– Я слышала, что ты навещала свою мать в тюрьме. И что ты отменила решение суда о запрете на общение.

Господи Иисусе, неужели так трудно не совать свой долбаный нос в чужие дела?

Бросив выразительный взгляд на миссис Стоун, я отправила последний крупный осколок в ведро и начала вытирать рассол полотенцем. Миссис Стоун молчала.

– Значит, это правда? – наконец спросила она, теребя пуговицу своего кардигана цвета фуксии.

Я подошла к шкафу в коридоре, достала щетку и совок и вернулась на кухню.

– Да, это правда.

Я смела мелкие осколки щеткой в кучку. Миссис Стоун, увидев, что я делаю, торопливо схватила совок и подставила его поближе к осколкам. Я замела весь мусор на него, а она стряхнула все в ведро. Забрав совок у нее, я отнесла его вместе с щеткой обратно в шкаф. Миссис Стоун вышла следом за мной, и мы отправились в гостиную. Там я села в кресло, а моя незваная гостья осталась стоять. Она не знала, чем занять руки, и потому продолжала крутить пуговицу.

– Может, это и не мое дело, – сказала миссис Стоун, прокашлявшись, – но почему?

Вот именно, черт побери. Не твое собачье дело.

Я широко распахнула глаза – сама невинность.

– Ну, она все-таки моя мать.

Миссис Стоун скривилась, как будто я предложила ей съесть огурцы с пола, причем прямо вместе с осколками.

– После того, что она с тобой сделала, ты ничего ей не должна.

Раньше мы с миссис Стоун избегали этой темы. Пожалуй, нам обеим хотелось поменьше думать о том, как моя мать обхитрила нас и как глупо было с нашей стороны вестись на ее вранье столько лет. Я-то, по крайней мере, была ребенком. Миссис Стоун, наверное, чувствовала себя полной идиоткой, ведь она купилась на все эти выдумки, будучи взрослым человеком. Сейчас она явно была в ярости. Я никогда не видела, чтобы у нее так раздувались ноздри.

– Она отсидела уже больше четырех лет, – сказала я, сложив руки на коленях и сцепив пальцы. – Вам не кажется, что мама заслужила второй шанс?

Миссис Стоун сжала губы, превратив их в тонкую линию.

– Нет. Я думаю, что тебе лучше держаться подальше от этой женщины.

Наверное, пока лучше не сообщать Мэри о том, что я встретилась с Джеральдом и Мейбл Пибоди. Они согласились продать мне дом подешевле. По словам Мейбл, это было меньшее, что они могли для меня сделать после такого «непростого» детства. Она в свое время дружила с моей бабушкой и заявила, что моя мать была «дурного семени».

Купить дом я могла, лишь отказавшись от красивых белых зубов. Это решение далось мне нелегко. Сколько я себя помнила, каждый раз, когда в минуту радости уголки моих губ начинали приподниматься, в голове проносилась мысль: стой. Мне нельзя было улыбаться. Но я скопила денег для того, чтобы можно было это исправить. Я столько лет мечтала радоваться без смущения. Что могло быть важнее уверенности в себе и счастья?

Пожалуй, чувство удовлетворения, столь полного, что ты ощущаешь его каждым сантиметром кожи. Это тоже счастье, просто оно другого рода. Люди, с которыми никто никогда плохо не обращался, назвали бы его извращенным.

Я знала, что моя мать, выйдя из тюрьмы, захочет – нет, даже потребует, – чтобы я взяла ее к себе. В общем, я готова была потратить все свои заработанные тяжелым трудом деньги, чтобы поиздеваться над ней, пока она будет жить под моей крышей, в доме своего детства. Зубы я всегда успею исправить. А возможность, которая представилась мне сейчас, требовала немедленных действий. На этот раз все было в моих руках.

А миссис Стоун все продолжала говорить:

– Она опасна, Роуз Голд. Однажды она уже навредила тебе. Я не удивлюсь, если она предпримет еще одну попытку.

Мысль о том, что моя мать может что-то сделать со мной, взрослой двадцатидвухлетней девушкой, показалась мне смешной.

– Я уже не ребенок, миссис Стоун, – беззлобно поддела я ее. – Думаю, я в состоянии справиться с ее уловками.

– Я говорю не только об уловках, – не отставала та. – Она промыла нам всем мозги – тебе в первую очередь. Что помешает ей провернуть все это снова? Что, если она начнет добавлять отраву тебе в еду, пока ты не видишь?

Какая нелепая идея. Или нет?

– Вы правда думаете, что она станет это делать? – спросила я.

Миссис Стоун ответила не задумываясь.

– Я скорее удивлюсь, если не станет. Если она вернется в Дэдвик после выхода из тюрьмы, мы все будем следить за ней, как ястребы.

Все это время я мыслила недостаточно масштабно. Устраивая в доме хулиганские розыгрыши, я бы, может, и напугала ее, но не проучила бы как следует. А вот старый дом мог бы стать для мамы первым серьезным испытанием в череде трудностей.

Миссис Стоун прервала нить моей мысли:

– Милая, пообещай, что больше не впустишь ее в свою жизнь.

– Этого я обещать не могу, – ответила я, надеясь, что натурально изобразила искренность. – Я хочу, чтобы мы с ней начали с чистого листа.

Миссис Стоун открыла рот, чтобы что-то возразить, но не успела, потому что я встала и приобняла ее за плечи.

– Давайте договоримся: если она снова попытается мной манипулировать или хоть пальцем меня тронет, вы будете первой, кому я позвоню. – Я уставилась ей прямо в глаза, чтобы она знала, что я говорю правду. Ведь так и было. – Я обещаю.

Миссис Стоун вздохнула. Ей все это не нравилось.

– Не понимаю, чего ты хочешь этим добиться. Она плохой человек, милая моя.

Я улыбнулась.

– Она моя мать, Мэри, – ласково сказала я. От меня не укрылось удивление, отразившееся на ее лице, когда я назвала ее просто по имени. – Узы, связывающие мать и дочь, священны. Какими бы ужасными ни были наши родные, мы все равно находим в себе силы любить их. Вам ли этого не знать.

Миссис Стоун – Мэри – озадаченно смотрела на меня, словно пыталась понять, действительно ли я только что оскорбила Алекс – ее радость и гордость.

– К слову, – сказала бывшая мамина подруга, – моя дочь говорит, вы с ней больше не дружите.

Мы с Алекс не общались уже почти два года, и она только теперь удосужилась сообщить об этом матери. Поразительно.

Я печально кивнула.

– Когда это случилось? Я ничего об этом не знала.


Ну конечно. Потому что твоя дочь двуличная сучка, которая тебе ни о чем не рассказывает.


Я опустила голову:

– Не хотелось бы говорить о ней ничего дурного, но… она плохо со мной обошлась. Я слышала, как она за моей спиной рассказывает своим университетским друзьям гадости обо мне.

Миссис Стоун ужасно смутилась:

– А Алекс сказала мне, что это ты виновата. Но если ты говоришь правду, то мне очень жаль. Не так я ее воспитывала.


Нет, ты воспитывала ее именно так, и теперь она вытирает ноги об тебя и обо всех остальных.


Я подала миссис Стоун пальто:

– Простите, но мне нужно уйти, Мэри. Мы договорились встретиться с другом с работы, – сказала я, подталкивая ее к двери. – Но спасибо, что зашли. Для меня это очень важно.

Я вывела миссис Стоун за порог. Она никак не желала заканчивать разговор.

– Это новый друг? А как его зовут?

– Арни. – Я назвала первое имя, которое пришло мне в голову, и едва не рассмеялась, представив, как мы с ним проводим время вместе.

– Арни – особенный друг? – уточнила миссис Стоун с улыбкой.

Господи Иисусе.

– Нет, самый обычный друг. – Я улыбнулась в ответ и помахала. – Ну, до свидания.

Миссис Стоун развернулась и пошла по коридору.

– До свидания, милая, – крикнула она, обернувшись.

Я закрыла дверь и подошла к окну, которое выходило на парковку возле дома. Через минуту округлая фигура моей незваной гостьи появилась на тротуаре. Миссис Стоун стояла, уставившись в темноту. Наверняка высматривала несуществующих дэдвикских бандитов. Я отошла от окна, чтобы закончить с уборкой.

Через пять минут я снова выглянула. Мэри Стоун еще не уехала. Она сидела в своей машине. Мотор работал, фары горели. Она даже не пыталась скрыть свое присутствие. Но зачем все это? Миссис Стоун что, следит за мной?

– Черт, – простонала я. Придется сесть в фургон и поехать куда-нибудь, чтобы она не поняла, что я соврала. Достаточно один раз попасться на лжи, и никто уже никогда тебе не поверит.

Я натянула куртку и схватила сумочку. Пришлось пробежаться до фургона, сделав вид, что я в спешке не заметила машину миссис Стоун, стоявшую через два ряда от моей. Парковка была набита битком. В девять вечера в среду большинство соседей давно зевало перед телевизором. Я бы сейчас делала то же самое.

Я доехала до местного бара в пяти минутах от дома, поглядывая в зеркало заднего вида, и зашла в него – на всякий случай. Вдруг миссис Стоун все еще следит за мной.

В баре было тихо и пусто. Только двое пожилых посетителей сидели в углу за столиком, уставленным пустыми стаканами. Один из мужчин заметил меня, когда я вошла. Я села за барную стойку, выбрав стул, стоявший дальше всего от них.

Бармен – неряшливого вида парень примерно моего возраста – подошел и спросил, что мне налить. Я заказала водку с клюквенным соком. Бармен поставил напиток передо мной. Я пять минут не сводила глаз с двери заведения. Миссис Стоун не появилась. Я вздохнула с облегчением.

Потягивая напиток, я обдумывала открывавшиеся передо мной перспективы.

Придется как следует постараться, чтобы все поверили в то, что я снова попала в мамины сети. Нужно будет очень хорошо сыграть свою роль. Впрочем, я шестнадцать лет была жертвой Пэтти Уоттс, так что с моим-то опытом это не должно вызвать трудностей. Главное, чтобы все выглядело максимально убедительно. Потребуется выложиться по полной, если я хочу, чтобы моя мать отправилась туда, откуда пришла.

Уголки моих губ приподнялись.

– И что такая милашка делает в баре совсем одна?

Бармен подошел ко мне. Его глаза поблескивали. Милашкой меня еще никто не называл.

– А сам как думаешь? – сказала я, показывая свой опустевший стакан.

– Повторить? – спросил он, приподняв бровь.

– Для этого ты тут и стоишь, верно? – Я поставила локоть на стойку и подперла подбородок рукой.

Бармен усмехнулся и взял бутылку дешевой водки:

– Люблю дерзких.

Я ничего не ответила. Просто сидела и наблюдала за тем, как он добавляет клюквенный сок в водку.

Бармен открыл ведерко со льдом:

– Черт, лед закончился. Сейчас вернусь.

Он сделал шаг в сторону комнаты для персонала, держа мой коктейль в руке.

– Эй, – окликнула его я. Тот обернулся. Я жестом попросила его подойти ко мне. – Ничего страшного. Я не люблю со льдом.

На лице бармена промелькнула тень разочарования, но он все же поставил напиток на стойку и, бросив новую трубочку в стакан, подтолкнул его ко мне.

Я обхватила трубочку губами и отпила немного. Прохладная жидкость обожгла горло. Мы с барменом встретились взглядом.

Бармен подмигнул:

– Хотел бы я быть этой трубочкой.

Я оторвалась от напитка и выпрямилась.

– Правда? – спросила я, склонив голову набок, а потом широко улыбнулась, продемонстрировав все свои гнилые зубы.

Бармен отшатнулся, потом пробормотал что-то про лед и быстро ретировался в комнату для персонала. Я проводила его взглядом.

Как только паренек скрылся, я спрыгнула со стула, взяла свой стакан и наклонила его над барной стойкой. Красная жидкость полилась струйкой.

– Это за то, что пытался добавить какую-то дрянь мне в коктейль, – пробормотала я.

Я прошла вдоль всей стойки, поливая ее коктейлем. Я не так давно стала полноценным членом общества, но уже могла с уверенностью заявить, что в этом не было ничего особенного. Люди ужасно меня утомляли.

Я вернулась к своему стулу, перегнулась через стойку, достала из наполовину полного ведерка кубик льда и разгрызла его. Потом, внимательно изучив напитки, стоявшие вдоль стены, выбрала самую дорогую на вид бутылку и изо всех сил швырнула в нее свой стакан. Он разбился, а бутылка завалилась вбок и сбила несколько других. От грохота я сама подскочила на месте, почувствовав себя не столько крутой, сколько чокнутой.

Ожидая, что меня попытаются скрутить, я огляделась по сторонам и впервые заметила в углу симпатичного парня со светлыми волосами. Он ухмыльнулся, глядя на меня, и подмигнул. Я улыбнулась в ответ.

– Упс, – произнесла я одними губами.

Я не сомневалась в том, что бармен вот-вот вернется. Нужно было уносить ноги. Я схватила сумочку и вышла за дверь. Мне хотелось обернуться, чтобы проверить, пойдет ли симпатичный незнакомец за мной, но я сдержалась.

У меня впереди было много работы.

25.

Пэтти

Я ВРЫВАЮСЬ В ДВЕРИ БОЛЬНИЦЫ с ребенком на руках. Полдюжины посетителей, сидящих в приемной, поворачиваются к нам – вопли Адама невозможно игнорировать. Я окидываю помещение взглядом. С тех пор как я бывала здесь с Роуз Голд, кое-что изменилось. Впрочем, перемены были незначительные. Я подхожу к стойке регистратуры.

– Моему малышу нужно к доктору, – кричу я, потому что молодой администратор не реагирует на меня. Наверняка играет во что-то у себя на компьютере. Этот парень, судя по всему, слишком долго жил в подвале маминого дома.

Администратор переводит взгляд с экрана на ревущего младенца у меня на руках и, кажется, оттаивает. По его лицу пробегает тень сочувствия. Но потом сочувствие сменяется скепсисом: администратор наконец заметил меня.

– Это ваш ребенок? – спрашивает он.

Я фыркаю:

– А разве это Бенджамин Баттон? Это мой внук. Его рвет уже больше шести часов. Я не понимаю, в чем дело, несмотря на свою подготовку. Видите ли, я по образованию сидел…

Администратор перебивает меня:

– На него заведена медицинская карта?

– Да, он родился в этой больнице, – отвечаю я.

– Как его зовут?

– Адам Уоттс.

Администратор вбивает имя ребенка в базу данных и ждет результата.

– Его никогда так не рвало. Боюсь, он мог проглотить что-нибудь, когда я отвлеклась. Или, может, у него пилоростеноз. Я читала…

Администратор снова меня перебивает:

– В системе нет никакого Адама Уоттса.

Я перегибаюсь через стойку, пытаясь увидеть экран.

– Может, вы не так написали? Уоттс. У-О-Т-Т-С.

Парень бросает на меня раздраженный взгляд, но мне плевать.

– Адам. А-Д-А-М.

– Я знаю, как пишется «Адам», – огрызается парень. – Я сразу так и написал. – Но он все равно набирает имя заново и нажимает клавишу «Ввод».

Через несколько секунд он (с самодовольным видом) заявляет:

– Под этим именем никто не зарегистрирован. Вам придется заполнить анкету пациента. – Администратор морщится, когда Адам издает оглушительный крик.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох.

– А его мать, Роуз Голд Уоттс? – спрашиваю я. – Она-то должна быть у вас в системе.

Администратор вручает мне планшет, к которому прикреплена пустая анкета.

– Это не имеет значения, мэм. У каждого пациента должна быть своя медицинская карта.

Парень жестом приглашает меня присесть, а потом вздыхает с облегчением, потому что я наконец уношу ревущего младенца подальше от него. Другие посетители тоже не рады тому, что ребенок орет. Я смотрю на них с извиняющейся улыбкой. Одна пожилая женщина улыбается в ответ, так что я сажусь рядом с ней.

Я начинаю заполнять анкету. Готова поклясться, Роуз Голд говорила, что собирается рожать Адама здесь. Помню, я еще сказала, что это много для меня значит, она ведь родит ребенка там же, где я родила ее. Ее это, кажется, не особенно тронуло, но я тогда решила, что моя дочь просто нервничает. Наверное, в последний момент она передумала и выбрала, например, больницу в Вествью в тридцати километрах отсюда.

Заполнив анкету, я возвращаюсь с ней к неприветливому администратору. Мне хочется отчитать его, но я прекрасно знаю, что в медицинском сообществе лучше никого не злить, иначе ты ничего не добьешься. Так что я отдаю парню анкету, улыбаясь.

– Вас вызовут, ждите, – говорит он.

Я хочу спросить, долго ли придется ждать, но знаю, что администратора этот вопрос только разозлит. Поэтому я переключаю внимание на Адама. Он весь раскраснелся от плача. Мы возвращаемся на место. Я достаю бутылочку из сумки с подгузниками. Когда я подношу соску ко рту Адама, он умолкает и начинает пить.

– Слава тебе господи, – бормочет мужчина средних лет.

Я бросаю на этого грубияна в свитшоте и трениках недовольный взгляд. Люди бывают так жестоки по отношению к детям.

Через тридцать бесконечных минут медсестра называет имя Адама. Я вскакиваю со стула и закидываю сумку с подгузниками и свою дамскую сумочку на плечо. Адам снова начал плакать, так что мне хочется поскорее уйти подальше от остальных посетителей, их терпение уже на исходе. У чудовища в спортивном костюме глаза едва не вылезают из орбит от того, как сильно он их закатывает. Проходя мимо, я случайно наступаю ему на ногу.

Вслед за медсестрой я, нырнув в какую-то дверь, иду по стерильно-белому коридору. По обе стороны расположены смотровые. Я вспоминаю, как придумала для маленькой Роуз Голд больничное бинго: она закрашивала квадратик каждый раз, когда попадала в новый кабинет. К семи годам она заполнила всю табличку.

В конце коридора мы поворачиваем направо и оказываемся в еще одном длинном коридоре. Медсестра идет быстрее, чем я, хотя меня, несомненно, оправдывает тот факт, что я несу на руках семикилограммовый шар для боулинга и все, что к нему прилагается. Я опускаю взгляд, чтобы проверить Адама, и тут же врезаюсь в кого-то.

– Пэтти?

Мне даже не нужно поднимать голову, я узнала голос. Это Том. Дело плохо. Отступив на шаг, я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на своего бывшего друга, одетого в форму медбрата.

– Здравствуй, Том.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он с искренним недоумением. Осматривая меня в поисках повреждений, Том замечает Адама и прищуривается.

– Мне пора, Том. Потом поболтаем, ладно? – Я пытаюсь обойти его, чтобы догнать медсестру, которая уже скрылась за поворотом.

Том делает шаг одновременно со мной, чтобы преградить мне дорогу.

– Что ты здесь делаешь? – повторяет он.

– Мой внук заболел, – отвечаю я. Мое терпение на исходе.

Том наклоняется к Адаму – сработал инстинкт медработника.

– Что с ним? – спрашивает Том.

Я знаю, что это прозвучит подозрительно и что я точно предстану в невыгодном свете, но другого способа отделаться от Тома придумать не получается. Я встречаюсь взглядом со своим бывшим другом.

– Его без конца рвет.

Глаза Тома наполняются сначала страхом, а потом гневом. Том делает шаг мне навстречу. У меня наконец появляется возможность проскочить, и я решаю ею воспользоваться. Том хватает меня за руку, но я вырываюсь.

– Я ничего с ним не делала.

Прошипев это, я убегаю. В конце коридора я оглядываюсь. Том стоит на том же месте, глядя мне вслед.

Я чуть не сталкиваюсь с медсестрой.

– А я думаю: куда вы делись? – говорит она и отводит меня в кабинет номер шестнадцать. Роуз Голд называла его счастливым, потому что число шестнадцать было ее любимым.

Медсестра говорит, что ее зовут Дженет, и закрывает за нами дверь. Потом начинаются стандартные вопросы о симптомах, замеченных у Адама. Параллельно с опросом медсестра проверяет глаза Адама, его уши и рот. Потом достает стетоскоп, чтобы послушать сердце и легкие. Затем она осматривает кожу и гениталии, проверяя, нет ли сыпи. Когда медсестра нажимает Адаму на животик, малыш снова заходится плачем.

– Прости, дружище, – говорит Дженет. Ее голос звучит искренне. Она играет с ножкой Адама, пытаясь успокоить его. Я устало откидываюсь на спинку стула, радуясь тому, что рядом со мной наконец-то есть человек, который умеет обращаться с детьми.

– Адам на грудном вскармливании, верно? – спрашивает Дженет.

Я киваю.

– Вы его бабушка, верно? – Она не оставляет попыток утихомирить малыша.

Я киваю.

– Как зовут его мать и отца? – спрашивает она, возвращая ребенка мне.

– Роуз Голд Уоттс и Фил… Я не знаю его фамилию.

Пальцы Дженет замирают над клавиатурой.

– Моя дочь с ним больше не общается, – объясняю я.

Адам начинает вопить громче, и Дженет приходится повысить голос, чтобы его перекричать.

– А где сейчас Роуз Голд?

К моему облегчению, в этот момент Адама тошнит прямо на меня. Надо же, меня спасла рвота.

– Видите! Вот о чем я говорю, – восклицаю я, довольная тем, что моим словам нашлось подтверждение. – И так с девяти утра.

Дженет вскакивает со стула, хватает пачку бумажных салфеток и помогает мне вытереть рвоту. Выбросив перепачканные салфетки, Дженет идет к двери.

– Сейчас к вам подойдет доктор Сукап.

Я широко улыбаюсь. Обожаю знакомиться с новыми врачами.

Покачивая хныкающего малыша, я приговариваю:

– Сейчас тебе дадут лекарство, мой пирожочек. И животик сразу пройдет.

Адам продолжает плакать, но лицо у него сухое. У малыша обезвоживание. Я обнимаю внука покрепче.

Через какое-то время доктор Сукап стучится в дверь и входит. Это аккуратная женщина с сединой в волосах, доброжелательная, но строгая – обожаю таких врачей. Может, мы даже подружимся. Я могла бы заходить к ней в больницу во время обеденного перерыва, а она бы рассказывала мне о новинках фармацевтики. Потом я вспоминаю, что мы с Адамом надолго в Дэдвике не задержимся. Жаль. Придется подыскать себе другого доктора Сукап в новом городе.

Посмотрев на экран компьютера, врач перечисляет симптомы, которые я назвала Дженет. Я киваю. Мне не терпится перейти к лечению. Доктор Сукап смотрит на меня поверх своих стильных очков в черепаховой оправе.

– А где мать Адама?

Не могу же я ответить: «Понимаете, я уже тридцать два часа не могу с ней связаться, поэтому не знаю». Где бы ни была моя дочь, там ей и место.

– На конференции по работе, – говорю я. – Она оставила Адама со мной на всю неделю.

Доктор Сукап качает головой:

– Конференция за неделю до Рождества? Эти современные компании совсем совесть потеряли.

Я киваю:

– Она так много работает, что почти вся забота о ребенке легла на мои плечи. Я стараюсь изо всех сил. Видите ли, я по образованию сиделка, так что, хочется думать, я знаю, что делаю. Но в такие дни, как сегодня, я чувствую себя совершенно бесполезной.

Доктор Сукап похлопывает меня по плечу:

– Не беспокойтесь, Пэтти. Вы прекрасно справляетесь.

Знакомое тепло растекается по всему телу, словно меня укрыли электроодеялом. Я ловлю каждое слово доктора, чтобы потом, в трудную минуту, вспоминать ее похвалу.

– Я бы хотела начать с малых доз раствора электролитов перорально, чтобы восстановить водный баланс, – говорит доктор Сукап. – Видите? Он плачет без слез. Это признак обезвоживания.

– Но доктор, – возражаю я, – учитывая, как долго и обильно его рвет, это что-то посерьезнее расстройства желудка, вам так не кажется? И как же диарея?

– Прошло всего восемь часов, – замечает доктор Сукап. – Обычно мы начинаем беспокоиться только после двенадцати. У вас дома есть «Педиалайт»? Нужно подождать от получаса до часа после приступа рвоты, прежде чем давать его ребенку.

Я что, притащилась сюда ради какого-то несчастного «Педиалайта»? Ну уж нет.

– Мне кажется, у него пилоростеноз, – нервно говорю я.

Доктор Сукап смотрит на меня удивленно:

– Его рвет после еды?

– Да, – говорю я. – Его все время рвет. – В том числе после еды.

Доктор Сукап щупает живот Адама:

– Обычно при пилоростенозе в животе прощупывается оливкообразная выпуклость – увеличенный пилорический сфинктер. Но у Адама такого нет.

Доктор Сукап вот-вот уйдет, но мне нужно, чтобы она осталась. Я не хочу, чтобы этот прием закончился так быстро. Мне нужно, чтобы нам назначили настоящее лечение, а не какую-то клубничную водичку из супермаркета, которой нерадивые студенты запивают свое похмелье. Но мой мозг уже не так быстро соображает; моя энциклопедическая подборка диагнозов успела запылиться. Я потеряла хватку и не могу придумать подходящую болезнь.

– Я принесу бутылочку «Педиалайта». Мы дадим Адаму первую дозу прямо здесь, хорошо? Я сейчас вернусь. – Доктор Сукап исчезает за дверью раньше, чем я успеваю возразить. Доброжелательная, но ориентированная на результат – настоящий профессионал, ничего не скажешь.

Дожидаясь ее, я перебираю в уме варианты. Я могу сказать, что Адам проглотил мелкую деталь игрушки. Если врач спросит, почему я не сообщила раньше, то я могу сделать вид, что мне очень стыдно, мол, я боялась, что она сочтет меня плохой бабушкой. Если деталь достаточно крупная, то она не выйдет естественным путем. Может, доктор даже предложит операцию.

У меня дежавю: точно такие же поездки в больницу с Роуз Голд, точно такое же бесконечное ожидание – пока придет врач, пока назначат лечение, пока моей девочке станет лучше. Даже то, как Адама рвет, напоминает мне о Роуз Голд.

Сейчас, когда моя дочь пропала, оставаться в больнице надолго – не лучшая идея. Мне не следует усложнять ситуацию. Когда Адама перестанет рвать, я смогу продумать план. Наверное, действительно нужно просто дать ему «Педиалайт» и надеяться на лучшее.

Я смотрю на часы. Почему она так долго? Доктор Су-кап забыла, где хранятся лекарства? Я открываю дверь, высовываю голову наружу, смотрю направо, потом налево: ничего. Тогда я выхожу, делаю несколько шагов и выглядываю из-за угла.

В конце коридора стоят доктор Сукап и Том. Он жестикулирует как сумасшедший. Они слишком далеко, чтобы я могла расслышать, что он говорит, но мне это явно не сулит ничего хорошего. Почему этот грубиян постоянно сует свой нос в мои дела? Никому не нужно твое геройство, Том Бехан.

Он поворачивает голову и замечает меня. Я не успеваю спрятаться за угол: доктор Сукап тоже поворачивается. Они оба замирают, уставившись на меня. Я возвращаюсь в шестнадцатый кабинет. Тепло, которое переполнило меня после похвалы, сменилось страхом. Но я не могу уйти прямо сейчас.

Через пару минут доктор Сукап приносит «Педиалайт». Я ищу признаки того, что Том успел настроить ее против меня: отсутствие зрительного контакта, руки, скрещенные на груди, резкий тон. Но нет, доктор Сукап ведет себя так же доброжелательно.

– Знаете что, Пэтти, мне кажется, вы правы, – говорит она, откручивая крышку бутылочки и наливая совсем чуть-чуть в ложечку. – Раз Адама так сильно рвет, думаю, нам следует оставить его здесь. На всякий случай. – Она дает малышу раствор для восстановления водного баланса.

Невольная дрожь предвкушения пробегает по моему телу, когда я думаю о госпитализации. Кто-то любит походы, кто-то – поездки на пляж. А я? А мне всегда нравилось проводить время в больнице. Но сегодня я не могу себе этого позволить. Не сейчас. Мне так страшно, что я не получаю от происходящего никакого удовольствия.

– Надолго? – спрашиваю я.

Том пытается задержать меня здесь.

– Хотя бы на несколько часов. Может, на ночь, – отвечает доктор Сукап, наблюдая за Адамом. – Я хочу провести кое-какие обследования. Чтобы исключить более серьезные заболевания.

Она смотрит на меня поверх своих изящных очков:

– Вы ведь не станете возражать, правда?

– Конечно же нет, – говорю я, сглотнув подступивший к горлу ком.

Мое сердце стучит очень громко. От восторга или от паники? Я и сама не знаю.

26.

Роуз Голд



Март 2017



Я ПОМАХАЛА РОБЕРТУ, НАШЕМУ охраннику, вышла из «Мира гаджетов» и направилась к парковке. День для раннего марта выдался удивительно теплым. Скоро начнется весна, мое любимое время года. Весной все восхищаются тем, что летом становится обыденным. Это самое подходящее время для новых планов и начинаний. Я многое успела обдумать за три месяца, что прошли с тех пор, как Мэри Стоун зашла ко мне.

Я села в фургон и выехала с парковки, проигнорировав дурное предзнаменование – четыре белые машины, которые стояли одна за другой в соседнем ряду. Я и так слишком много времени потратила на свои дурацкие приметы и суеверия. Меня ждало серьезное дело: мамулечка должна была выйти на свободу через восемь месяцев, надо было подготовиться к этому.

К тому времени, когда мы с ней будем жить под одной крышей, я превращусь в ходячий скелет. В ноябре будет слишком холодно для того, чтобы разгуливать в майке, поэтому я решила заняться бегом. Так у меня будет повод пробежаться по кварталу в легкой одежде. Если повезет, может, даже как-нибудь потеряю сознание во время пробежки и устрою переполох. Я уже представляла, как Том Бехан провожает меня домой, звонит в дверь и гневно смотрит на мою мать, когда та открывает дверь. А может, меня проводит Мэри Стоун? Они сразу представят себе, как мама, стоя у плиты, потирает ручки, злодейски смеется и добавляет в мой суп приторно-сладкую отраву. Их гнев будет только началом…

Я планировала серьезно урезать калории только через несколько месяцев. Я и так была худой, так что могла быстро прийти в нужную мне форму. Но мне хотелось убедиться, что я справлюсь с этой задачей, когда потребуется. Я успела полюбить еду, как человека. В каком-то смысле еда была даже лучше: надежная и питательная, она никогда не огрызалась.

Мысль о том, что придется отказаться от бургеров, черничных оладий и макарон с сыром, не вызывала у меня энтузиазма. К тому же мне не очень хотелось делать вид, что я совершенно беспомощна на кухне. К этому моменту я уже могла приготовить отпадную фриттату. Но ради высшего блага нужно было чем-то пожертвовать.

Чтобы подготовиться, я составила себе что-то вроде программы тренировок. Например, я могла два часа готовить шикарную жареную курицу, а потом полить ее средством для снятия лака, чтобы ее уже нельзя было есть. Однажды я положила упаковку «Скиттлз» перед собой на раскладной столик и проверила, сколько я продержусь, прежде чем открою ее (мой рекорд – сорок две минуты). Месяц назад я испекла великолепный торт «Конфетти», откусила один кусочек, а потом заставила себя выкинуть все остальное. После этого я поняла, что готова.

Обязательно ли было прибегать к таким суровым мерам? В общем-то, нет. Однако не стоит недооценивать влияние скуки. Доехав до парковки у дома, где я когда-то снимала квартиру, я вспомнила, что больше здесь не живу, и выругалась. Какой-то старик недовольно покосился на меня. Я ответила ему таким же злобным взглядом.

Через десять минут я остановилась у знака «Стоп» на пересечении Эвергрин-стрит и Эппл-стрит. Справа от дороги, возле дома мистера Опала, стояла старая беговая дорожка. Раз уж он собрался ее выкидывать, надо будет спросить, нельзя ли мне ее забрать. Завтра загляну к нему и узнаю.

Я свернула налево, на Эппл-стрит, и доехала до тупика. Номер двести один, дом, милый дом. Я дождалась, пока дверь гаража откроется, въехала в него и припарковалась.

Две недели назад я переехала в дом, где выросла моя мать. Мейбл Пибоди надеялась пожить там до конца года, но состояние Джеральда ухудшалось намного быстрее, чем они оба ожидали. Два месяца назад он умер. Я сходила на похороны, чтобы выразить свою скорбь, а заодно напомнить Мейбл о том, что готова въехать в свой новый дом. Она была так убита горем, что сама спешила сбежать оттуда.

– Здесь слишком много приятных воспоминаний, – сказала миссис Пибоди.

Мне хотелось сказать: «Я смотрю, у вас была просто охрененная жизнь», но я сдержалась. Я открыла дверь своего дома. Мой дом. Эти слова все еще приятно кружили мне голову. Он был старый и страшненький, местами разваливался, но на первое время сойдет. У меня не хватало мебели на две гостевые спальни, а в одной из них скоро должен был появиться постоялец.

Я скинула ботинки и просмотрела почту. Счета, рекламки службы доставки и один толстый конверт. Я вскрыла его. Пришлось потратить не один месяц, прежде чем я нашла, где можно заказать это. Раньше, когда я была маленькой, оно продавалось в аптеках и супермаркетах, но теперь за ним нужно было лезть в самые темные уголки интернета. Сунув руку в конверт, я коснулась прохладной округлой стеклянной бутылочки с белой крышечкой. Моя добыча. На этикетке синими буквами было написано: «Сироп ипекакуаны».

– Вот оно, Кустик, – сказала я папоротнику, стоявшему в углу.

Я уставилась на бутылочку – такая маленькая, меньше моей ладони, а сколько вреда она мне причинила. В детстве я видела ее лишь единожды, в мамином ящике с носками. Наверное, потом моя мать ее перепрятала от «любопытных носиков» – так она меня называла. Я сжала флакончик в руке, чувствуя одновременно прилив силы и отвращение.

Меня не радовала перспектива травить саму себя, но это был самый действенный способ доказать, что моя мать снова взялась за старое. Вряд ли присяжные поверят в то, что взрослого, самостоятельного человека можно морить голодом против его воли, но вот незаметно подлить ему яд вполне реально. Конечно, надо быть идиоткой, чтобы дважды попасться на один и тот же крючок, но, видимо, мне придется сыграть роль такой идиотки. Но есть и плюс: на этот раз рвать будет не только меня. Настал мой черед играть в Бога.

Я спрятала коричневую бутылочку в носок и положила в комод в своей спальне. По пути в гостиную я остановилась на пороге комнаты, которую вскоре должна была занять моя мать. К ее приезду я планировала подготовить сюрприз. Я не хочу, чтобы мамуля сидела здесь и смотрела на скучные стены. Она заслужила жизнь в роскоши.

Иногда мне казалось, что в этом доме бродит мрачный дух моего деда. Интересно, как мама пряталась от его гнева? Может, поначалу она выбирала очевидные укрытия и забиралась в шкаф у себя в спальне, под кровать, за шторку в душе? Стала ли она хитрее с возрастом? Начала ли прятаться в гараже на сиденье машины? А на дереве? А в огромном холодильнике, что стоит в подвале?

– Что думаешь? – спросила я у Кустика, проходя через гостиную. – Полагаю, Уоттсы не слишком много времени проводили в подвале после того, как умер дядюшка Дэвид?

На кухне я проверила календарь, висевший на холодильнике, и выругалась, когда обнаружила, что на сегодняшней дате стоит пометка «Тренировка по самоограничению». А я уже собралась заказывать пиццу. Но план есть план, к тому же я уже несколько недель себя не проверяла. Я приготовила ужин – пять крекеров, две ложки запеченных бобов «Буш» прямо из банки и один идеально разогретый в микроволновке куриный наггетс – и отнесла все это в гостиную, чтобы поесть, сидя в кресле перед раскладным столиком. В последнее время я не ела на кухне. Мне не хотелось сидеть и смотреть на пустой стул напротив.

Я включила «Крестного отца» фоном. Я уже несколько раз смотрела этот фильм. Голос дона Корлеоне меня успокаивал. Я отодвинула банку с бобами подальше от себя, чтобы не было искушения съесть побольше. Потом взяла телефон и полистала соцсети. Оказалось, что Мэри Стоун создала профиль в фейсбуке. Я закатила глаза.

– Нашла еще один способ совать нос в чужие дела, – сказала я Кустику и, цокнув языком, продолжила листать ленту.

У всех была такая скучная и бессмысленная жизнь. Они только и делали, что меняли работу, парней и место жительства.

Я остановилась, увидев одно имя.

– Ой, смотри, кто тут у нас, – воскликнула я, обращаясь к Кустику.

Софи из несносного клана Гиллеспи. Я уже полтора года не общалась с этими идиотами. Они не пытались связаться со мной, так почему я должна была первой идти на контакт? Я старалась не думать о том, как сильно скучаю по Анне. Они все сами виноваты.

Я кликнула на пост Софи. Это было семейное фото. Его выложила Ким, а Софи просто поделилась ее записью. Все пятеро стояли на лужайке, одетые одинаково: белые штаны и синие футболки. Все члены семейства светились от счастья и с восторгом глядели на своего матриарха. Ким стояла в центре и держала синий шарик. На шарике был нарисован мультяшный аист, несущий младенца, а снизу красовались крупные, броские буквы: «У НАС БУДЕТ МАЛЬЧИК».

– Нет, – сказала я.

Мой взгляд скользнул к подписи, которую Ким оставила под фото: «В сентябре мы с Билли ждем прибавления в семействе».

– Нет! – повторила я, глядя на идиотскую улыбку на лице папы.

Я вернулась к подписи, которую оставила Ким: «Мы так много лет мечтали о четвертом ребенке. И наши молитвы были услышаны».

– У ВАС. ЕСТЬ. ЧЕТВЕРТЫЙ. РЕБЕНОК! – закричала я и швырнула телефон через всю комнату.

Он ударился об стену и грохнулся на пол. Мне было плевать. Из груди вырвался всхлип, и пробудилась давно притихшая боль утраты. Но эти люди больше не могли заставить меня плакать. Я не желала сидеть и реветь, пока живот не сведет судорогой. Злиться было намного проще.

Я пнула складной столик. Бобы и крекеры разлетелись по комнате. Потом ударила кулаком по спинке кресла с такой силой, что захрустели пальцы. Я так долго и громко кричала, что в ушах еще несколько секунд звенело даже после того, как я замолчала. Потом закусила кулак, вонзая зубы в собственную плоть, и от боли закричала снова. Когда я высвободила руку, на ней выступила кровь.

Я принялась метаться по комнате, запустив пальцы в волосы. Эти твари разгуливают повсюду, делая вид, что они такие замечательные и порядочные, и никто не знает, как легко они могут вышвырнуть из своей жизни человека, на которого им наплевать. Никто не знает, какие они на самом деле ужасные.

Я остановилась и посмотрела на свои дрожащие руки. Они сжимали пряди светлых волос. Когда я успела их вырвать? У них был – и есть – четвертый ребенок. Но они отвергли меня. Никто из них не заслуживал этого малыша, и особенно папа и Ким. Я не могла позволить им и дальше делать все, что они хотят, брать от жизни все самое лучшее, пока остальные страдают. Кто-то должен был наказать их, чтобы они поняли, какую боль причиняют другим людям. Кто-то должен был показать им, каково это, когда у тебя отнимают родных.

Я еще долго сидела и злилась. Село солнце, потом погасли огни в соседских домах. А у меня перед глазами все стояла глупая папина улыбка. Я поклялась, что не встану с места, пока не придумаю, как стереть эту ухмылку с его лица.

Около двух часов ночи, сидя на полу и собирая с ковра засохшие бобы и раздавленные крекеры, я поняла, что продолжаю мыслить недостаточно масштабно. Прирожденным стратегом меня назвать было нельзя, но если у меня находилось достаточно времени на то, чтобы подумать, то я могла выдать что-нибудь стоящее. И сейчас мне в голову пришла хорошая идея.

– Да, просто прекрасная идея, – сказала я, поворачиваясь к Кустику. Оказалось, что я швырнула растение в стену. Горшок разбился, земля рассыпалась по ковру. Я пожала плечами. Потом приведу все в порядок, будет как новенький. Так бывает. Порой ты случайно причиняешь боль тем, кого любишь.

Улыбнувшись, я подняла несколько бобов с пола, зажала их между большим и указательным пальцем и положила в рот. На этот раз, пожалуй, нарушу свое правило и съем побольше. Сегодня празднуем.

Я была так горда собой, что мне хотелось петь. В голову пришла старая детская колыбельная – отлично, вот вам и проявление материнского инстинкта. Я продолжила подбирать бобы, напевая: «И на землю прямо в люльке наша крошка упадет».

27.

Пэтти

У МЕНЯ НАД ГОЛОВОЙ мигает флуоресцентная лампа, ее раздражающее жужжание нарушает тишину. Я перестаю ходить взад-вперед и бросаю недовольный взгляд на потолок. Нужно сказать какой-нибудь из медсестер, чтобы прислали мастера.

Я проверяю Адама. Он уснул на больничной койке. За последние полтора дня я постарела лет на двадцать. Я с тоской думаю о своей уютной постели на Эпплстрит. Теперь, когда Роуз Голд исчезла, я могла бы даже занять ее двуспальную кровать.

Мы с Адамом уже давно в больнице, и никто из медперсонала к нам не заходит. Эти четыре стены превратились в камеру изолятора. Обычно мне нравится запах больниц: аромат стерильности меня успокаивает, напоминая о том, что за углом всегда есть кто-то, кто готов помочь. Теперь же этот запах душит меня, вызывая тошноту. Может, лучше сбежать отсюда с Адамом? Я и сама смогу о нем позаботиться.

Только я начинаю собирать вещи в сумку с подгузниками, раздается стук в дверь. Я роняю сумку и отхожу от нее на шаг, как будто в желании позаботиться о ребенке есть что-то преступное. Я поворачиваюсь к двери, ожидая увидеть доктора Сукап или медсестру Дженет. Я готова разговаривать с кем угодно, кроме Тома.

Чего я не ожидаю, так это двух полицейских в форме. Ладно, я готова разговаривать с кем угодно, кроме Тома и полиции. Женщина-полицейская, показавшаяся на пороге, высокая и худая, как восклицательный знак. Ее глаза поблескивают – что-то подсказывает мне, что она неравнодушна к телесным наказаниям. Она входит в палату, а следом за ней ее напарник.

– Я сержант Томалевич из полиции Дэдвика. Вы Патрисия Уоттс?

– Пэтти, – поправляю я. Патрисией меня называл отец. – Вы здесь из-за Адама? – спрашиваю я. – Он очень болен.