Я думал, что меня не будет в Сайгоне всего неделю, но прошло почти три, прежде чем я вернулся. Выбраться из района Фат-Дьема оказалось еще труднее, чем туда попасть. Дорога между Нам-Динем и Ханоем была перерезана, авиации же было не до репортера, которому к тому же вовсе и не следовало ездить в Фат-Дьем. Потом я добрался до Ханоя, туда как раз привезли корреспондентов для того, чтобы объяснить им, какая была одержана победа, и когда та увозили обратно, для меня не нашлось места в самолете. Пайл исчез из Фат-Дьема в то же утро, что приехал: он выполнил свою миссию

– Картер. – Патриция поудобнее села в кровати. – Я не хочу говорить об этом прямо сейчас. Мне бы хотелось поговорить о том, когда мы заберем домой Кори.

– Человек пропал! Джим много значил для нашей семьи, он много значил в жизни наших детей, и он много значил для нашего проекта. Если ты хоть что-нибудь знаешь о его исчезновении, ты обязана сообщить мне!

– поговорил со мной о Фуонг, – и ничто его там больше не удерживало. В пять тридцать, когда прекратился минометный огонь, он еще спал и я пошел в офицерскую столовую выпить чашку кофе с бисквитами. Вернувшись, я его уже не застал. Я решил, что он пошел прогуляться, – после того как он проделал весь путь по реке от Нам-Диня, снайперы были ему нипочем; он так же не способен был представить себе, что может испытать боль или подвергнуться опасности, как и понять, какую боль он причиняет другим. Однажды – это было несколько месяцев спустя – я вышел из себя и толкнул его в лужу той крови, которую он пролил. Я помню, как он отвернулся, поглядел на свои запачканные ботинки и сказал: «Придется почистить ботинки, прежде чем идти к посланнику». Я знал, что он уже готовит речь словами, взятыми у Йорка Гардинга. И все же он был по-своему человек прямодушный, и не странно ли, что жертвой его прямодушия всегда бывал не он сам, а другие, впрочем, лишь до поры до времени – до той самой ночи под мостом в Дакоу.

– Я ничего не знаю о Джеймсе Харрисе.

Только вернувшись в Сайгон, я узнал, что, пока я пил свой кофе, Пайл уговорил молодого флотского офицера захватить его на десантное судно; после очередного рейса оно высадило его тайком в Нам-Дине. Пайлу повезло, и он вернулся в Ханой со своим отрядом по борьбе с трахомой, за двадцать четыре часа до того, как власти объявили, что дорога перерезана. Когда я добрался, наконец, до Ханоя, он уже уехал на Юг, оставив мне записку у бармена в Доме прессы.

Должно быть, она сказала это не слишком убедительно, так как Картер принял ее слова за доказательство того, что ей что-то известно.

«Дорогой Томас, – писал он, – я даже выразить не могу, как шикарно Вы вели себя а ту ночь. Поверьте, душа у меня ушла в пятки, когда я Вас увидел. (А где же была его душа во время путешествия вниз по реке?) На свете мало людей, которые приняли бы удар так мужественно. Вы вели себя просто великолепно, и теперь, когда я вам все сказал, я совсем не чувствую себя так гадко, как прежде. (Неужели ему нет дела ни до кого, кроме себя?

– Это из-за твоей одержимости? – взревел Картер, наклонившись к ней и упершись локтями в колени. – Ты снова сошла с ума и ляпнула ему что-то? Патти, клянусь, что, если ты все испортила ради каких-то своих завиральных идей… ты просто не понимаешь, сколько семей вовлечены в это… Лиланд, мы, Хорс и Китти…

Он вскочил и принялся ходить кругами по комнате, говоря и говоря о Джеймсе Харрисе, депозите, пропавших деньгах, стартовом капитале, и внезапно Патриция поняла, что не узнаёт этого человека. Скромный мальчик из Кершо, которого она когда-то полюбила, был мертв. Его место занял этот обиженный незнакомец.

– подумал я со злостью, сознавая в то же время, что он этого не хотел. Главное для него было в том, чтобы не чувствовать себя подлецом, – тогда вся эта история станет куда приятнее, – и мне будет лучше жить, и Фуонг будет лучше жить, и всему миру будет лучше жить, даже атташе по экономическим вопросам и посланнику и тем будет лучше жить. Весна пришла в Индокитай с тех пор, как Пайл перестал быть подлецом.) Я прождал Вас здесь 24 часа, но если не уеду сегодня, то не попаду в Сайгон еще целую неделю, а настоящая моя работа – на Юге. Ребятам из отряда по борьбе с трахомой я сказал, чтобы они к Вам заглянули, – они Вам понравятся. Отличные ребята и настоящие работяги. Пожалуйста, не волнуйтесь, что я возвращаюсь в Сайгон раньше Вас. Обещаю Вам не видеть Фуонг до Вашего приезда. Я не хочу, чтобы Вы потом думали, что я хоть в чем-то вел себя непорядочно.

– Картер, я хочу развестись.

С сердечным приветом Ваш Олден».



Снова эта невозмутимая уверенность, что «потом» потеряю Фуонг именно я. Откуда такая вера в себя? Неужели из-за высокого курса доллара? Когда-то мы, в Англии, называли хорошего человека «надежным, как фунт стерлингов». Не настало ли время говорить о любви, надежной, как доллар? Разумеется, долларовая любовь подразумевает и законный брак, и законного сына – наследника капиталов, и «день американской матери», хотя в конце концов она может увенчаться разводом в городе Рино или на Виргинских островах, – не знаю, куда они теперь ездят для своих скоропалительных разводов. Долларовая любовь – это благие намерения, спокойная совесть и пусть пропадает пропадом все на свете. У моей любви не было никаких намерений: она знала, какое ее ожидает будущее. Все, что было в моей власти, – сделать будущее не таким тяжким, подготовиться к нему исподволь, – а для этого даже опиум имел свой смысл. Но я никогда не предполагал, что будущее, к которому мне придется подготовить Фуонг, – это смерть Пайла.

Два дня спустя Патриция с трудом выбралась из постели и поехала в город, в больницу к Слик. Та дремала, когда Патриция зашла в палату, и она села рядом и стала ждать, когда подруга проснется. Кожа Слик пожелтела, ее грудь очень редко и почти незаметно вздымалась от вдохов и выдохов. Теперь на ее лице постоянно была кислородная маска. Патриция вспомнила, как много лет назад нашла спящего Джеймса Харриса и решила, что он мертв. Слик сейчас выглядела точно так же.

– Грейс уже… рассказала мне, – проговорила она, открыв глаза и приподняв с лица кислородную маску. – Я заставила ее… поведать мне все детали…

Мне нечего было делать, и я отправился на пресс-конференцию. Там, конечно, был Гренджер. Председательствовал молодой и слишком красивый французский полковник. Он говорил по-французски, а переводил офицер рангом пониже. Французские корреспонденты держались все вместе, как футбольная команда. Мне трудно было сосредоточиться на том, что говорит полковник; я думал о Фуонг: а что, если Пайл прав и я ее потеряю?. Как тогда жить дальше?

– Я тоже. Я отключилась из-за того, что он сделал со мной.

Переводчик сказал:

– Как… это было?

– Полковник сообщает, что неприятель потерпел серьезное поражение и понес тяжелые потери – в размере целого батальона. Последние отряды противника переправляются теперь обратно через реку Красную на самодельных плотах. Их беспрерывно бомбит наша авиация.

Патриция никогда никому не рассказала бы этого, кроме Слик. Она наклонилась к самому ее уху.

Полковник провел рукой по своим элегантно причесанным соломенным волосам и, играя указкой, прошелся вдоль огромных карт на стене.

– Это было чудесно, – выдохнула она, но тут же вспомнила, что Харрис сделал со Слик, и устыдилась своего эгоизма и бесчувственности.

– Как и… большинство грехов.

– Я знаю, почему они причиняли себе боль. Это такое ощущение целостности, стабильности, заботы и безопасности, и тебе так сильно хочется его вернуть, а оно ускользает прочь, куда-то за горизонт, и ты понимаешь, что больше никогда, никогда не испытаешь его, и тебе уже не хочется без этого жить. Но потом ты продолжаешь жить и все время чувствуешь боль. Это как порезы по всей коже и ломота в суставах.

– Что… что он сделал… с нами? Он сделал нас… убийцами… заставил… предать все… что было нам дорого… и теперь… все разваливается…

Патриция взяла свободную от катетера руку Слик.

– Теперь дети находятся в безопасности. Вот что важно.

Какое-то время казалось, что подруга пытается кашлянуть или что-то проглотить, наконец она проговорила:

– Но не те… не из Сикс-Майл…

Патриция почувствовала, как кровь застыла в жилах.

– Не все. Но твои дети, дети Китти и Мэриэллен, мальчики миссис Грин. Он так долго делал это, Слик. И никто не мог его остановить. Мы смогли. Мы дорого заплатили за это, но остановили его.

– А как же… я? Мне… станет лучше?

Какое-то мгновение Патриции хотелось солгать, но они пережили вместе так много, что невозможно было позволить себе это сейчас.

– Нет, – покачала она головой. – Я думаю, что нет. Мне очень жаль.

Слик так сильно вцепилась в ее руку, что Патриция испугалась, что подруга может сломать себе пальцы.

– Но… почему? – просипела она из-под своей маски.

– Миссис Грин пересказала, о чем он болтал перед смертью. Думаю, таким образом он делает себе подобных. Похоже, именно это он с тобой и сотворил.

Подруга пристально посмотрела на нее, и Патриция увидела, как глаза ее покраснели и налились кровью, а затем Слик кивнула:

– Я… чувствую… что-то растет… внутри меня. Оно ждет… когда я… умру… тогда оно… вылупится…

Она подняла руку к основанию горла.

– Здесь… Что-то новое… трудно глотать…

Какое-то время женщины сидели в тишине, держась за руки.

– Патриция… Приведи… Бадди Барра завтра… Хочу… изменить завещание… чтобы… кремировали…

– Конечно.

– И убедись… что я не буду… оставаться одна.

– Не волнуйся об этом.

И Слик не волновалась. Теперь она была уверена, что кто-нибудь из «не-совсем-клуба» будет с ней до самого конца. В День благодарения, когда начались тяжелые проблемы с дыханием, кислородная маска уже не спасала и Слик в последний раз потеряла сознание, рядом была Китти, читающая вслух «Хладнокровное убийство». Даже когда после сигнала оборудования в палату вбежала реанимационная бригада, окружив кровать и оттеснив Китти в угол, она продолжала почти беззвучно шевелить губами, шепча слова из книги словно молитву.



Пёстрик начал ходить кругами через несколько дней после похорон Слик. Патриция заметила, что он бродит по комнатам, огибая их, и всегда поворачивает налево и никогда направо. Иногда, проходя сквозь дверной проем, пес натыкался на косяк. Они поехали к доктору Граузу.

– У меня для вас две плохие новости, – сказал ветеринар. – У Пёстрика опухоль мозга. Он не умрет от этого ни сегодня, ни завтра, и он не чувствует боли, но со временем ему станет хуже. Когда это произойдет, приезжайте, и мы усыпим его.

Вторая плохая новость заключалась в том, что диагностика опухоли стоила пятьсот двадцать долларов. Патриция выписала чек.

Вернувшись домой, она поделилась новостями с Блю, и он сказал не раздумывая:

– Нужно забрать Кори домой.

– Ты же знаешь, мы не можем этого сделать.

Хотя сама она не была в этом так уверена. Они оплатили восемь недель пребывания Кори в «Южных соснах», девочка прошла курс терапии, ее случаем занимались разные специалисты, консультанты и врачи, и все они в один голос твердили, что у девочки проблемы со сном, что она беспокойна и тревожна, не может сконцентрироваться и было бы неразумно выписывать ее преждевременно. Но при визите Патриции в «Сосны» накануне Кори выглядела неплохо: не была особенно разговорчива, но взгляд ее стал ясным, а движения спокойными.

– Мама, – воззвал Блю так громко, как будто мать страдала тугоухостью. – Пёстрик старше, чем я. Ты подарила его Кори на ее первое Рождество. Он болен, ему страшно. Она нужна ему!

Патриция хотела возразить. Хотела указать, что нельзя прерывать программу лечения, что докторам виднее. Хотела сказать, что Пёстрик даже не знает, дома Кори или ее нет. Напомнить, что Кори бо́льшую часть времени игнорировала Пёстрика, но тут осознала, до чего же хочется, чтобы дочь вернулась домой, поэтому ответила:

– Ты прав.

Они вместе отправились в «Южные сосны», выписали Кори из больницы вопреки советам врачей и привезли домой. Увидев ее, Пёстрик принялся стучать хвостом об пол, не вставая со своей лежанки.

Патриция старалась не вмешиваться, пока Кори и Блю все выходные суетились вокруг пса: успокаивали его, когда он начинал лаять на что-то, что происходило исключительно в его голове; ездили в город за влажным кормом, когда он не захотел есть сухой; сидели с ним на заднем дворе или грелись на солнышке на веранде, устроившись втроем на диване.

В воскресенье вечером, когда собаке стало совсем плохо, а клиника доктора Грауза была закрыта, они весь вечер оставались в нижнем холле, где Пёстрик бродил кругами, ворчал и огрызался на что-то, что видел только он, и шептали ему, что он хороший храбрый пес и они никогда не оставят его одного.

Около часа ночи Патриция пошла спать, а дети все еще сидели с Пёстриком, гладили его, уговаривали, демонстрировали такое терпение, какого Патриция никогда раньше у них не замечала. Около четырех утра она, вздрогнув, проснулась и прокралась вниз. Все трое лежали на диване нижнего холла. Кори и Блю спали по краям дивана, а собака лежала между ними. Мертвая.

Пёстрика похоронили за углом дома, Патриция обнимала детей, пока они плакали.

Следующим вечером пришел Картер, и они вдвоем сообщили детям, что разводятся. Картер изложил, как все произойдет.

– Вот как все теперь будет, – начал он. Он заранее сообщил Патриции, что дети любят определенность и что его квалификация позволит ему подготовить их к новой реальности гораздо лучше, чем это сделала бы она. – Я оставлю себе этот дом и домик на пляже. Но, разумеется, я буду платить и за вашу школу, и за обучение в колледже – можете не волноваться на этот счет. Кроме того, здесь вы можете оставаться столько, сколько вам хочется. Поскольку развод – это желание вашей матери, она будет искать для себя новое жилье. А оно может оказаться не очень большим и на другом конце Маунт-Плезант. У нее только один автомобиль, поэтому она, вероятно, не сможет давать его вам, чтобы вы приезжали навещать своих друзей. Возможно, вашей матери придется даже переехать в другой город. Я говорю все это не потому, что хочу кого-то наказать или напугать, я хочу, чтобы у вас был реальный взгляд на вещи, чтобы вы поняли, как все изменится в вашей жизни.

И затем Картер задал вопрос, с кем дети хотят остаться и жить в будние дни. Патриция была поражена, когда оба без колебаний ответили:

– С мамой.

Хладнокровное убийство

Февраль 1997 года

Глава 42

Патриция въехала на территорию кладбища и вышла из машины, помахивая сумкой. Был один из тех пронзительных зимних дней, когда небо возвышается над головой голубым куполом – более бледным по краям и доходящим до глубокой синевы яйца малиновки вверху. Женщина прошла по дорожке, петляющей между надгробий, и, добравшись до нужного ряда, ступила на газон. Пожухлая трава скрипела под ногами у могильного камня Слик.

Внутренняя сторона бедра Патриции пульсировала – так было всегда, когда она ходила по неровной поверхности. Подобную боль испытывала и Кори. Это было у них общим. Но Патриция отказывалась признать, что с Кори это останется навсегда. Дочь уже водили к разным специалистам, и один профессор предположил, что переливание крови и прием курса синтетического эритропоэтина помогут увеличить выработку красных кровяных телец, а это устранит боль. Терапию планировали начать, как только закончится учебный год. Денег хватало на курс только для одного, но это Патрицию вполне устраивало.



Финансовые проблемы были у всех. Сразу после Нового года Лиланд объявил о банкротстве и теперь продавал дома для Кевина Хаука за комиссионные. Китти и Хорс потеряли почти все и резали ферму Сиви на участки, по очереди распродавая их, чтобы хоть как-то оставаться на плаву. Патриция не знала, сколько денег Картера безвозвратно кануло в Грейшиос-Кей, но, судя по тому, сколько раз ее адвокату приходилось напоминать ему об алиментах, много.

Все решили, что Джеймс Харрис предвидел катастрофу, заблаговременно упаковал чемоданы и смылся из города. Интереса никто особо и не проявлял. Прежде всего, выследить его было бы очень трудно, а его возвращение привело бы к неудобным вопросам, ответов на которые никто на самом деле знать не хотел. В конце концов, несколько богатых белых лишились денег, а несколько бедных черных лишились домов. Так всегда и происходит.

В январе Патриция съездила в Грейшиос-Кей. Все строительное оборудование было вывезено, и лишь недостроенные остовы домов, как высокие скелеты, стояли, замершие и тихие, постепенно разрушаясь от капризов погоды. По асфальтированной дороге она проехала через весь поселок вплоть до Сикс-Майл. Миссис Грин перебралась в Ирмо, чтобы быть рядом со своими сыновьями, пока они учились в старшей школе, но некоторые жители уже возвращались. Стайка маленьких детей стучала теннисным мячом о стену церкви «Гора Сион, А. М. Е.», на некоторых подъездных дорожках были припаркованы автомобили, из нескольких труб поднимался и опускался на улицу древесный дым.

Перед смертью Слик подготовила подарки для всех членов клуба любителей книг, и в декабре Мэриэллен прокатилась по округе, передавая их подругам. Патриция развернула свой розовый джемпер и приложила к груди. На нем был изображен младенец Иисус, спящий в яслях, которые по неизвестной причине находились прямо под украшенной блестками рождественской елью с самым настоящим колокольчиком на макушке. Вокруг картинки вилась надпись: «Помни, друг мой, Рождество – сил небесных торжество».

– Она сделала такой же для Грейс? – изумилась Патриция.

– У меня есть ее фотка в этом наряде, – фыркнула Мэриэллен. – Хочешь, покажу?

– Боюсь не вынести такого шока, – рассмеялась Патриция.

Она и дети праздновали Рождество с Грейс и Беннеттом. После того как закончили мыть посуду и Блю с Кори побежали к машине, Грейс задержала Патрицию в прихожей. Она протянула ей пакет с контейнерами с едой – всё, что осталось от праздника, потом открыла ящик стоящего рядом столика, извлекла из него пухлый конверт и тоже положила в пакет.

– С Рождеством! Возражения не принимаются.

Патриция поставила пакет и заглянула в конверт. Он был полон потертых двадцатидолларовых банкнот.

– Грейс…

– Когда я вышла замуж, – перебила подруга, – моя мать дала мне это и сказала, что у каждой жены должен быть свой небольшой запас наличных. На всякий случай. Теперь я хочу, чтобы он был у тебя.

– Спасибо. Я все тебе верну.

– Нет. – Грейс покачала головой. – Об этом не может быть и речи.

Часть денег ушла на такое Рождество для Блю и Кори, которое они заслужили, остальные Патриция добавила к тем двум тысячам тремстам пятидесяти долларам наличными, которые ей когда-то дал Джеймс Харрис, и внесла депозит за меблированную квартиру с двумя спальнями недалеко от моста. В той, где они жили теперь, была всего лишь одна спальня, и Блю приходилось спать на диване в гостиной.



Патриция достала из сумки «Хладнокровное убийство» и положила на могильную плиту Слик. Затем достала бокал и маленькую бутылочку хорошего вина, отвинтила крышку, наполнила бокал и поставила его на книгу. Убедившись, что он не опрокинется, она сделала то, что делала в каждый свой визит, – прошла к нишам колумбария и отыскала уже знакомые номера С-24 и С-25. Плиты на нишах были пусты: никаких имен и дат. На них никогда не будет имен.

Она до сих пор гадала, кем же все-таки был Джеймс Харрис. Как долго он бродил по стране? Сколькими мертвыми детьми устлан его путь? Сколько небольших городков, подобных Кершо, он высосал досуха? Этого уже никто никогда не узнает. Возможно, он жил так долго, что и сам уже этого не помнил. Она допускала, что, к тому времени как он добрался до Олд-Вилладж, его прошлое уже представлялось ему зыбкой туманной мглой и он существовал в вечном настоящем.

Он ничего не оставил после себя: ни детей; ни воспоминаний, которые мог бы с кем-то разделить; ни истории, которую рассказывали бы о нем. Единственное, что он оставил после себя, – это боль, да и та со временем поутихнет. По людям, которых он убил, скорбят, но те, кто любил их, станут жить дальше. Они снова полюбят, у них появятся еще дети, они состарятся, по ним будут скорбеть уже их дети.

Но не по Джеймсу Харрису.

Будь это книгой, она называлась бы «Таинственное исчезновение Джеймса Харриса», но это не была настоящая тайна, так как секрет известен: то, что случилось с Джеймсом Харрисом, называлось Патриция Кэмпбелл.

Но она бы ни за что не справилась в одиночку.

Если бы Мэриэллен не работала у Штура; если бы Грейс и миссис Грин не были суперженщинами в области уборки по дому; если бы Китти не была такой хорошей спортсменкой; если бы Слик не позвала их всех в свою больничную палату; если бы Патриция не прочла так много криминальных историй; если бы миссис Грин не соединила все кусочки пазла воедино; если бы Мисс Мэри не нашла старую фотографию и если бы Китти не окликнула Патрицию в тот день на подъездной дорожке Марджори Фретуэлл.

Иногда за стиркой или мытьем посуды Патриция внезапно замирала, сердце начинало бешено колотиться, а кровь приливала к вискам от кошмарной мысли о том, как далеко они зашли.

Они не были сильнее его, умнее или лучше подготовлены к подобным испытаниям. Но обстоятельства свели их вместе и позволили добиться успеха там, где многие другие потерпели неудачу. Патриция знала, как они выглядят: стайка глупых южанок, охающих над книгами за бокалом белого вина. Те, кто по очереди развозит детей по школам, кто целует их ободранные коленки, курьеры на побегушках, тайные Санты и зубные феи на полставки, в практичных джинсах и нарядных джемперах.

«Думайте о нас, что хотите, – решила она про себя. – Мы совершали ошибки и нанесли травмы, которые, возможно, никогда не затянутся до конца, нашим детям, мы замораживали сэндвичи и иногда забывали, где припарковали машину, мы даже пережили развод. Но в самый важный момент мы смогли преодолеть весь путь до конца».

Она наклонилась к нише так низко, как только осмелилась, и прислушалась. Она слышала, как вдалеке бегут по шоссе автомобили, а на деревьях поближе щебечут птицы и ветер шелестит в ветвях, но, кроме этого, был слышен и тихий, упорный, безжалостный шорох. Невозможно, но за звуками живого, окружавшего ее мира она слышала, как что-то завернутое в пластик, обреченное вечно блуждать в темноте, извивается, ползает, слепо пытается нащупать выход, слабое место и освободиться.

Все изменилось. Она разведена. Ее подруга мертва. На сыне и дочери лежит зловещая черная тень, и неизвестно, как глубоко и как надолго она проникла в их души. Ферма Сиви распродается девелоперам, Сикс-Майл развеян по ветру. Свекровь погибла. А сама Патриция вступила в некую связь с мужчиной, который не был ее мужем, а затем убила его.

Но она ни о чем не жалела. От уничтоженного все уцелевшее стало гораздо более ценным. И только это имело значение. Только это было важно.

Она покинула колумбарий, повернулась спиной к останкам Джеймса Харриса и пошла к машине. Не остановилась возле могилы Слик. Завтра утром она вернется и заберет бокал и книгу. Но сейчас они могут подождать.

Патриция торопилась в свой книжный клуб.

* * *

С праздниками, члены клуба любителей книг!

Всех членов Литературной гильдии Маунт-Плезант с замечательно проведенным годом!

На пороге нового тысячелетия самое время оглянуться назад, и, думаю, все вы согласитесь, что 12-й год нашего клуба стал его лучшим годом. Кто знает, что принесет будущее, но, встречая праздники рядом со своими близкими, надеюсь, вы с удовольствием вспомните о замечательных книгах, которые мы прочитали в 1999 году. И если вы не возражаете и располагаете временем, пусть это маленькое стихотворение поможет вам в этом!

В ушедший год мы славно заседалиИ друг о друге многое узнали.Наш клуб наполнили убийства, страх, террор!О худшей матери прочли – Терезе Норр.Джанти Купихеа нам книгой удружила,Сказав: «В „Ночном охотнике“ Филипа Карло – сила!»«Не дай ей уйти» – предложила де Джекмо Николь,Прекрасно сыграв в этот вечер ведущего роль.Нас озадачила художник Энди Рид, изрисовав тетради,Откуда завелась «Дурная кровь» в милейшем чаде.И рады мы, что наконец осилили всем миром,По просьбам Кейт Магуайер «Интервью с вампиром».Признаем, что Моника Хьюлетт прогнала наш сон,Уговорив на «Каролинского ублюдка» Эллисон.И Рик Чиллот, итоги подводя,Так заявил про книгу октября:«У всех есть червоточина внутри,Но всё ж не Уэсты мы: не Фред и Розмари».И напоследок трио Хендрикс, заводилы декабря,Нам рассказали про «Убийцу», что «внутри меня».И Кейт, и Джулия, и Энн,Вы угодили просто всем!И скажем лучшему филологу спасибо:Без Эми Шнайдер мало мы смогли бы.И вспоминать о Бекки Спратфорд тысяча причин —Она библиотекарь наш под номером один.

Конечно, за каждой женщиной стоит мужчина, обычно он где-то паркует автомобиль или интересуется, почему на столе отсутствует рис, и многие превзошли наши ожидания, поэтому крепко обнимаем Джошуа Билмеса, Адама Голдворма, Джейсона Рекулака, Бретта Коэна и Дуги Хорнера за их поддержку и за то, что находили в себе силы оставаться в стороне, когда члены клуба, словно орда варваров, врывались в их дома. Друзья, мы бы никогда не справились со всеми этими книгами без вас!

Давайте также вспомним с благодарностью замечательных людей, кто не дал нам умереть от голода во время наших литературных дебатов: Дэвида Боргенихта, Джона Макгарка, Мэри Эллен Уилсон, Джейн Морли, Мэнди Данн Сэмпсон, Кристину Шилаччи, Меган Дипаскуале, Кейт Браун и Молли Мерфи.

И, наконец, большое спасибо Литературной гильдии Большого Чарлстона, вы были частью моей жизни, сколько я себя помню: Сьюзи Барр, Хелен Кук, Ева Фицджеральд, Китти Хауэлл, Крофт Лейн, Люсиль Келлер, Кэти Холмс, Валери Пападопулос, Стефани Хант, Нэнси Фокс, Эллен Гауэр и, конечно, Ширли Хендрикс. Желаю вам всем продолжать читать еще долгие годы!

Встретимся в грядущем тысячелетии!Марджори Фретуэлл