свой винчестер, надвигает на нос свои очки в проволочной оправе и одаривает ее застенчивой улыбкой.

Она открывает рот и громко произносит что-то по-гуковски.

Большой К. открывает рот, чтобы поднять крик.

Девочка взрывается.

Кровь и части ее тела. Кровь и части их тел. Ухо на плече соседа. Рука плюхается в плетеную корзину, слишком большая и волосатая для девочки. Кровь и части всех. Тревис ничего не слышит. Все вокруг расплывется в дыму. Он видит людей с раскрытыми ртами, кричащих, произносящих имена друг друга одними губами. Качает головой, опускает глаза и видит на земле у своих ног грудь, маленькую, округлую и оторванную, напоминающую чем-то птенца, выпавшего из гнезда. Он кричит и даже не слышит своего голоса.



Они сжигают деревню дотла, сперва вывернув каждую хижину, где под соломой и половицами прятались гуки. Они выводят их в центр деревни, и Большой К. сжигает их заживо, а Текс палит из своего винчестера по тем, кто бросается в бегство. В основном здесь женщины и дети. Все мужчины ушли. Сбежали в горы, чтобы посылать оттуда девочек, нашпигованных взрывчаткой. Вместо растяжек.

Они убивают всех, даже кур.

Тревис бродит посреди всего этого с опущенной винтовкой. Когда дело сделано и в долине устанавливается новая, еще более безусловная тишина, его обойма остается полной. В итоге семеро из взвода мертвы: их разорвало на столько кусочков, что их никак нельзя собрать вместе. Никто теперь не знает, где теперь что.

– Кажется, это Крюса, – говорит кто-то, подняв с земли руку.

– Откуда знаешь? – говорит кто-то еще.

– Да палец пахнет мандой.

Смех. Кто-то хнычет в углу хижины. Кричит петух. Вызвать вертолет они не могут. У них уже несколько недель нет ни радио, ни радиста. А если бы и был, Большой К, наверное, его бы сжег, потому что теперь они недосягаемы для какого бы то ни было командования. Сегодняшний день их изменит, Тревис это знает. Скоро у каждого из них будет волк, как у Большого К, все они станут как один. Оно надвигается на них, это неизбежное безумие. Тогда Тревис решает, пока все ищут останки своих товарищей, что позволит Большому К сделать это, когда настанет время. Позволит Большому К порезать ему руку, потому что на самом деле неважно, какие на его теле символы. Он никогда таким не станет. Потому что он – уже кое-что другое.

«Я кое-что другое», – думает он.

Они перевязывают раненых, как могут. И уходят дальше перед закатом, оставляя лишь дымящуюся дыру. Большой К ведет за собой, освещая путь факелом.

Они разбивают лагерь на хребте, куда не достигают джунгли, и только ночное небо ярче окружающей их темноты. Они лежат на спине и с интересом глядят наверх. Текс раньше говорил, что мир – как сарай в ночи, где кто-то прострелил в крыше миллион дыр, а каждая звезда – это дыра, сквозь которую сочится свет. Тревису это всегда нравилось, потому что так появлялась надежда, что существует некий другой мир, помимо этого, где свет преобладал над тьмой. «Но теперь Текс мертв, – думает он, – взорван четырнадцатилетней девочкой с бомбой в щели». Они используют слова вроде «манда» или «щель», говоря о девочке, думая о ней, как о существе без сердца, разума и души, чтобы когда-нибудь снова иметь возможность быть с женщиной и доверять ей, не ожидая, что она убьет их, когда их тела соприкоснутся.

Тревис останавливается. «Слова – не оружие», – думает он. Его мать говорила так много слов, и среди них было даже слово «любовь». Но он чувствовал ее любовь лишь единственный раз, когда слова не имели значения, по крайней мере из ее уст. «Музыка», – думает он. Музыка – это все, что важно. Он закрывает глаза и пытается вспомнить музыку, ее мягкие ритмы и то, как они терялись в следах друг друга и в тенях, но слышит и видит только кричащую гуковскую девочку и внезапный взрыв, разрывающий ее, будто сладкую вату, красную и липкую, и последовавшее за этим безмолвие.

Большой К. встает. В свете костра он кажется еще выше и чернее. Он говорит всем, что нужно делать теперь, когда они, каждый из них, преодолели точку невозврата, что теперь они не просто воинское подразделение с каким-то номером. Он поднимает обрубок руки, которая некогда принадлежала Крюсу, и целует ее, а потом бросает в костер.

– Мы изменились, братья, – говорит он, и остальные соглашаются. – Время пришло, – говорит Большой К.

«Во множестве миров отсюда, – думает Тревис, глядя на звезды чуть позднее этим же вечером, после того, как горячий нож Большого К порезал его руку. – На той стороне неба, где вместо темноты свет. Вот где сейчас та музыка».

Утром они спускаются с хребта. Тревис оглядывается назад, где между деревьев проступает деревня, а над ней – столб черного дыма. Она напоминает ему что-то, но сейчас рано, а солнце уже палит, и он не может больше думать о том мире и каков тот из себя.

V. Путь крови

Пятница

17 октября

Он заблудился в пустыне, дорогу размыло дождями. Он трясся вдоль рельсов, которые упирались в оцинкованные ворота с колючей проволокой, оканчивались скалистыми тупиками и глубокими ущельями, заполненными дождевой водой. Буря бушевала далеко на востоке. Вода спугнула антилоп, зайцев и редких койотов – всех их мимолетно высвечивали его фары, и он видел их сияющие целеустремленностью глаза.

Кровь бежала из его ран и спускалась по ноге в левый ботинок, так что вскоре, когда он нажимал на сцепление, раздавалось влажное хлюпанье. Окна запотевали от его дыхания, и ему надоело их вытирать. В дальнем свете он видел заросли кактусов, кустарника по обе стороны от себя. Поняв же, что вновь едет по дороге – широкой и укатанной, – он стал вести свой дребезжащий пикап с кемпером на кузове как можно ровнее, пока наконец на горизонте не осталось никаких больше источников света и признаков людей. Тогда он позволил ботинку соскользнуть с педали газа на тормоз и съехал на обочину. Пикап остановился. Тревис заглушил двигатель и выключил фары. Потянулся, чтобы открыть дверь, думая перебраться в кемпер, но когда чуть поерзал на сиденье, боль пронзила его бедро и бок, перед глазами поплыло. Он повалился на бок, ночь окутала и кемпер, и водителя, словно огромными черными крыльями, и все вокруг исчезло.



Когда Тревис проснулся, сиденье под ним было липким от крови. Повернув голову, он увидел сквозь грязное стекло, как по полям к западу подкрадывался рассвет. Пикап стоял припаркованный наискось в тени низкого склона, среди кустов, розовеющих в утреннем свете. Тревис облизнул губы. У него болела голова. Он сонно моргнул и, почувствовав, как натянулись у него струпья на ране под рубашкой, все вспомнил.

Он выпрямился за рулем и поморщился от тупой боли в боку и в ноге. Последняя так онемела, что он едва мог поднять ее и надавить на педаль сцепления. Правой рукой он поправил шляпу на голове: она смялась с той стороны, которой он прижимался во сне.

Он смотрел, как свет ползет по полям, и понимал: скоро ему придется ехать туда по залитым им участкам. Под солнцем и голубым небом. Он посмотрел на кровь, скопившуюся и затвердевшую на полу, и подумал: «Я не хочу, чтобы все вот так закончилось».

Опасаясь, что ему не хватит сил достать свои вещи из кемпера, что он рухнет на крыльце и сжарится на солнце, он повернулся к соседнему сиденью, где лежала смятая джинсовая куртка мертвой девушки. Обернул ею голову и стал задыхаться от запаха ее духов. Затем завел свой «Форд» и выехал на гравийную дорогу, вскоре после чего добрался до асфальта, где остановился на холостом ходу. Он посмотрел направо, на запад. Затем налево, на восток. Повернул на запад и направился прочь от солнца. Вперед, подальше от своего дома.

Аннабель тем утром приготовила завтрак для Сэнди, после чего спустилась из мотеля, чтобы подождать вместе с ним автобуса. Они сидели в тени навеса старого заправочного островка.

– Что-то ты тихий, – заметила она.

Он надел рюкзак и потянул за нитку, которая выбилась из шва на лямке.

Она положила ладонь ему на волосы, провела по загривку. Коснулась его плеча.

– И поел плохо.

– Я в порядке. – Мальчик лишь пожал плечами.

– Еще злишься, что я отправила тебя спать?

Он еще раз пожал плечами.

– Так не злись, – сказала она. – Мы почти сразу разошлись, как ты ушел.

Вскоре автобус подкатил к стоянке, прошипев открывающейся дверью, и сын направился туда.

Она крикнула ему вслед:

– Я тебя люблю!

Он поднялся по ступенькам, и двери за ним закрылись.

В офисе она оторвала клочок бумаги и нацарапала на нем: «На вторник работы нет» и вышла, прикрепив его над ящиком для Стиллуэлла, чтобы тот прочитал, когда вернется. Накануне вечером он уехал так внезапно, и она думала, что это могло быть навсегда. И решила: будь как будет. Затем она сделала еще одну записку, покрупнее, на белом печатном листе. Написала фломастером заглавными буквами: «РЕСТОРАН И МОТЕЛЬ ЗАКРЫТЫ С ПН. ПО ПТ. ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ!» И когда повесила ее на окно кафе, на парковку заехал первый пикап завсегдатаев с шестью загорелыми мужчинами в джинсовых куртках и соломенных шляпах. Она вышла к ним и извинилась, пояснив, что у нее появились некоторые дела. Водитель кивнул, поблагодарил ее и уехал в направлении города, где, знала Аннабель, они могли найти печенье и картофель фри в «Тексако».



Сама она вернулась из города в полдень. Свернула с шоссе на свою подъездную дорожку и увидела, что перед домом стоит пикап с кемпером. Остановилась и посидела немного в своем работающем на холостом ходу универсале. На заднем сиденье стоял бумажный пакет из «Бережливого Дэна» со свечками, шариками, колпаками и тарелками. Под пакетом лежала бумажная коробка с праздничным тортом.

При виде кемпера ее охватил необъяснимый страх.

Она отпустила педаль тормоза, и фургон, завизжав, медленно покатился по гравию. Она припарковалась позади пикапа. Выбравшись наружу, увидела тянущийся кровавый след, и что-то дрогнуло у нее в груди. Она почувствовала, будто ей на грудь опустился тяжелый груз.

Кровь вела на крыльцо, поперек соломенного коврика, и уходила в дом.

Входная дверь была приоткрыта.

Аннабель поднялась на крыльцо и сквозь сетку увидела Стиллуэлла: он лежал на полу перед ванной.

Отринув все мысли, она вошла внутрь, дверь за ней захлопнулась.

Она упала перед ним на колени. Его лицо было белым как мел. Он смотрел на нее, будто раненое, загнанное животное. Шляпа его валялась рядом на полу в луже крови. Кровь заливалась между половицами. Она увидела, что из его джинсов был вырван лоскут, и еще один – из рубашки. Вокруг них ткань пропиталась кровью. Когда она потянулась, чтобы оттянуть его рубашку от раны, он выпростал руку и ухватил ее за запястье. Уставился ей в глаза и проглотил ком в горле: огромный кадык сработал, будто поршень, и страх, что она ощущала перед домом, внезапно обрел более определенную форму, когда его пальцы крепче сжались вокруг ее запястья.

– Мне лучше вызвать «Скорую», – сказала она.

Он грубо притянул ее поближе к себе.

– Не надо, – проговорил он.

И вдруг все вокруг померкло. Сгустилась тьма. Ее язык будто распух и не мог больше пошевелиться. Она почувствовала, будто стала вдруг не собой, а чьим-то расплывчатым представлением об Аннабель Гаскин. Чьей-то выдумкой. Она закрыла глаза и почувствовала, будто теряет равновесие. Словно услышала музыку из автомата и женский смех. Веяние ночи, врывающейся в открытое окно. Вспышку боли вноге, будто ей порезали ногу…

Что случилось? Что ты сделал?

…и Стиллуэлл заговорил, произнес всего три слова: «Не надо “Скорой”». Таким хриплым голосом, но был ли это он? Его губы вообще шевелились?

Аннабель вытащила запястье из хватки ковбоя и прижала его руку к себе. Снова закрыла глаза, на этот раз чтобы избавиться от головокружения.

Дыхание Стиллуэлла замедлилось. Затем выровнялось.

Аннабель взяла его под мышки и, сделав глубокий вдох, поставила на ноги. Подтащила его к краю своей кровати. Сняла с него рубашку, стараясь не отрывать ткань от засохшей кожи. Ахнула, увидев его торс. Его плоть была вся испещрена черными венами, по которым будто бы струился темный гной. Они выдавались, будто колючая проволока, обвивая участки омертвевшей кожи.

Стиллуэлл оторвал подбородок от груди.

– Жалюзи, – проговорил он.

На кровать упал косой солнечный луч, коснувшись его голого живота.

По животу расползлось красное пятнышко.

Его вены, казалось, нагревались, будто спирали на плите.

Аннабель быстро закрыла жалюзи.

Включила лампу у кровати и заметила рану у него в боку. Кровь на ней свернулась и засохла, и, возможно, уже не впервые. Аннабель вышла в ванную и набрала горячей воды в керамический кувшин для умывания. Затем вылила эту воду в таз, стоявший в углу спальни на старинной подставке. Смочила полотенце водой и прижала влажную ткань к ране.

Стиллуэлл закрыл глаза.

Она помогла ему улечься на спину, стянула с него сапоги и бросила их на пол. Один при этом опрокинулся, пролив кровь на половицы. Она сняла с него носки – левый дался легко, как шкура, толстая и липкая, – и принялась разрезать ножницами его джинсы. Когда же отвернула ткань, высохшая рана открылась заново и Аннабель увидела, что сквозь мясо его ноги проступила кость.

Все очистится, все обновится.

Аннабель вскочила с кровати, когда эти слова зазвенели колокольчиком у нее в голове.

И снова его рука сжала ее запястье, а мир померк, оставив лишь едва различимые полоски света вдоль краев жалюзи на окнах и под дверью.

В углу возле тумбочки шевельнулась фигура – женщина с широко раскрытым ртом и множеством острых зубов. Сам воздух наполнился ароматом старых духов, приторно сладким и слишком сильным, чтобы скрыть более глубинное зловоние. Когда фигура выбралась из угла, Аннабель открыла рот, чтобы закричать: «СТОЙ, НЕ НАДО!», но оказалась ни на что не способна, и уже была готова умереть, потому что не могла ни говорить, ни дышать.

Она издала только короткий хриплый крик, будто вырвалась из кошмара.

В комнате снова стало светло.

Ковбой лежал без сознания.

Больше рядом с Аннабель никого не было.

Она схватилась за грудь и отступила от кровати. Мокрая от пота, она вся дрожала. Аннабель взглянула на кровь на простынях, на самой себе, на полу. Уставилась на угол комнаты, где женоподобная тварь…

какая еще женоподобная тварь, ничего подобного там не было, ничего нет

…показалась тогда из тени.

Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула.

Все очистится.

Что это значит?

Очистить. Обновить.

Она мысленным взором увидела, как Стиллуэлл тянет за пружину, стоя в бассейне, – и вдруг все поняла. Он хотел, чтобы она сделала это для него. Чтобы очистила. Она не могла сказать, откуда это знала или почему это было так логично, но оно было. Пока она занималась своими обычными делами, ее разум переключился, ее мысли стали чужими, принадлежащими кому-то более смутному, чем была Аннабель Гаскин.

Она принесла марлевые прокладки и йод. Коснулась кончиком пальца раны у Стиллуэлла в ноге и увидела, что под эпидермальным слоем пролегал слой белой кожи.

Белой, как у женоподобной твари.

Она глянула в угол, где располагался умывальник. В нем стоял белый керамический кувшин, что она наполнила; на ручке виднелся ее кровавый отпечаток.

Аннабель промыла и продезинфицировала обе раны. Капнула спиртом на иголку из своего набора для штопки и продела в нее темно-синюю нитку, чтобы начать шов у него на ноге. Проткнуть кожу оказалось нелегко, но рука ее не дрожала. Она нажимала и протягивала, снова и снова. Она заметила более старую рану возле паха, ощупала ее и заглянула в разрез, где должны были располагаться слои розовой ткани, но увидела лишь пепельного цвета мясо, похожее на пожухлые страницы древней книги. Это ни о чем ей не сказало и ничего не вызвало в памяти. Она продолжила зашивать обе раны, и спроси ее кто-то, зачем она это делала, зачем заботилась о мужчине, который ворвался в ее дом и истекал кровью ей на половицы, – у нее бы нашелся только один ответ: «Потому что он мне велел».

Она вылила кувшин в ванну и включила душ, чтобы ополоснуть его сапоги. Вымыла его шляпу в раковине и повесила сушить вместе с сапогами на бельевой веревке, протянутой на заднем дворе. Вытерла кровь в прихожей полотенцами. Потом отнесла их в прачечную мотеля и запустила стирку. Опустилась на четвереньки и прошлась по кровавому следу на крыльце и полу в доме жесткой щеткой, смоченной теплой водой с мылом. Там, где кровь пролилась на гравий перед кабиной пикапа, она просто разметала камешки кедами. В самой кабине кровь собралась в углублении между сиденьем и его спинкой. Аннабель принесла еще несколько полотенец из дома и промокнула кровь ими. Остальное она вытерла с помощью тряпки и бутылочки с раствором для опрыскивания.

Ключи от машины она обнаружила в замке зажигания. Протерев и их, она перегнала машину с холма обратно на стоянку для фургонов за мотелем, где и оставила. Затем обошла пикап, оглядев со всех сторон, и увидела, что передний бампер и решетка радиатора были погнуты, будто во что-то врезались. И еще увидела кровь на ржавой стали. Аннабель притащила шланг из задней части кафе и промыла перед машины. Разгоряченная, испачканная в крови, она вытащила ключи пикапа из замка и подошла к задней части кемпера, где кровь просочилась сквозь щель в дверце.

К этой дверце подошел ключ на связке с кроличьей лапкой.

Внутри было темно.

Аннабель вошла.

Ветер захлопнул дверцу за ней.



В кемпере будто пахло смертью – резко, приторно и неприятно.

От запаха у нее навернулись слезы.

«Здесь будто животные жили», – подумалось ей.

Она вытерла лицо, подождала, пока привыкнут глаза.

Увидела кровь: целые лужи по всему линолеуму. В одной из них валялся нож Стиллуэлла. Она нагнулась, взяла его и…

очистить

…подняла. Почувствовала кровь между пальцев – липкую, холодную.

В другом конце узкого помещения, будто рваные куски плоти, висела истерзанная рубашка.

Аннабель сделала шаг, затем другой, стараясь не ступить в кровь. Нагнулась, чтобы взять рубашку. Впереди было спальное место ковбоя, с матрацем, сползающим с длинного ящика с единственной дверцей.

Что-то за этой дверцей глухо стукнуло.

Аннабель застыла.

– Тут кто-то есть? – спросила она.

Дверца снова скрипнула – в тишине кемпера звук показался громким и протяжным.

Она подалась вперед, опустилась на колено перед открытой дверцей и, наклонившись к шкафу, пошарила рукой по его темному пространству. Пальцы наткнулись на паутину, на что-то металлическое, деревянное и пластмассовое – набор инструментов, молоток, кувшин для воды, холодную сталь баллона с пропаном – и наконец что-то мягкое.

Что-то с шерстью.

«О Боже, – подумала Аннабель, когда ее пальцы сомкнулись вокруг лапки с когтями и мягкими подушечками.

«Ты!» – прошипел голос у нее в голове.

Она выдернула руку из шкафа и отпрянула, завалившись на пол так, что врезалась в шкаф плечом, и тогда увидела внутри ее – женоподобную тварь с красными глазами. Почуяла она и ее запах – застарелую вонь, будто от трупика сбитого на дороге животного. Тварь разглядывала Аннабель, склонив голову набок и щуря глаза. Аннабель сидела неподвижно под этим взглядом, который словно изучал ее, пронизывая насквозь и уходя в некую иную плоскость.

Спальное место сместилось под ее весом, когда тварь ящерицей поползла с лестницы головой вперед. Когда оказалась в считаных дюймах от лица Аннабель, принюхалась, натянув кожу вокруг ноздрей.

Аннабель крепко зажмурилась.

И крепче стиснула нож – резная рукоятка аж впилась ей в ладонь.

Она почувствовала, как нос женоподобной твари скользнул по ее щеке и как ее язык – шершавый, как наждачная бумага, – царапнул ее плоть в том месте, где у нее пульсировали артерии.

Потом чувства исчезли – и когда она открыла глаза, то увидела, что тварь пятилась от нее на четвереньках, повернулась, наполовину втиснулась в открытую дверцу шкафа. Платье, облегавшее ее бедра, было тонким, потрепанным, сгнившим. Когда тварь снова выползла от шкафа, в зубах у нее было два трупика, белых и окоченевших. Их она с усмешкой бросила Аннабель на колени.

– Ты и мальчик, – проговорила она неподвижными губами. Голос ее шипел, точно клубок змей.

Аннабель в ужасе опустила глаза.

На коленях у нее лежало два сморщенных, источающих вонь белых кролика. В глазах у них копошились черви.

Очисти.

Аннабель зажмурилась и выпустила крик, который слился с грубым, сухим смехом твари.



В измазанных кровью джинсах, она вышла из кемпера, придерживая подол блузки, где несла кроликов, и с ножом в руках. Все это она занесла в дом. Двигаясь медленно, механически, будто стремительно теряя силы. Вымыла нож в раковине на кухне и положила кроликов в пластиковый мусорный мешок и выбросила в ведро. Взяла из офиса полотенца и охапку чистящих средств для туалета и, вернувшись в кемпер, вымыла его. И за все время, пока опрыскивала, оттирала, задерживала дыхание и давилась от резкого запаха, больше ни разу не видела твари. Когда Аннабель в последний раз за этот день покинула кемпер, ее руки были заняты грязными полотенцами, которые она несла в прачечную мотеля.

На обратном пути в фермерский дом она остановилась у фургона и всмотрелась сквозь окно на пакет с продуктами и коробку для торта, которые стояли на пассажирском сиденье. Она смотрела долго, будто пыталась вспомнить их назначение. Каково бы то ни было, сейчас от одного вида этих предметов на нее накатила усталость. Она открыла дверцу, достала их и отнесла в дом. Поставила бумажный пакет на стойку на кухне и убрала торт в холодильник. Вымыла руки в раковине, смочила бумажное полотенце и вытерла с коробки из-под торта кровавые отпечатки. Достала все из пакета и выбросила его.

Наконец взяла нож Стиллуэлла из раковины и ушла в спальню.

Встала над кроватью и посмотрела на спящего ковбоя.

Приставила нож к его горлу.

Что ты сотворил, что сотворишь – все брошены в тот шкаф…

Рука ее дрожала.

Лезвие коснулось кожи.

В голове у Аннабель взорвался голос, который не принадлежал ей:

– НЕТ!

Женский…

женоподобной твари

Аннабель убрала лезвие.

«О боже», – подумала она, когда увидела нож у себя в руке.

Она сунула нож обратно в ножны на ремне Стиллуэлла.

Аннабель встала под почти обжигающий душ, чтобы смыть все до последней капельки крови, что забрались ей даже под ногти.

«Оно тебя найдет», – подумала она, не понимая, что это значит и почему она об этом подумала.

Вокруг поднимался пар, окутывая ее и заполняя комнату.

Она немного постояла под душем, опустив голову и наблюдая за тем, как кровь утекает в канализацию, подумала: «Это и со мной происходит. Я утекаю». Она вышла из-под струи и нарисовала на матовом стекле душевой двери кролика. И смотрела на него, пока вода не остыла. Затем наконец выключила и ступила на пол, чтобы вытереться. Ей пришлось также вытереть зеркало, чтобы разглядеть себя – дрожащую, похожую на утопленницу. С медленно нарастающим страхом, она подумала, что женщина, глядящая на нее в ответ, может быть и не ею.

Ей стало страшно.



Она уснула в кресле-качалке в ближайшем к окну углу комнаты, укутавшись в шерстяной плед своей бабушки. Когда же проснулась, тени за окном удлинились. Стиллуэлл все так же лежал под одеялом. Она глянула на настенные часы: была половина четвертого дня. Она проспала почти четыре часа. Услышала, как в коридоре скрипнули половицы, и повернулась туда. В проеме спальни стоял Сэнди, с коробкой для обеда и рюкзаком в руках. Вытаращив глаза, он смотрел на лежащего на кровати Стиллуэлла.

– Мама? – произнес мальчик.



Пока снаружи пестрели пурпурно-золотистые небеса, Сэнди сидел в пустом сарае. В клетках, где должны были находиться кролики, лишь чернела погрызенная морковка. Он вспоминал, как они с мамой все воскресенье искали их под домом и в полях. Сегодня мама усадила Сэнди на кухне и дала ему молока с булками. Усевшись с ним за стол с чашкой холодного кофе в руке, она объяснила, что мистер Стиллуэлл упал с лестницы и наткнулся на нож. Сэнди вспомнил день, когда они были в больнице и его мама сообщила ему новость о том, что умер отец. Тогда после ее слов где-то неподалеку из автомата с напитками выпала банка содовой.

– Тревис умер? – спросил он.

– Что? Нет. Нет, милый, он просто ранен.

Сэнди опустил глаза на тарелку и подумал о лестнице, крыше, ноже в ножнах. Потом снова посмотрел на маму и спросил:

– Но как он мог на него упасть, если он не держит его на виду?

На мамином лице отразилось странное раздражение, будто она знала ответ, но не могла его вспомнить. Или не могла сказать.

– Наверное, перед этим он его вынул, – сказала она, крепче сжав пальцами чашку. – Перед тем, как упал.

– Но… – сказал мальчик.

– Ешь уже свои булки, – ответила она, – а потом иди играть.

И вот теперь, тихонько сидя у себя в сарае, Сэнди разговаривал вслух, пусть даже кролики его больше не слушали.

– Тревис лежит у мамы на кровати, – сказал он.

А потом подумал: «Лежит раненый. Меня мама один раз отвезла в больницу, когда я наступил на гвоздь возле цистерны с водой, но почему тогда Тревис не в больнице?»

– И почему мама мне соврала? – спросил он, но ответом ему была лишь тишина в пустом сарае.

Но раздался другой голос, женский.

Матери всегда так делают.

Сэнди ахнул, почувствовав, как по телу у него забегали мурашки. Вскочил на ноги и выбежал из сарая в омут янтарного света, к солнцу, нависшему над далекими холмами. Он прислонился спиной к стене фермерского дома и уставился на покосившийся сарай, что построил его отец.

Тут, Сэнди.

Он повернулся в ту сторону, где у подножия холма стоял ковбойский кемпер с пикапом.

Да.

Рыжий кот сидел на капоте пикапа и глядел в окошко.

Сэнди.

По телу мальчика пробежала дрожь.

По долине прошелся ветер, заиграв колокольчиками на крыльце. Старая мельница повернулась, и бельевая веревка за домом затрепетала, будто большие крылья.

Солнце садилось.

Иди ко мне, Сэнди.

На мгновение показалось, будто гряда облаков пронеслась над холмами, чтобы заслонить последний дневной свет, и взгляд Сэнди помутнел, как стекло от дыхания. Но ничто из этого не происходило на самом деле – или же нет? – и когда он покачал головой, это ощущение исчезло.

Вдалеке под холмом, он увидел, как кот, прижав уши, спрыгнул с пикапа.

Сюда. Сейчас.

Кот зашипел и убежал под дощатый настил.

Мальчик сжал потные кулаки и проглотил ком в горле. Вспомнил храбрость мамы, то утро, когда они впервые увидели кемпер у себя на участке…

там может оказаться любой подонок

…и спустился с холма.

У него дрожали колени.

Солнце уходило за горизонт, напоминая полуприкрытый глаз.

Он залез на радиаторную решетку пикапа и заглянул в окошко. Увидел в нем свое отражение, несмотря на грязь, – искаженный образ светловолосого мальчика в вельветовых брюках и зеленой рубашке с длинными рукавами. Он опустил глаза на бампер. Со стороны водителя там была вмятина. Сэнди провел по ней пальцем. Затем подошел к задней части кемпера и встал на нижнюю ступеньку металлического крыльца. Прислушался: не хлопнет ли дверь в доме, не позовет ли его мама. Но нет: в спину ему только дул ветер. Он поднялся выше и потянул за щеколду.

Оказалось заперто.

Сэнди спустился. Задумался на минуту. Взял тяжелый шлакоблок из штабеля возле мотельной кладовки и подтащил его под окно у кухонного уголка кемпера. Встал на шлакоблок – точно как на баптистерий, подумал он, для детей и невысоких, – и стер с окна дорожную пыль. Всмотрелся в помещение. Увидел кран, плиту, стопку посуды в раковине. Деревянные шкафчики и шелушащийся линолеум, баночку арахисового масла рядом с открытой упаковкой соленых крекеров на обеденном столе.

Что-то щелкнуло у него над головой.

Сэнди, встрепенувшись, посмотрел вверх.

Включилась флуоресцентная лампа, что возвышалась над кемпером, и теперь во всех остальных фургонах на стоянке происходило то же самое. Лампы включались одна за другой.

Он вгляделся в окно кухонного уголка и краем глаза увидел: слева, где было спальное место, что-то шевельнулось. Мелькнуло что-то белое. Рука. Нога. Что-то отступило в тень, как тарантул из диафильма, который он смотрел в школе.

Сэнди поднялся на цыпочки и сощурил глаза.

Не сумев ничего разглядеть, слез со шлакоблока, обошел пикап спереди и пригляделся поверх кабины к окну перед спальным местом. По стеклу тянулась трещина, заклеенная скотчем.

Сэнди обернулся на дом – тот был залит золотистым светом.

От солнца теперь едва виднелась лишь четверть.

Поля и склоны за мотелем окрасились фиолетовым и пестрели последними отблесками падающего на них света.

Сэнди взобрался на капот пикапа. Перелез по металлической поверхности и, сложив ладони лодочками, прижался лицом к треснутому окошку.

Увидел ковбойское спальное место, где лежал голый матрац.

Дал глазам привыкнуть к тусклому свету, что проникал через тонированное стекло.

Прижался лицом еще сильнее.

Что-то стукнуло по окну изнутри.

Сэнди дернулся и упал плашмя на капот.

Металл под ним прогнулся.

Солнце исчезло, и единственный свет теперь пробивался сквозь облака над ним, а за ними густела лишь зловещая тьма.

Сэнди лежал и смотрел на женское лицо в окошке перед собой. Кожа у нее была белая, как шерстка его кроликов. Она наклонялась вбок, опершись на локоть и улыбаясь. Губы ее розовели. Одну руку она прижимала к стеклу, растопырив пальцы. Пошевелила губами, и хотя он не мог ее слышать, каждое слово было ему знакомо. Она назвала его по имени. Произнесла с таким влажным, сочным звуком, будто вгрызлась в спелое красное яблоко. Сэнди видел в тусклом свете язычок в глубине ее горла и ключицы с изгибом грудей под белым платьем. Он лежал неподвижно, распростершись на капоте пикапа и глядя на то, как женщина отняла руку от стекла и тонкая бретелька скользнула по плечу, отчего ткань платья оторвалась от левой груди, будто осенний листок. И он снова слышал, как она произносит его имя, только на этот раз ее улыбка стала шире, а лицо исказилось, и затем его словно парализовало, когда эта чудовищная женщина стала смеяться…

Я тебя вижу, Сэнди. А ты меня?