– Конечно же, тебе не все равно. – Она смеется. – Иначе ты бы не потратила столько времени, преследуя меня.

– Это была Мэрилин, – говорю я. – И она наконец оставила это дело. Теперь уже больше никого не волнует, продаешь ты это говно, чтобы переводить деньги на счета тех ребят, или не продаешь. Я хочу сказать, это отвратительно, это вызывает возражения нравственного толка, но сейчас перед нами проблема куда как более крупная.

Она разглядывает меня чуть ли не минуту.

– Кто стоит за этим? – спрашивает она. – Ты думаешь, что я подставное лицо некоего таинственного консорциума всяких темных личностей, которые желают тебе смерти? И ты хочешь уничтожить доверие этих актеров, чтобы отомстить участникам заговора, который, возможно, существует только в твоей голове?

– Это не месть, – говорю я. – Это самозащита.

– Это извращение природы, – говорит она.

Я вытаскиваю из своей поясной сумки сложенную глянцевую фотографию восемь на десять и разглаживаю ее на столе. На фото Барб Корд. Крисси садится прямо.

– Это редкая вещь, – шипит она между зубов. – Ты ее обесцениваешь.

– У меня есть и три других, – лгу я. – Я их снова подпишу и дату поставлю. На рынке есть только четыре других. Они будут стоить того.

Она покровительственно мне улыбается.

– Мне денег хватает. Сейчас речь идет скорее о приведении моей коллекции в порядок, чем о приобретении чего-то нового.

– Тогда откуда такое желание купить то, что я продавала онлайн? – спрашиваю я. – До того как ты узнала, что это я.

– Ах, Линнетт, – говорит она и вся светится от самодовольной удовлетворенности. – Неужели ты и в самом деле думаешь, что я с самого начала не поняла, с кем имею дело?

Мне хочется пощечиной прогнать эту самодовольную улыбку с ее самодовольного лица. Я могла бы схватить пистолет и выстрелить в нее. Не насмерть, а куда-нибудь в коленную чашечку. Она не подыгрывает мне. Она играет со мной. Я не настолько глупа. Я не попадусь в эту ловушку.

– Я с большим интересом следила за новостями из Лос-Анджелеса, – говорит она. – Я знала о том, что это грядет, раньше любой из вас. Я тебя всегда любила, Линнетт. Я всегда думала, что если кто-нибудь приедет сюда и задаст мне правильные вопросы, то это будешь ты.

Кухонное окно представляет собой отдающий блеском квадрат темноты. Я не слышу никакого движения из остальной части дома.

– И ты знаешь, кто это? – спрашиваю я.

– Я обратила внимание на цифры почти два года назад, – говорит она. – Не могла понять, что они значат. Тебе не хочется знать то, что знаю я?

– Какие цифры? – спрашиваю я.

– Цифры на электронных письмах, – говорит она.

– Какие цифры? Какие электронные письма? Кто с тобой переписывался?

– Ты всегда была скорее недобитой жертвой, чем настоящей последней девушкой, – говорит Крисси. – Но именно это и привело тебя сюда. Я думаю, у тебя наконец случился кризис.

Ее глаза горят, и я понимаю, что мы очень, очень далеко от цивилизации.

– Ты такой везунчик, – выдыхает она. – Я думаю, ты превращаешься в настоящую последнюю девушку.

Наступает долгая пауза, я смотрю на дверь, убежденная, что она дает кому-то шанс прокрасться сюда, но кухня пуста.

– Просто я собрала все это, как фрагменты пазла, – говорит она. – Ах, какая красота. Наконец пришло твое время. А я на твоей тропе следую за тобой.

Она прижимает руки к грудине и закрывает глаза, погружаясь в благодать.

– Слава, – говорит она. – Пойдем. Мой компьютер в музее.

Она отодвигает стул и встает. Я делаю то же самое. Я иду за ней по короткому коридору в задней части дома, мимо стиральной машины и сушилки.

– Каждый раз, чтобы выйти в Сеть, мне приходится идти через мой музей, – говорит она, берясь за ручку двери, ведущей в подсобную комнату. – Это напоминает мне о путешествии, которое все мы совершаем ежедневно. А теперь и ты будешь совершать это путешествие. Приготовься, Линнетт. Я так рада от того, что наконец-то ты узнаешь, что оно такое.

Она открывает дверь, и холодный воздух вырывается наружу, как если бы она открыла дверь холодильника. Она шарит рукой по стенке у двери, щелкает выключателем. Я слышу, как оживают флуоресцентные лампы в огромном модульном сарае, пристегнутом к задней стене ее дома. Но перед нами только небольшое помещение с черным занавесом в другом конце. Над занавесом висит десятидюймовый нож, его режущая часть загрязнена чем-то темным и смолистым. Поперек его висит монтировка с волосами на ней.

– Это вещички Дани, – говорит она. – Добыть их было нелегко, но с ними я всегда ощущала себя рядом с ней. Этим оружием ее брат преображал ее друзей, и этой самой монтировкой Дани убила своего брата. Инь и ян. Проходя под ними, начинаешь рефлексировать.

Меня подташнивает. Потом она идет дальше, берет фонарик с полки рядом с занавесом, распахивает его обеими руками, и у меня возникает нехорошее предчувствие.

– Идем, Линн, – говорит она. – Я покажу тебе множество чудес.

– И электронные письма, – говорю я, пытаясь не позволить ей оторваться от реальности.

– И их тоже, – говорит она. – Если у тебя все еще останется интерес к ним после экскурсии по моему музею.

Я вытираю руки о джинсы, потом проверяю, снят ли с предохранителя мой.22. После чего я следую за Крисси в музей ее «убейлекции».





* Кристин Мерсер, «Монстры, наши создатели: от Всемирного потопа до последних девушек», впервые опубликовано в «Журнале сравнительного фольклора», ноябрь-декабрь 2009



[57]

Группа поддержки последней девушки XVIII: Проклятие последних девушек

Дом Крисси – развалина, в которой царит хаос, это продукт помрачения рассудка, но в ее музее все в полном порядке, все выстроено на полочках, помещено в пакетики, имеет бирочку, каталогизировано и классифицировано. Как только мы входим в погруженную в сумрак тихую первую комнату, дыхание Крисси замедляется, ее движения становятся плавными, ровными.

Эта комната освещена несколькими старинными лампами, на полу лежит аляповатый ковер прямо из квартиры какой-нибудь старушки-тетушки, на ковре рисунок – рубиново-красные розы, которые выпучиваются, как наполненные кровью органы, украшенные выступающими венами, и цветущие гирлянды, похожие на кишки.

– Заранее извиняюсь за любительщину, – говорит Крисси. – Но ты удивишься, узнав, насколько до сих пор велик спрос.

Все временные, обитые сеткой-рабицей стены комнаты заняты полками, которые уходят к потолку, а еще выше я вижу только темноту, но потом, приглядевшись, замечаю металлические балки, удерживающие потолок. Большинство людей не увидели бы на этих полках ничего необычного: гвозди, бутылки с землей, старый строительный шприц, согнутые кожаные туфли, кукла-клоун, ряд архивных папок и альбомы для наклеек, упорядоченный ряд новеньких полиэтиленовых пакетов с пилками для ногтей и гребешков, из которых торчат клочья волос, пара парикмахерских ножниц, потускневших от времени, старинный утюг, на ручке которого все еще сохранился порошок для снятия отпечатков, стоящий в одиночестве кирпич.

Но я знаю, на что смотрю.

Гвозди из чикагского дома убийств Г. Г. Холмса, гравий с того места, где были убиты Бонни и Клайд, строительный шприц, с помощью которого Роберт Берделла заливал герметик в уши своей жертвы, туфли Альберта Фиша, прядь волос Чарльза Мэнсона, кукла-клоун Джона Уэйна Гейси, рождественская открытка от Теда Банди, кирпич из дома Шэрон Тейт[58].

Для определенного сегмента населения эти предметы – статусные символы, более показательные, чем «Мерседес» S-класса или дом в Гэмптонах[59]. Тут стоит запах комиссионного магазина из ада, запах, насыщенный привкусом засохшей крови и сухого пота. Горького запаха пота, вызванного страхом человека, со всех ног убегающего от смерти, а также терпкого запаха пота тех, кто обрушивает удар кувалды.

– У этих жалких в своих потугах людишек не было никакого видения, – говорит Крисси. – Давай не будем долго здесь задерживаться. Их недостаточная амбициозность может поблекнуть прямо на глазах.

Я не хочу идти за этот черный занавес в другую часть комнаты, но я должна досмотреть все до конца. Я проверяю телефон: одна черточка, и уже тридцать минут прошло. Я хочу отправить Стеф эсэмэску, сообщить о развитии событий, но она мой туз в рукаве, и я не могу ее спалить.

– Идешь? – спрашивает Крисси из темноты.

Я знаю, что у нее там дальше в этом доме забав: бутылки редкого вина для элитных коллекционеров. Для людей, для которых цена не является целью. Если ты – то, что ты покупаешь, то что говорит о тебе цена в шесть тысяч сто сорок три доллара, которую ты отдала за гарпун, пригвоздивший к стене эллинга беременную танцовщицу из чирлидинговой группы в 1978 году?

Но я не уйду. Я осмотрю все до конца. Я переступаю через порог и вхожу в темноту. Крисси притащила сюда временные стены и построила лабиринт, петляющий по ее сараю. Мы стоим в длинном коридоре, на стене которого видны закрытые двери и темные дверные проемы.

– Ты знаешь, сколько у меня ушло времени, чтобы сделать все как полагается? – спрашивает Крисси. – Шесть лет. Таково расписание художника. Кто тратит шесть лет на то, что не является искусством?

– Тут воняет, – говорю я.

– Это их терпкий запах, – говорит она. – И запах духов, которыми пользуются наши сестры. Ты же знаешь, Линн, я тебе всегда сочувствовала.

– Спасибо?

– Нет, я серьезно, – говорит она. – Я всегда чувствовала, что быть на твоем месте очень нелегко. Я с самого начала знала мое призвание, но тебе, вероятно, было трудно сориентироваться. Тебя бросили в одну кучу с последними девушками, тогда как на твоих руках не было крови, ты так никогда и не прошла инициацию.

– Через какие джунгли твоей чудаковатости мне еще предстоит плестись, Крисси? – спрашиваю я. – Может быть, мы срежем чуток и пойдем напрямик? Это было бы здорово.

– Ты такая глупая, – говорит она. – Ты стоишь на пороге чего-то из ряда вон выходящего, но даже не понимаешь этого.

Она идет впереди, ведет меня в темноту. Что-то задевает мое лицо, что-то легкое, как паутина, и я дергаюсь, пытаюсь убрать это с моих губ. Оказывается, что это грязная вязаная шаль. Напрасно я пошла сюда. Слушая бред Крисси, я предаю всех, кого знаю. Мне ясно, что она слишком долго гнила тут, в лесу, ждала, когда здесь появится кто-нибудь, чтобы она могла выблевать на гостя все свое безумие. Я сильно прикусываю щеку изнутри, боль помогает сосредоточиться. Мне нужно знать о ее электронных письмах.

– Что случилось со всеми нами? – спрашивает Крисси. – Ты никогда не останавливаешься, чтобы подумать об этом?

– Типа почему именно я? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит она, – типа зачем это? Зачем все эти убийства?

Мы проходим все глубже в ее музей, мимо погруженных в темноту стендов, мимо рядов пенополистироловых голов с надетыми на них париками (так мне, по крайней мере, кажется). Потом я понимаю, что это человеческие скальпы. Она останавливается перед темным дверным проемом и ждет меня.

– Убийство – это попытка мужчины украсть у женщины деторождение, – говорит она. – Мы рожаем детей – они их убивают. Мы создаем жизнь, они создают смерть. Так было всегда.

– Какое это имеет отношение к нашим монстрам? – спрашиваю я. Монстры. Иногда это слово застревает у меня в горле, потому что на звук оно слишком крупное, слишком мистическое, слишком драматическое. Но здесь оно звучит уместно.

– Неужели ты не понимаешь? – спрашивает Крисси. – Это же обряд инициации. Акт самосотворения. Потому что монстры – они не убивают людей. Они убивают части себя самих. Они убивают шлюх, умников, наркоманов, всеобщих любимчиков, танцовщиц из чирлидинговых групп. Это все различные проявления их собственных личностей.

– Дани придет в восторг, узнав, что ты считаешь ее друзей проявлениями личности ее братца, – говорю я.

– Не в буквальном же смысле, – говорит Крисси. – Ты, цепляясь за семантику, сопротивляешься тому, что я говорю. Я пытаюсь тебе объяснить, почему они делают то, что делают.

– Потому что они социопаты, – говорю я.

– Этот мир так мал, – говорит она. – Тебе кажется, что ты возвышаешься над ними, когда ставишь им диагноз, когда раскладываешь их в определенном порядке в маленький ящичек? Знаешь, он больше этого. Если бы это была проблема чисто психологического свойства, то мы могли бы найти лекарство. Но это метафизическая проблема.

– Это проблема криминальной юстиции, – говорю я.

– Эти стороны их личностей проблематичны, потому что слабы, – говорит она, игнорируя меня. – Монстр хочет быть крутым, он хочет быть опасным, он хочет быть жестоким, а потому он убивает в себе мягкие стороны. Но путешествие неизменно заканчивается в одной точке, в которой не остается никого, кроме монстра и последней девушки. Не имеет значения, в какой степени он уничтожит эти иные стороны своей личности, сущностную женскую сторону себя самого он не может уничтожить. Даже уничтожение бессильно против творения. Этот первобытный женский импульс, этот репродуктивный позыв не может быть уничтожен. Когда ты выпариваешь все смыслы, когда ты сводишь все к минимуму, именно этот позыв и остается. Творение и уничтожение, мужское и женское, жизнь и смерть, рождение и убийство.

Она ведет меня в комнату. Там темно – хоть глаз выколи.

Крисси подается направо и щелкает выключателем, загораются десятки слабых музейных ламп, и мы оказываемся в лагере «Красное озеро» приблизительно 1978 года. Заляпанный свитшот преподавателя приколочен к стене надо мной наподобие распятия, по стене под потолком развешаны лагерные вымпелы. Окоренные поленья, разрубленные пополам, висят на ремнях, на их белесых телах выжжены пумы – символ лагеря «Красное озеро». Летающие тарелки лагеря «Красное озеро» выставлены, как коллекционная продукция Монетного двора Франклина[60], рядом с футбольными мечами и веслом каное, подписанными всеми девушками из Двадцать первого коттеджа.

– Тот тип, что верховодил в магазине лагеря, продавал излишки на «Ибэй», и я позволила себе лишнее, – говорит Крисси.

Я вижу девять фотографий в рамочках в ряд над свитшотом – на всех улыбающиеся подростки. Я узнаю Валери Бейтс, лучшую подругу Адриенн, которая много рассказывала про Валери, когда читала свои лекции. Потом я замечаю более мрачные сувениры, разбросанные там и здесь между летними безделушками. Лук и стрелы, оголовье стрелы, помятой и согнутой. Ружье для подводной охоты с потрескавшейся резиновой лентой. Мачете.

В комнате немного пахнет сосной. Крисси, вероятно, пользуется здесь каким-то освежителем воздуха со специфическим запахом.

– Лагерь «Красное озеро», – говорит она. – Ты знала, что его построили на месте обитания племени моно? Моно верили в Нинитикати, бродячий скелет, который сожрал собственное мясо, но постоянно испытывал чувство голода. Этот скелет преследовал женщин и поедал их вместе с их детьми. Начав свою охоту, Нинитикати никогда ее не прекращал, и моно решили его убить. Но он был бессмертен. Что бы они ни предпринимали, Нинитикати всегда удавалось восстановить себя. Есть такая теория, живущая в этих лесах, – теория, будто тут обитает призрак, ищущий сосуд. У Брюса Волкера не было отмечено никаких психических заболеваний до того, как случилось то, что случилось. Знавшие его люди говорят, что он даже вида крови не выносил.

– Ты напускаешь мистического туману, говоря о человеческих жизнях, – замечаю я. – Они не абстрактные идеи, они были людьми.

– Но кого это трогает? – спрашивает Крисси. – Кого трогает, что они умерли? Девять молоденьких девушек и Брюс Волкер умерли в лагере «Красное озеро» – и что? Сложи число всех наших друзей и членов семьи, которые умерли, и ты получишь менее пятидесяти человек. Каждый год умирает пятьдесят миллионов. Так с какой стати людей должны волновать мы? Что такого случилось, что сделало нас такими уж знаменитостями? Как мы превратились в идею, на которой люди зациклились? Тут, на этой дороге, живет некто Симмонс Уайт. Так вот он понял, что если у него не будет руки, то он будет получать пенсию по инвалидности, и он одолжил у соседа бензопилу и попытался отпилить себе руку. Когда дочка попыталась его остановить, он искромсал ее в куски и то же самое решил проделать со своей женой. Знаешь, за сколько я смогла купить эту пилу? Долларов за восемьдесят. А кувалду, которая принадлежала семье Хансена? Того, который убил бойфренда Мэрилин? Ее продали пять лет назад за четырнадцать тысяч. А в чем разница?

– Крисси, я устаю от этого, – говорю я.

– Нет, – возражает она. – Ты должна понять. Наши смерти значат больше. Они крупнее. Они символичнее. Они имеют резонанс. Ты никогда не спрашивала себя почему?

Она выскальзывает за дверь и ведет меня по сумеречному коридору. Пустые дверные проемы зарятся на нас своей чернотой, а коридор поворачивает в углах дома. Сверху доносится пощелкивание остывающего металла – это дневное тепло выходит из крыши листовой жести.

Я следом за Крисси вхожу в еще один темный альков, слышу щелчок выключателя, и передо мной материализуется женщина – она плавает в воздухе. Мои внутренности сжимаются на шесть дюймов в сторону позвоночника, и я почти готова последовать за ними, когда вижу громадное, мешковатое белое платье, висящее в воздухе.

– Это платье принадлежало Мэрилин, – говорит Крисси. – Это платье было на ней на балу дебютанток в семьдесят восьмом году.

Платье подвешено на нескольких десятках отрезков рыболовных лесок, которые придают ему форму и объем. Впечатление такое, будто внутри находится невидимая Мэрилин.

– Он лежало в летнем доме ее родителей на Мексиканском заливе, – говорит Крисси. – Я его увидела по телевизору и не могла не купить. Я заплатила их экономке почти восемьсот долларов за это платье. Иногда я захожу сюда и общаюсь с ней.

На стенах тут самые разные экспонаты – корсажи, бокалы для шампанского с шелушащимися следами помады на кромках. Я вижу фотографию в рамочке всех дебютантов того года, в середине Мэрилин, она вся светится, изо всех сил старается выглядеть так, будто она не видела двумя месяцами ранее смерть своих друзей. А над всем этим, высоко на стене, на почетном месте висит покрытая грязью кувалда.

– Это… – начинаю я.

– Из этой комнаты я ничего не собираюсь продавать, – говорит Крисси, обрывая меня на полуслове. – Так что я не хочу останавливаться на том, как все эти вещи оказались здесь.

– Ты и в самом деле ку-ку, – говорю я.

– Крисси Ку-ку, – говорит она. – Так меня называли в школе. Но то было до встречи выпускников. После той встречи я стала героиней, выжившей, жертвой. После встречи я была всем, что им требовалось от меня, и всем, что их пугало во мне, и все это в одном.

– Крисси, – говорю я. – Я хочу посмотреть эти письма.

– Всему свое время, – говорит она. – Но, Линнетт, что происходит, когда остаются только последняя девушка и монстр? Она усмиряет его, как девственница – единорога. Единорог дик и свиреп, но, увидев девственницу, он кладет голову ей на колени и успокаивается. Последняя девушка и монстр – два лика одного человека. Подумай об этом. Один быстро бежит и кричит, он изобретательный и сражается за своих друзей. Другой – медлительный, неумолимый, безмолвный, он убивает, и он один.

– А потом – в задницу его, – говорю я. – Он отправляется в тюрьму. Или его убивают. Так что женщины побеждают. Потрясающе.

– Нет, – говорит она. – Такого никогда не происходит. Разве ты не знаешь собственную историю? Он возвращается. И в конце концов она его убивает. И в этот момент его жизненный цикл завершен. Она освобождает его и этим своим действием освобождает себя. Она инь к его ян. Неужели ты не понимаешь?

Она выключает свет, и я следом за ней спешу вернуться в коридор, потому что не хочу оставаться с этим летучим белым платьем. Мы уходим еще глубже в темный лабиринт, она включает в фонарик, чтобы мы не врезались в стену.

– А это я хочу показать тебе очень быстро, – говорит она. – Я думаю, тебе трудно будет оставаться внутри долгое время, но эта вещь такая поразительная.

Она распахивает дверь из сетки-рабицы и включает свет. Мы вдвоем стоим на пороге, и я вижу ужас перед собой. Мне хочется кричать.

– Это комната Хизер, – говорит она, сияя. – Я пригласила Короля Мечты, и он все сам сделал. Мне пришлось распродать все мои сувениры, чтобы оплатить его услуги, но я думаю, оно того стоило.

Мой мозг не может объять то, что я вижу.

– Как… – начинаю я.

– Король Мечты проходит куда хочет, – говорит она. – В конечном счете они поймут, что человек, который отбывает по приговору свой срок в тюрьме, не имел никакого отношения к тому, что случилось на самом деле. Но он слуга Короля, и он никогда не скажет. Король Мечты очень осторожен в том, как он кормится сегодня. Это поразительно, правда?

Мой разум пытается разобрать на части ревущее безумие в этой комнате, и если бы Хизер была сейчас здесь, я бы простила ее за предательство по отношению ко мне. Я бы простила ее за предательство по отношению ко всем. На самом деле все гораздо хуже, чем она когда-либо говорила.

– Ты не особо погружайся в это, – говорит мне Крисси. – У нас впереди еще много интересного.

Она выключает свет и закрывает вход, и я спешу прочь из этой комнаты.

– Будь сильной, Линн, – говорит она.

Она подхватывает меня под локоток и ведет за угол по коридору в другую комнату, резкий флуоресцирующий свет бьет мне в глаза.

– Это твоя комната, – с энтузиазмом говорит она. – Я все время думаю о тебе.

Комната абсолютно пуста, одни лишь модульные стены и черный занавес на двери. Пол – голый бетон, в центре потолка флуоресцентный светильник, чуть мигающий, отчего у меня начинают болеть глаза.

– Ты еще не начала свое путешествие, – говорит она. – Но потенциал у тебя огромный. Я с радостью предвкушаю, как мы будем вместе наполнять эту комнату.

Она выключает свет и ведет меня в другую комнату. Когда в следующей комнате загорается свет, я вижу, что стены здесь находятся очень далеко от меня, а я оказалась в окружении людей. Я оглядываю их, и они поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, потом подаются назад и поднимают свои пистолеты калибра 22.

– Это особая комната Джулии, – говорит Крисси. – Здесь все устроено с помощью зеркал.

Я смиряю дыхание и оглядываю стены. На стенах зеркала, рамы которых завернуты в алюминиевую фольгу или покрашены серебрянкой, а потому практически незаметны. Вдоль одной из стен на уровне поясницы тянется полка, а на ней стоят головы Призрака, две из них зевают друг другу.

– Тот, что постарше, на самом деле копия, – говорит Крисси. – Второй обошелся мне в кругленькую сумму. Оригинал находится у одного из парней, которые придумали «Фейсбук».

– И сколько ты потратила на все это, Крисси?

Я вижу рентгеновские снимки позвоночника Джулии на лайтбоксе[61], фотокопии отчетов ее психотерапевта, стенд, в котором выставлены три грязных и ржавых ножа. Мои отражения и я смотрим на это с печалью и удивлением.

– Оно того стоило, – говорит она.

– Ой ли? – спрашиваю я. – Я что говорю – я знаю о твоих мистических тараканах, но в чем смысл?

– Идем, – говорит она. – Я покажу тебе электронные письма.

Она выводит меня в коридор, потом в еще один – тускло освещенный.

– Я так горжусь тобой, – говорит она через плечо. – Понимаешь, Дани – всеобщая любимица, Хизер – наркоманка, Джулия – умница, Мэрилин – шлюха (извини, но она два раза была замужем), Адриенн была танцовщицей чирлидинга, потому что всегда болела за вас. Он приходит за всеми по очереди, и ты в его списке последняя. Ты станешь последней из последних девушек.

– А ты? – спрашиваю я.

– Я – скромная прислужница, которая показывает вам путь. – Она улыбается.

Мы оказываемся в просторном кабинете, примыкающем к дальней стене сарая. На компьютерном столике горит настольная лампа рядом с «айМаком», вокруг которого куча упаковочных отходов. Крисси наклоняется и включает компьютер.

– Неужели ты не понимаешь, какому средству служат монстры? – спрашивает она. – Монстры всегда охраняют сокровище, но не обязательно в буквальном смысле. Сокровище может быть знанием, трансцендентностью. В центре лабиринта Минотавра лежит нечто драгоценное: чудовищное знание. У каждого из нас есть монстр, с которым мы должны сразиться, монстр, назначение которого – испытание наших личных слабостей. И в конечном счете монстры приносят нам смерть. Смерть не в буквальном смысле, но смерть как завершение этого этапа и начало нового. Смерть как предзнаменование преображения, то, что предшествует новой жизни. Нет, черт побери. Я не хочу делать апгрейд до версии OS 10.6[62].

Она нажимает клавиши.

– Боязнь смерти – это всего лишь сопротивление переменам, – говорит Крисси. – Вот тебе, пожалуйста.

Экран заполняется окнами. Она садится в свое эргономичное кресло и начинает прокручивать письма.

– Когда я поняла, что происходит, я собрала их все в отдельную папку, – говорит она, продолжая поиск. – Вот.

Эти письма пришли от orchomenus@hotmail.com. Я не знала никого, кто до сих пор пользовался бы почтовым адресом hotmail[63].



ПРИВЕТ,

Я КОЛЛЕКЦИОНЕР НЕОБЫЧНЫХ ПРЕДМЕТОВ И НЕОБЫЧНЫХ ЛИЧНОСТЕЙ. Я ХОЧУ ПРИОБРЕСТИ НЕБОЛЬШОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА – ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНО НА РОЖДЕСТВЕНСКУЮ ТЕМУ – ОТ БИЛЛИ УОЛКЕРА ИЗ «БЕЗМОЛВНЫХ НОЧНЫХ УБИЙСТВ». КАК, ПО ВАШЕМУ МНЕНИЮ, ВОЗМОЖНО ЛИ ЭТО, И НЕ МОГЛИ БЫ ВЫ НАЗВАТЬ МНЕ ЦЕНУ? А ЕЩЕ Я БЫ ПОПРОСИЛ ВАС ПОКАЗАТЬ НИЖЕСЛЕДУЮЩЕЕ ПИСЬМО В ПОЛНОМ ВИДЕ БИЛЛИ



ДОРОГОЙ БИЛЛИ,

Я ПОЧИТАТЕЛЬ ВАШЕГО ТВОРЧЕСТВА И СЧИТАЮ ПРЕДЪЯВЛЕННЫЕ ВАМ ОБВИНЕНИЯ В ИЗВЕСТНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ СФАЛЬСИФИЦИРОВАННЫМИ. Я СЧИТАЮ ВАШЕГО БРАТА ВЫДАЮЩИМСЯ ГЕРОЕМ И ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО. Я ХОТЕЛ БЫ ПРИОБРЕСТИ КАКОЕ-НИБУДЬ ИЗ ВАШИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РАЗМЕРОМ ПОКРУПНЕЕ. КАКУЮ-НИБУДЬ СЦЕНУ С СЕВЕРНОГО ПОЛЮСА В ЦВЕТЕ И НА БУМАГЕ САМОГО БОЛЬШОГО ФОРМАТА, КАКОЙ У ВАС ЕСТЬ. МНЕ НРАВЯТСЯ СЦЕНАРИИ ПРО ЭЛЬФОВ И САНТУ, И ВАШИ ИДЕИ БУДУТ ОЦЕНЕНЫ ПО ДОСТОИНСТВУ.



80–438–18121–24163–2228–13215–15247–6247–1463–1.

ВАШ ЯРЫЙ ПОКЛОННИК



– И ты переправила это письмо?

– Конечно, – говорит она. – У меня свидания с Билли каждые три месяца, и у меня всегда заказы для него, полезная информация для его адвокатов. Я люблю приносить ему книги. Если бы ты с ним познакомилась, он бы тебе понравился.

Гвоздь давит мне в лоб, в самую середину, между глаз. Не думала, что будет так трудно.

– По-моему это прекрасно, – говорю я.

Она открывает архивный шкаф, достает оттуда толстенную папку.

– И я распечатала это письмо и передала ему, – говорит она. – А две недели спустя он позвонил и попросил меня точно записать то, что он скажет. И вот оно.



ЗАКАЗ ПРИНЯТ. $325 ПОДЛЕЖИТ ПЕРЕВОДУ В ТЮРЕМНУЮ ЛАВКУ 13-Ю ПЕРЕВОДАМИ ПО $25.



ЭЛЬФЫ САНТЫ СКАЧУТ НА ОЛЕНЕ МИМО ПРОРУБИ.

МИССИС КЛАУС СМОТРИТ. БОЛЬШИЕ ГРУДИ.



134–29 35–3 190–3 190–9 254–2 36–22.



– Он попросил меня три раза повторить ему продиктованные им цифры, – говорит она. – И это было только началом.

Она вытаскивает из папки другие бумаги, распечатки электронных писем, записи, которые она делала под диктовку по телефону или во время свиданий, и каждая заканчивалась цепочкой цифр. Иногда цифры повторялись, иногда нет, но какая-то закономерность явно существовала.

– И сколько произведений он приобрел у Билли? – спрашиваю я. Мне больно говорить о Билли так, будто он обычный художник, выставляет свои работы в галереях и ведет переговоры с покупателями.

– Шесть за более чем восемь месяцев, – говорит она. – Хотя больше ни одной за триста двадцать пять долларов. Это плохо. Я думаю, лучшие работы Билли – те, которые крупные.

– И сколько всего писем? – спрашиваю я, тыча пальцем в пухлую папку.

– Почти сто, – говорит она.

– Эти письма – код.

– Конечно, – говорит она.

Я кладу бумаги. Этот сарай кажется мне очень большим и очень темным, а мы с Крисси такие маленькие, жмемся друг к другу в этом крохотном пятне света.

– Ты уже все расшифровала, да, – говорю я.

Это не вопрос.

– Ко второму заказу я уже все знала. – Она улыбается. – Это книжный код, каким пользуются в «Красном драконе» – помнишь, первая книга о Ганнибале Лектере[64]? Буквы отсылают к странице и номеру строки. Нужно брать первую букву или слово в каждой строке.

– А что за книга? – спрашиваю я. – Это должна быть какая-то книга, которая, как известно Орхомену[65], есть у Билли в камере.

– «Дневник Анны Франк», – говорит она. – В каждой тюрьме есть экземпляр этой книги.

Я представила себе двух этих извращенцев, как они листают свои потрепанные библиотечные экземпляры «Дневника», пролистывают «Несмотря ни на что, я верю, что в глубине души люди на самом деле добры», координируют свои садистские наклонности.

– И что в нем говорилось? – спрашиваю я.

– Орхомен сообщал Билли о тех письмах, что ты написала его старшему брату. – Она улыбается. – И Орхомен заплатил ему за то, чтобы Билли сообщил об этих письмах полиции, а еще чтобы солгал и сказал, что схоронил их там, куда спрятал Орхомен. И сделал это, когда Орхомен подаст сигнал. Орхомен знает тебя очень хорошо, настолько хорошо, что даже почерк твой подделал на нескольких добавочных письмах, которые они вбросили, чтобы подкрепить обвинение в твой адрес.

Лифт в моих внутренностях спускается на первый этаж. Мне кажется, мои ноги настолько ослабели, что уже не в состоянии выдерживать вес моего тела, но тут нет стульев, и будь я проклята, если упаду на ее глазах в обморок.

– И кто это? – спрашиваю я.

– Неужели не знаешь? – вопрошает она. – В конечном счете ведь ты не его – не Билли – последняя девушка.

– А чья?

– Ты, вероятно, сама все это уже сообразила, – говорит она. – Может быть, ты и не самая умная из нас, но всегда была самой упрямой. Ты – последняя девушка Орхомена.

Она улыбается мне, вся такая самодовольная и чувствующая себя в полной безопасности, а я вдруг осознаю, что вокруг дома в избытке деревьев и маловато людей.

– Кто он? – спрашиваю я. – Орхомен на хотмейл. Я знаю, что ты знаешь.

– Ты знаешь, что такое Орхомен? – спрашивает она, убирая папку назад в шкаф. – Так назывался город в Древней Греции. Раз в год там проводился праздник Дионисия, на котором жрец с обнаженным мечом бросался за убегающими женщинами. Если ему удавалось поймать какую-нибудь из них, он имел право безнаказанно убить ее. Это все продолжалось гораздо дольше, чем ты думаешь.

– Я могу заставить тебя сказать мне, – говорю я, показывая на свой пистолет.

– Я думала, это очевидно, – говорит она. – Орхомен – это доктор Кэрол Эллиотт.

Я думала, что готова к появлению доказательств, когда они возникнут, но ничто не может подготовить меня к этому предательству. Я одновременно укреплена в своих догадках и уничтожена. Это чудовищное знание сминает меня, медленно и неуклонно, и теперь я не могла бы направить на нее пистолет, даже если бы мне угрожала смертельная опасность. А я думаю, что такая опасность мне угрожает.

– Я давным-давно купила эти письма на аукционе мини-хранилища, – сказала она. – Я приглядывала за этим хранилищем, потому что знала: оно принадлежит главе приемной семьи, где росли Уолкеры[66]. Я сразу же отнесла их общественному защитнику, который вернул мне их спустя шесть месяцев. Сказал, что они нерелевантны, как утверждает «эксперт», который проводил их проверку. Обычное творчество девочки-подростка. Даже упоминать их не имеет смысла. Я держала их у себя, пока со мной не вышел на связь Орхомен с предложением выкупить их у меня. Я попросила почтовый адрес его реального аккаунта. Чего-то, поддающегося верификации. А еще тысячу двести долларов. Люди ценят только то, что стоит им денег. На самом деле это грустно.

Я делаю глубокий вдох, чтобы погасить паническую атаку, которая – я это чувствую – начинает поедать мои легкие, но легкие все же реагируют спазмом, и я икаю. Я опускаюсь на корточки. Сколько наших секретов известно доктору Кэрол? Почему она не убила меня в ее доме? В какую игру она играет с нашими жизнями?

Я слышу, как Крисси роется в своих ящиках, и боль пронзает мою грудь. Кто-нибудь. Пожалуйста, помогите мне. Но мой монстр – доктор Кэрол, помочь мне не может никто.

Кроме Стефани.

Она придет. Она придет со своим перцовым баллончиком, а Кейт будет поджидать ее в лесу. И при нем будет кайло, или дрель, или мясницкий нож, а у нее только мой перцовый баллончик, и она права: это говно не работает.

– Я потом нашла этого «эксперта», чьими услугами пользовался общественный защитник. Им оказалась доктор Кэрол. Она сказала ему, что эти письма в 2004 году не имеют никакой ценности, а потом в 2009-м, она их купила, – говорит Крисси. – За эти пять лет ее взгляд на вещи, видимо, изменился. Ваша маленькая группа поддержки – это просто поле боя, которое она создала для окончательного ряда жертвоприношений, в котором она, последний монстр, и ты, последняя из последних девушек, сольетесь в одно. Я нужна тебе как проводник, который приведет тебя в самое сердце лабиринта Минотавра, потому что сама ты не можешь заглянуть правде в лицо, а потому ты и пришла к Крисси Куку. Неужели ты не знала, что все лучшие оракулы в классических мифах были спятившими?

Она знала об этих письмах. Шесть лет она знала об этих письмах и ни слова не сказала мне. Как долго она планировала это? Она даже написала новые, и я вижу Крисси в ее кабинете, дверь заперта, а Крисси склоняется над бланком «Холли Хобби», фабрикует секс между мной и Рикки Уолкером, и если мне нужно было понять, насколько она нас ненавидит, то теперь я знаю – вот насколько.

Пол опасно наклоняется. Стены вращаются вокруг меня. Из компьютера доносится тихий электронный звон, и на экране появляется всплывающее окно.

– Ой, посмотри, – говорит Крисси. – Кейт прислал. Он нашел что-то в лесу.

Я глупая, я тупая, я недооценила степень психоза доктора Кэрол. Я вижу перед собой ноги Крисси, пытаюсь поднять голову, но все мое тело словно свело.

Что-то кусает меня в правое плечо, и оно онемевает, и мои ноги перестают действовать, и я смотрю в потолок и чувствую давление на моей талии, и поясная сумка отделяется от меня, и я вижу Крисси – она держит мой пистолет в правой руке, а в левой – электрошокер. Мне кажется, правая рука у меня сломана.

– Пойдем в общую комнату, посмотрим, что, по мнению Кейта, нам следует сделать с твоей маленькой подружкой. – Она улыбается. – Иногда его нужно спускать с поводка.

Стефани, прости, пожалуйста.

Ты никогда не была в безопасности со мной.



* Кристин Мерсер, «Монстры, наши творцы: от Всемирного потопа до последних девушек», впервые опубликовано в «Журнале сравнительного фольклора», ноябрь-декабрь 2009



Группа поддержки последней девушки XIX: Месть последней девушки

– Что ты там нашел, Кейт? – спрашивает Крисси, когда мы доходим до общей комнаты. – Что у тебя там?

Кейт распахивает бедром дверь и втаскивает в дом мешок костей. Он держит ее под мышки, а она безвольно висит в его руках. Глаза у него красные и слезятся. Сердце у меня падает, потому что Стеф, вероятно, брызнула ему в лицо струей из баллончика, и струйка оказалась не такой уж безобидной.

– Она мертва, – говорю я.

– Предположения делают из тебя и из меня идиоток, – говорит Крисси, прикасаясь пальцами к моей руке. – Кейт даст нам знать, если решит действовать в этом направлении.

Когда Кейт втаскивает Стефани в комнату, дверь захлопывается, ударив Стефани по ногам и издав скрежещущий звук. С ее ноги спадает один из поддельных, под «Чака Тейлора», кедов. Он то ли бросает, то ли опускает ее на стоящее в углу продавленное кресло, на которое набросана грязная одежда.

– Ты нашел кого-то, проявлявшего излишнее любопытство? – спрашивает Крисси таким тоном, словно разговаривает с собакой.

Он походя бросает баллончик «Мейс» на верхний из стопки пакетов от «Макдоналдса» на кофейном столике.

– Девица, – бормочет Кейт.

Мне кажется, у него эрекция. Он прижимает ладонь к паху своих джинсов.

– Стефани, – говорю я, направляясь к ней.

У нее бледное лицо, а из черной вмятины на ее лбу капает кровь. К ее худи прилипли листья. Ее глаза открыты, но я сомневаюсь, что она меня видит.

– Нет, – говорит Крисси, хватая меня за пояс и оттаскивая назад. – Атаковать Кейта – плохая идея.

Она смотрит на меня свинцовым взглядом, пока я не киваю, и тогда мы обе переводим глаза на Кейта. Он сидит на корточках, уперев локти в колени, руками он держит ноги Стефани и похож на гигантскую белку, заглядывающую в лицо девушки.

– Что мы с ней сделаем, Кейт? – спрашивает Крисси голосом воспитательницы детского сада.

– Это Стефани, – говорю я. Повторение имени потенциальной жертвы способствует появлению эмпатии. Я не думаю, что это оказывает какое-то воздействие на Кейта, но даже если он задумается всего на секунду, это может сыграть решающую роль. – Она с Красного озера.

– Мы знаем, кто она, – говорит Крисси.

Крисси смотрит на Кейта, а Кейт смотрит на Стефани, а глаза Стефани обшаривают комнату, пока не останавливаются на мне.

– Линнетт? – говорит она заплетающимся языком. – Я пришла.

Мне необходимо, чтобы она думала, будто я смогу ее защитить. До самого конца. Даже если защитить ее я не смогу. Она не умрет в страхе.

– Нам пора, – говорю я Крисси, вспоминая ее слова, сказанные в музее: «Иногда его нужно спускать с поводка». – Нам пора, и я обещаю больше тебя не беспокоить.

– Ты такая умненькая, – говорит Крисси, хихикая.

Кейт опускает голову и практически корчится от удовольствия. Комната словно наэлектризована, и в любую секунду кто-нибудь может сделать следующий шаг, и тогда никто из нас не сможет вернуться назад.

– Я хочу уйти сейчас, – говорит Стеф. – Хорошо? Мы уже можем идти, пожалуйста?

У Джиллиан в канун Рождества голос вот так же перехватывало. Я услышала это, когда она вошла в общую комнату, не понимая, что происходит, даже когда Рикки Уолкер развернулся и увидел ее.

– Линнетт, – сказала она, когда он начал двигаться к ней. – Я теперь хочу пойти лечь. Я никому не скажу, что видела Санту. Скажи ему, что я буду молчать. Пожалуйста, Линнетт?

А я висела там, притворяясь мертвой, потому что ужасно боялась, что, когда все жертвы кончатся, Рикки внимательнее посмотрит на меня, а я не хотела умирать.

– Линнетт? – сказала Джиллиан, перед тем как он схватил ее и она начала кричать, а теперь так же говорит и Стефани, и мы находимся в захламленной общей комнате Крисси, и мне необходимо выбраться отсюда.

Кейт во все глаза уставился на Крисси.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Хочу, – требует Кейт.

И Крисси смотрит на меня, потом на Стефани, потом снова на меня, делая в уме какие-то сложные арифметические подсчеты, складывая все за и против, наконец, она улыбается. Такого рода улыбку Крисси я уже начинаю соотносить с дурными событиями.

– Художнику необходимо практиковаться, иначе его инструменты утратят навыки, – говорит она. – Я не хочу, чтобы Кейт притупился.

– У меня болит голова, – говорит Стефани.

– Ты не понимаешь, – говорю я, и вдохновение придает мне мужества. – Она последняя девушка. Кейт ничего не может ей сделать, он должен спасти себя для тебя. У нее есть ее собственный монстр.

Крисси покачивает головой и улыбается.

– Это не религия, – говорит она. – Кейт не отправится в ад, если сойдет со своей диеты. – Она поворачивается к Кейту, привлекает его внимание. – Ты должен сделать ее последней, любовник.

Кейт кивает и поднимает два пальца.

– Два дня, – говорит он.

– Хорошо, что все соседи съехали, – говорит Крисси. – Похоже, она тот еще крикун.

– Ты не можешь это сделать, – говорю я. – Она – последняя девушка.

– Тебе пора уходить, Линнетт, – говорит Крисси. – Когда Кейт начнет, ему трудно остановиться. Мне опасность не грозит, но ты должна исполнить свое предназначение.

Я выкладываю все свои козыри, но они ничего не меняют.

– Пора уходить вместе с ней, – говорю я. – Она должна уйти со мной. Я тебе клянусь, Крисси, ты должна отпустить ее со мной. Она – последняя девушка.

Кейт встает и начинает искать что-то в кучах мусора на полу, потом ложится животом на ковер, его ягодицы повисают в воздухе, он лезет под кушетку.

Крисси подходит к Стефани и садится ей на колени, начинает играть с ее челкой. Стеф уводит голову в сторону, и Крисси хватает ее пальцами за подбородок и удерживает ее голову в неподвижном состоянии.

– Она никакая не последняя девушка, – говорит Крисси. – Она маленький монстр. Кейт любит работать с таким материалом.

Кейт вылезает из-под кушетки, у него в руке помятая и грязная алюминиевая бейсбольная бита.

– Линнетт? – говорит Стефани. Она видит биту, видит, как я понемногу передвигаюсь к двери, ее глаза широко раскрыты и влажны – я вижу их над плечом Крисси.

– «Нежный мясник, показавший мне, что ценность плоти – в любви», – цитирует Крисси, держа подбородок Стефани и глядя в ее глаза. – «Сдери шкурку с кролика, – приказывает он. – И с меня слетают все одежды»[67].

Кейт делает пробный замах бейсбольной битой. Она звучно – ш-ш-ш-ш-ш – рассекает воздух.

Крисси поворачивается и смотрит на меня, подняв брови.

– Тебе нужно бежать поскорее, – говорит она.

Кейт еще раз замахивается битой и теперь оставляет вмятину на стене.

Я преодолеваю расстояние до двери в два широких шага и краем глаза вижу, что Кейт заметил мое движение и сделал шаг в мою сторону, но я вылетаю через противомоскитную дверь, даже не открывая ее, и слышу, как раскалывается пластмассовая панель в центре и ее задняя часть ударяется о стену их дома-развалюхи. Этот звук почти заглушает крики Стефани.

– Линни! – снова и снова визжит она.

Даже здесь я все еще слышу смех Крисси.

Я в один миг слетаю со ступенек, моя нога подворачивается на гравийной дорожке, но я падаю на руки, быстро поднимаюсь и бегу со всех ног, увеличивая расстояние между мной и криками Стефани. У меня есть всего несколько секунд.

Я пыталась уложить Кейта час назад, но с таким же успехом я могла пытаться свалить дерево. Я бегу по темной подъездной дорожке, по обеим сторонам которой тени, гравий хрустит под ногами, я задыхаюсь и заставляю себя бежать быстрее. Мне нужно быть быстрее.

Ты должна защитить свою сестру.

Я добегаю до «шеви», бросаюсь внутрь, поворачиваю ключ, ревет двигатель, я выворачиваю баранку влево и несусь по грунтовке к дому Крисси. Я давлю на газ, скорость двадцать пять, тридцать, тридцать пять. Покрышки чуть не теряют сцепление с землей. Я попадаю в колдобины и выбоины, машину так подбрасывает, что я ударяюсь головой в потолок. Колеса соскальзывают с дороги, но жестко возвращаются снова и снова. Если я потеряю управление, то врежусь в дерево и умру. Сорок миль, сорок пять. Я включаю фары, и прямо передо мной появляется белый дом Крисси. Дом сделан из листового металла и винилового сайдинга, в шестидесятые, когда ее родители купили его, он стоил двадцать четыре тысячи долларов и был крепок, как влажная картонная коробка.

Я оставила без помощи Джулию. Я оставила Файна. Стеф я ни за что не оставлю. Мир подпрыгивает как сумасшедший в моем лобовом стекле. Скорость пятьдесят, пятьдесят пять. Звук покрышек стихает, когда я съезжаю с гравийной отсыпки.

У меня скорость шестьдесят миль в час, когда я врезаюсь в фасад дома Крисси.

Стена встречает мои фары, потом лобовое стекло, потом она взрывается, и дом падает на машину, и мир словно разрывается пополам. Воздушные подушки ударяют мне в лицо, мои пазухи заполняются белым порошком, и у меня такое ощущение, будто кто-то только что сломал мне нос.

У меня уходит целая минута, чтобы осознать, что машина больше не движется, хотя двигатель ревет, поскольку я давлю на педаль газа. Меня засыпало строительным мусором. Я включаю заднюю передачу, и покрышки проворачиваются, потом находят сцепление, потом гипсокартонная плита сползает с крыши машины по лобовому стеклу, падает с капота по мере того, как «Люмина» выбирается из-под дома. Из-под капота доносятся нехорошие хриплые звуки, одна из фар погасла. Я вижу ущерб, который претерпел дом. Вся его боковина обвалилась, треснувшие плиты гипрока завалили рану входа. На моих глазах крыша медленно проседает, потолок кухни обрушивается, что сопровождается взрывом белой пыли.

Я выхожу из машины, оставив движок включенным, но он тут же глохнет. Меня потрясает тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков. Я пробираюсь по мусору, выблеванному домом на землю. Я метила машиной во входную дверь, в сторону от того места, где сидела Стефани, но, когда машина врезалась в дом, я ее почти не контролировала. Я хватаюсь за кромку дыры, пробитой машиной, и втаскиваю себя внутрь. Под моими ногами шевелятся крупные обломки гипрока. В воздухе висит густая взвесь белой пыли. Волна разрушения прошла по противоположной стене, но слева от меня комната осталась, как мне кажется, нетронутой. Стефани сидит на стуле без движения, в шоке, руками она обхватила голову, колени подтянуты к груди. Машина подбросила телевизор, и он ударил Крисси прямо в грудь, отбросил ее на лист гипрока, который она пробила спиной. Из дыры в панели торчат ее ноги в джинсах. Я нигде не вижу Кейта.