Я недовольно смотрю на Мэрилин. Наконец она кивает мне.

Мы строем выкатываемся из палаты, я толкаю кресло, Мэрилин идет впереди, Хизер – в нескольких шагах за мной. Я оставляю Файна и Джулию в прошлом. Толпа докторов, сестер и санитаров собралась у сестринского поста. Они становятся у нас на пути.

– Прошу нас извинить, – говорит Мэрилин, когда мы приближаемся. – Мне очень жаль, но мы торопимся.

Они сначала освобождают нам дорогу, потом группируются заново, и я слышу хор голосов: «Кто вы? Куда вы ее везете?» И тут Хизер исполняет свою обязанность.

– Не мешать! – кричит она. – Не мешать!

Я слышу, как пощелкивает лезвие канцелярского ножа, извлекаемое из пластиковой ручки, и мне не нужно поворачиваться – я знаю, она бешено размахивает рукой, отпугивая эту толпу. Катимся мы быстро, Мэрилин задает высокий темп, проходит мимо дверей, за которыми плачут люди с опухшими глазами – члены семей переживают свои частные драмы.

– Прошу прощения, – щебечет Мэрилин, проходя мимо сестер. – Извините. Очень жаль. Если не возражаете. Спасибо.

Лифт уже перед нами, мы почти пришли, и тут я вижу двух отморозков из охраны, они идут по коридору навстречу нам. У них громадные животы, зеленые бейсболки, зеленые ветровки, и, судя по их виду, они не на нашей стороне. И, наверное, они еще никогда в жизни не ходили так быстро.

Один из них останавливается, блокируя коридор. Он поднимает руку с беспечной самоуверенностью, словно мы остановимся при виде людей в форменной одежде с надписью «Охрана».

– Девушки, – говорит он, – танцы закончились.

Мэрилин первая подходит к нему, и сердце мое радуется, когда я вижу, что она нажимает кнопку вызова, ее голос полон теплого техасского меда.

– Сэр, – говорит она, – мы ее добрые друзья, и мы везем ее домой, чтобы она могла взять кое-что. Мы вскоре вернемся. Нам в администрации сказали, что нет проблем, и я очень надеюсь, что мы ничего не нарушили.

– Это хоспис, – говорит охранный отморозок поменьше. – Люди отсюда не ездят домой.

– Ей только нужно взять кое-что, – говорит Мэрилин.

– Меня это не интересует. – Тот, кто с поднятой рукой, выходит вперед и закрывает своим телом кнопки вызова, так что Мэрилин больше не может их нажимать. Два отморозка блокируют ее своими большими животами. – Вы должны позволить докторам отвезти пациентку назад.

– Откуда вы ее знаете? – спрашивает второй отморозок.

– Мы все из одного книжного клуба, – говорит Мэрилин, обаятельно улыбаясь.

Раздается звонок лифта, дверь открывается, в кабинке девочка-подросток в очках в черной оправе стоит, прижавшись спиной к стене, в руках у нее пачка сигарет и зажигалка, Мэрилин встает между охранником и креслом, к ней присоединяется Хизер, становится к ней плечом к плечу.

– В чем проблема? – спрашивает Хизер. – Она хочет домой. Это что – тюрьма на хер?

Я заталкиваю кресло-каталку в кабину лифта следом за ними.

– Мисс, – кричит один из отморозков, взбесившийся по-настоящему, видя, что я сажусь в лифт. – Это запрещено, мисс!

Я встаю рядом с девочкой, Мишель сидит в кресле лицом к задней стенке кабинки.

– Мэрилин? – говорю я. – Мы сели.

Она вошла в кабину вместе с Хизер, которая тут же нажала две кнопки – «Закрыть двери» и «2». Один из охранников совершил ошибку – схватил Мэрилин за руку, дверь начинает закрываться, но упирается в его мясистый бицепс.

– Девушки, я не могу вам позволить сделать это, – говорит он.

Мэрилин залезает в свою сумочку и вытаскивает оттуда небольшой черный цилиндр, подносит его к паху охранника. Раздается треск, и человек выпрыгивает из лифта так, словно его лягнул мул. Человек садится на пол и начинает плакать.

– Мне очень жаль, – говорит Мэрилин. – Всей душой вам сочувствую.

Двери закрываются, и спустя секунду, во время которой внутренности готовы вывернуться наизнанку, кабина начинает спускаться. Еще секунду в кабине стоит тишина, потом раздается недоверчивый голос девочки-подростка:

– Вы его шибанули по яйцам.

– Это ты точно сказала, – говорит Хизер.

– Я хочу, чтобы ты знала: я крайне, крайне недовольна тем положением, в которое ты меня поставила, – говорит мне Мэрилин.

В кабинке лифта раздается звоночек, и мы выходим на втором. Мы выходим, и Мэрилин, улыбаясь девочке, говорит:

– Приятного тебе дня.

Мы толкаем двойные стеклянные двери и входим на прохладную, темную парковку. Я прислушиваюсь: не раздастся ли отзвук приближающихся полицейских машин – скрежет покрышек на крутых поворотах, громкие голоса по рации, разыскивающие четырех женщин, одна из которых в кресле-каталке, – но на парковке стоит тишина. Я толкаю кресло по цементному полу в масляных пятнах к внедорожнику Мэрилин.

– Дайте-ка я сдам его назад, – говорит она.

– Ты только смотри нас не придави на хер, – говорит Хизер.

– Радость моя, – говорит Мэрилин. – Если бы я знала, как это сделать, то сделала бы уже лет сто назад.

Она садится на водительское сиденье, захлопывает дверь, вспыхивают красным ее задние габаритные огни, потом загорается белый, и она, сдав назад, останавливается рядом с нами. Я поднимаю Мишель и сажаю на заднее сиденье.

– Столько… хлопот… – говорит она сквозь затрудненное дыхание, пока я пристегиваю ее ремнем безопасности. Ремень чуть ли не ровно притянут к спинке сиденья – от Мишель мало что осталось.

– Все в порядке, дорогая, – говорит Мэрилин, поворачиваясь всем телом к заднему сиденью. – Ты только не волнуйся, мы тебя мигом доставим на ранчо.

– Я на месте стрелка! – кричит Хизер и садится на пассажирское сиденье спереди. – Что? Я не буду сидеть рядом с мертвой женщиной. Ничего личного, Мишель.

Мишель пытается смочить губы и сказать что-то, но она слишком слаба, а язык у нее слишком сухой. Я сажусь рядом с Мишель, и мы трогаемся. Шлагбаума на выезде нет, вероятно, потому что было бы дурным вкусом привозить сюда людей умирать, а потом брать у семьи деньги на выезде.

Полицейские машины не поджидают нас здесь, даже дежурный охранник не записывает наши номера.

Кресло-каталка ездит и стукается о стенки сзади, мы переползаем через лежачего полицейского на выходе, сворачиваем на улицу и мчимся к шоссе. И тут нас осеняет, что мы понятия не имеем, где находится ранчо Мишель.

– Джулия там была, – говорю я.

– Ну, Джулии в настоящий момент нет с нами, – говорит Мэрилин. – Хизер?

– Разве ты на каждое Рождество не шлешь ей этих сраных поздравлений? – спрашивает Хизер.

– Я их отправляю на ее почтовый ящик, – отвечает Мэрилин.

– Мишель? – спрашиваю я. – Мишель?

Она сидит, повернув лицо к окну, глаза у нее закрыты, она купается в солнечных лучах.

– Мишель, ты должна нам сказать адрес твоего ранчо, – говорю я.

Она кивает, не открывая глаз, потом говорит что-то. Я подаюсь к ней.

– Десятая, – шепчет она. – Десятая… Десятая…

– Езжай по Десятой, – говорю я Мэрилин.

Мы проезжаем через центр Лос-Анджелеса, все в основном помалкивают. Мэрилин включает радио – слушаем легкий джаз. Я прислушиваюсь к вою сирен. Я знаю: хорошо это не кончится. Я уже чувствую, как все распадается у меня в руках. Рядом со мной Мишель бормочет что-то себе под нос.

– Дорогая, куда нам ехать, когда мы выедем на Десятую? – спрашивает Мэрилин, стреляя глазами в зеркало заднего вида. – Потом выезжать на Сто первую? Спроси у нее – выезжать на Сто первую?

– Мишель, – говорю я, – нам ехать по Сто первой? У тебя есть почтовый адрес, который я могла бы ввести в навигатор?

– Кто-нибудь взял ее сумочку? – спрашивает Мэрилин.

– Десятая, – говорит Мэрилин. Потом добавляет еще что-то, и я подаюсь к ней поближе. – Столько… хлопот… – шепчет она. Судя по ее виду, она готова заплакать.

– Ерунда, – говорю я. – Правда, и думать об этом не стоит.

Я не знаю, слышит ли она меня, а потом похлопываю ее по ладони. Ладонь сухая.

– У нее не было сумочки, – говорит Хизер.

– Я начинаю видеть некоторые недостатки в этом плане, – говорит Мэрилин, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– На какой нам съезд, Мишель? – снова спрашиваю я ее.

– Цветы Дани… – говорит она.

– Верно, – говорю я. – Мы едем посмотреть цветы Дани. – Но нам нужно знать, как туда добраться. – Мы сейчас на Десятой, какой нам нужен съезд?

– И я… – Она переводит дыхание. – Увижу?

– Мы только что проехали Венецианский бульвар, – говорит Мэрилин. – Я точно знаю: единственный съезд после этого – на Четыреста пятую.

– Если только нам не нужно на Тихоокеанский прибрежный хайвей, – говорю я.

– Да не болтай ерунды, – говорит Мэрилин.

Салон наполняется отвратительным запахом гнили.

– Она обосралась? – спрашивает Хизер, она, опустив стекло, яростно размахивает рукой перед носом. – О, бог мой, какая вонь. Что она ест?

Мэрилин занимает полосу на съезд.

– Ты что делаешь? – спрашиваю я. Мы не можем останавливаться. Там копы. Там монстры. Мы должны быть в движении.

– Я не допущу, чтобы эта женщина сидела в собственном говне, – говорит она, съезжая по закругляющемуся пандусу на улицу в направлении супермаркета «Ральфс». – Она любимый друг Дани и заслуживает уважения.

– Какое может быть уважение, если сидишь в собственном говне, – говорит Хизер.

Мэрилин останавливает машину, выключает двигатель и напускается на Хизер.

– Это естественный физиологический процесс, – категорически заявляет она. – Мы окажем ей уважение, какого ждем от всех нас, окажись мы в такой же ситуации. Вы вдвоем осторожно извлечете ее из машины и достанете коврик сзади – я им пользуюсь, когда нужно поменять колеса. Положите ее на коврик, а я сейчас.

Она берет свою сумочку и исчезает.

– Линн, пообещай мне, – говорит Хизер. – Если такое случится со мной, ты сбросишь меня в канаву и уедешь.

Она отказывается прикасаться к Мишель, и я, оглядев парковку, отстегиваю с Мишель ремень безопасности и вытаскиваю из машины. Мне не хочется к ней прикасаться, но и такой, как Хизер, мне тоже не хочется быть. Что с нами не так? Мою семью убили у меня на глазах, но я не издала ни звука, а при виде говна, произведенного женой моего друга, я становлюсь такой чувствительной? Почему мы долгому увяданию, предшествующему смерти большинства людей, предпочитаем быструю, драматическую смерть? В конечном счете разве не с мгновенной смертью мы сражались так отчаянно? Чтобы иметь право делать то, что Мишель делает вот в эту самую минуту?

– Ну, конечно, у Мэрилин для смены колес мат для занятий йогой, – жалуется Хизер, раскладывая коврик на парковке рядом с машиной. Я аккуратно кладу Мишель на коврик, но что делать дальше, не представляю. Ее глаза находят что-то на небе, я поднимаю голову, но ничего не вижу. Мы слишком уязвимы сейчас. Я не могу увидеть того, кто приближается к нам, – мешают машины, занимающие все пространство парковки.

* * *

– Вы вдвоем ее раздели? – спрашивает Мэрилин, вернувшаяся с большими сумками.

– Да нет, черт побери, – говорит Хизер.

– Вы такие дети, – говорит она. – Это была твоя идея, Линнетт. Вы чего ждете?

Мэрилин ставит Хизер с больничным одеялом в качестве ширмы, отгораживающей нас от остальной парковки, затем она говорит мне, чтобы я сняла второе одеяло, которым закутана талия Мишель, и задрала на ней больничный халат.

– Извини, – говорю я Мишель.

Я думаю, она меня не слышит.

На ней подгузник, и Мэрилин ловко снимает его, откидывает в сторону. В подгузнике черная, смолистая каша. Мэрилин складывает подгузник и отправляет в один из пластиковых пакетов для покупок. Потом она берет бутыль с водой и полотенца и моет задницу Мишель. Я смотрю, не подкрадывается ли к нам кто-нибудь. Прислушиваюсь – не воют ли сирены. Мэрилин протирает Мишель досуха, потом просит меня помочь ей надеть на Мишель новый подгузник.

Мэрилин сворачивает влажный коврик, с которого еще капает вода, засовывает его в один из полиэтиленовых пакетов.

– Хизер, пойди – выброси это.

– Я к этому не прикоснусь, – говорит Хизер. – Оставь это здесь.

– Мы не бросаем мусор где попало, – резко говорит Мэрилин. – Пойди – выкини это, или получишь по заднице.

Хизер уходит с пакетами и мокрым ковриком. Я поглядываю вокруг – не появились ли полицейские. Она возвращается через несколько минут, после чего мы выезжаем с парковки и едем на Олимпийский бульвар.

Что-то тянется ко мне, я смотрю и вижу руку Мишель, которая вслепую скребет мои пальцы. Я не знаю, как реагировать, а потому открываю ладонь, и она сплетает свои пальцы с моими. У нее сильные пальцы. Она ни разу не смотрит в мою сторону, продолжает смотреть в окно, ее глаза широко открыты, губы двигаются.

– Ты знаешь, куда мы едем? – спрашиваю я ее еще раз.

– Увидеть… Дани… – говорит она. – …Цветы Дани…

– Это бесполезно, – говорит Хизер, закрывая лицо руками.

– Доставай телефон, – говорит Мэрилин. – Мы позвоним доктору Кэрол. Она знает адрес ранчо Дани.

– Она обосрется со страху, – говорит Хизер за нас обеих.

– Да, – говорю я. – Не думаю, что это хорошая идея.

– Твоя последняя хорошая идея привела нас туда, где мы сейчас находимся, – говорит Мэрилин. – Значит, так: либо кто-то из вас звонит доктору Кэрол, либо я вас поколочу.

– У меня аккумулятор сдох, – бормочет Хизер.

Мэрилин сует ей в руку свой айфон.

– Позвони с моего, – говорит она. – Она в контактах под именем Эллиотт.

Мишель делает глубокий вдох, и дрожь проходит по ее телу. Прежде чем она делает следующий вдох, я успеваю досчитать до пяти.

– Не могу найти, – говорит Хизер, отталкивая руку Мэрилин, которая тянется, чтобы взять у нее телефон.

У меня возникает впечатление, что они обе вдруг оказались где-то далеко-далеко и погружены в полную тишину.

Мишель неожиданно резко делает глубокий вдох, а потом начинает дышать учащенно.

– Кажется, она совсем плоха, – говорю я.

Мэрилин на миг поворачивает голову назад.

– Я нашла телефон, – говорит Хизер.

Мэрилин резко поворачивает баранку влево. Меня кидает на Мишель.

– Мы не едем ни на какое ранчо, – говорит Мэрилин, выравнивая машину.

– А я думала, что именно этим мы и заняты, – говорит Хизер.

Мэрилин не отвечает.

– Как она, Линнетт? – спрашивает Мэрилин.

– Плохо, – отвечаю я.

Мэрилин останавливается и выходит из машины.

– Вы обе, выходите, – командует она.

Я вытаскиваю руку из руки Мишель и выхожу. Мишель, кажется, ничего этого не замечает. Мы в богатом пригородном районе, стоим на тротуаре близ городского парка. Парк представляет собой большой квадрат, его поросшее травой пространство разделено на четыре части двумя пересекающимися дорожками. Среди деревьев столики для пикников. Мы стоим на тротуаре, Хизер сутулится, накинув на голову капюшон своей курточки.

– Что теперь? – спрашивает она.

– Похоже, ей остались считаные минуты, – говорит Мэрилин. – Слушайте, я не согласна с тем, что вы делаете, но все же, вероятно, вы не вынудили нас совершить худшее, что может совершить человек в этом мире. Она скоро уйдет, и она уйдет под открытым небом, и, если она спросит, здесь ли Дани, вы обе должны ответить ей – да, здесь.

– Но… – начинает было Хизер.

– В особенности ты, – говорит Мэрилин. – Эта женщина не умрет на заднем сиденье автомобиля.

Мэрилин поворачивается ко мне.

– Да, мадам, – говорю я.

Мишель зевает и сжимает руку, когда я открываю дверь, и нам втроем – хотя участие Хизер минимально – удается извлечь ее из машины и усадить в кресло-каталку, а потом укутать одеялами. Мы катим коляску в маленький парк. Еще рано, и в парке только несколько китаянок – они делают упражнения гимнастики тайцзи. Еще там пожилой человек в штанах до подмышек, ходит по траве, сует свою трость в кротовые норы.

– Сюда, – говорит Мэрилин, и мы катим Мишель к одному из столов для пикников, там я разворачиваю кресло так, чтобы она сидела лицом к океану. Я его не вижу, но чую соленую влагу ветерка оттуда.

Солнце обрушивается на землю, придавая парку неестественно-зеленую окраску.

– Дани? – зовет Мишель.

– Она здесь, рядом с тобой, – говорит Мэрилин.

Хизер беззвучно произносит для меня слово «врунья», но я вижу улыбку на лице Мишель.

– Зеленое, – говорит она.

Мэрилин массирует костлявое плечо Мишель под больничным халатом.

– Все с тобой, Мишель, – говорит она. – Мы все здесь.

Рука Мишель вспархивает над подлокотником кресла к моему запястью, потом соскальзывает вниз к моим пальцам. Я отмечаю, что другая ее рука держит пальцы Мэрилин.

– Хорошие… друзья… – говорит Мишель.

За шелестом ветра в кронах деревьев я почти не слышу ее. Она часто дышит, щурится на солнце, а потом закрывает глаза, потому что слишком ярко. Она замирает, потом беззвучно открывает рот, снова замирает, потом делает долгий хриплый выдох, и вот я уже держу руку мертвой женщины.

Я чувствую, что Дани на другом конце города ходит, как загнанный зверь, по камере, в ужасе при мысли о том, что сейчас случилось на наших глазах. Они всегда были вместе, и кем бы ни были наши враги, какой бы заговор они ни плели, отчасти они уже добились своего: не позволили Дани в этот момент находиться в том единственном месте в мире, в котором она обещала находиться. Эта жестокость настолько выходит за рамки всего, что я чувствую себя словно вспоротой. Кто бы это ни сделал, какой бы больной монстр ни лишил Дани и Мишель друг друга, они у меня пожалеют о том, что сделали.

Проходит некоторое время, прежде чем я нахожу в себе силы вытащить мою руку из пальцев Мишель. Это мое действие кажется мне жестоким.

– Нам нужно сматываться, – говорит Хизер.

– Мы должны перенести ее в машину, – говорит Мэрилин. Она уже продемонстрировала нам свою эффективность и теперь не знает, куда себя девать. – Отвезти ее назад в хоспис или что-то такое.

– Мы не можем ездить с ней в машине, – говорю я и вдруг замечаю, что говорю шепотом. – Я думаю, полиция уже ищет всех нас, а у тебя стекла в машине не тонированы.

– Я против того, чтобы ехать в машине с покойником, – говорит Хизер.

– Мы не оставим Мишель одну в парке, – говорит Мэрилин.

– О’кей, – говорит Хизер и уходит.

– Мы не оставим ее здесь, – говорит Мэрилин. – Это противозаконно.

– Дани не станет предъявлять нам обвинения, – говорю я.

– Город предъявит, – говорит Мэрилин.

– За что?

– Не знаю, – говорит Мэрилин. – Замусоривание города?

Я снова начинаю нервничать. Мы в открытом месте, и подойти к нам можно с любой стороны. У нас есть фора по времени, но мне нужно убедить их, что мы должны воспользоваться этой возможностью, чтобы еще больше оторваться от всех тех, кто нас разыскивает. Ветерок треплет клочки волос Мишель. Я приглаживаю их.

– Это сейчас самое главное, – говорит Мэрилин, копаясь в своей сумочке. – Ты не видела мой телефон?

– Нет, – говорю я. – Слушай, нам нужно двигаться. Люди на нас смотрят.

– Ведь только что он был, я могу поклясться, – говорит Мэрилин, игнорируя мои слова.

– Мэрилин? – говорю я.

– Линнетт, – говорит она, приостанавливая свои поиски телефона. – Я только хочу сказать…

– Да, я знаю, – говорю я. – Что я вечно доставляю тебе кучу неприятностей.

– Я хотела сказать, что мы сегодня сделали очень доброе дело, – говорит она. – Давай позвоним доктору Кэрол и отвезем Мишель на ранчо. Мы можем оставить ее там.

– Хорошо, – говорю я. – Место там безопасное. Мы сначала должны взять Джулию, потом высвободить из тюрьмы Дани, залечь на дно, и тогда дело в шляпе.

Звуки разговора Хизер с каким-то ребенком становятся все громче. Я поднимаю голову и вижу, что она под руку ведет к нам старика, у которого брюки до подмышек. Он вышагивает рядом с ней, постукивая тростью по дорожке. Его опухшие старческие глаза слезятся за огромными медицинскими солнцезащитными очками.

– Ребят, – говорит Хизер. – Это Карл ДеВулф-младший.

– Рад познакомиться, – говорит он дрожащим голосом, глядя приблизительно в нашу сторону.

– Нет-нет, – говорит Мэрилин.

– Он посидит с Мишель, пока она ждет, когда за ней приедут, – говорит Хизер.

– Это опасный парк, – говорит Карл ДеВулф-младший. – Даму здесь нельзя оставлять одну.

– Вот именно, – говорит Хизер, помогая старику сесть на скамейку перед столиком рядом с креслом-каталкой Мишель. – Поэтому вы посидите с Мишель и подождете. Это не займет много времени.

– Для меня это большая честь, – говорит Карл ДеВулф-младший, кивая в направлении Мишель. – Люблю хороший разговор.

– Она скорее не поговорить, а послушать, – говорит Хизер.

Она уводит нас.

– Это низость, – шипит на Хизер Мэрилин. – Даже для тебя это низость.

– А что такого? – спрашивает Хизер.

– А то, что он может осквернить ее, – говорит Мэрилин.

Я останавливаюсь и оглядываюсь.

– На сей раз я на стороне Хизер, – говорю я.

Они тоже останавливаются и видят то, что вижу я: Карл ДеВулф-младший похлопывает Мишель по руке, оживленно что-то ей рассказывает, потом подается к ней и поправляет одеяло на ее плечах, закутывает поплотнее.

– Как бы там ни было, – говорит Хизер, пока мы шагаем к машине Мэрилин, – я уже вызвала «скорую». Держи.

Она возвращает Мэрилин ее телефон.

– Что ты сделала? – спрашиваю я, но Хизер уже отстает, отделяется от меня.

– Ты не можешь брать вещи без разрешения, – говорит Мэрилин, просматривая список вызовов. – Кому ты звонила?

Хизер усмехается, словно стыдится чего-то, а потом я слышу голос, от которого все вокруг исчезает, а мне снова шестнадцать.

– Привет-привет, красотки, – гнусавит голос. – Всюду вас искал.

По дорожке к нам идет Гарретт П. Кэннон, на нем бежевый костюм-тройка, натянутая на самый лоб ковбойская шляпа, поля которой бросают темную тень на глаза. Его седые усы подергиваются, когда он говорит.

– Ты только попытайся убежать. – Он усмехается. – Потому что я весь горю желанием жестко тебя уложить.

Полицейские машины подъезжают с двух сторон улицы. Копы толпятся на тротуаре. Копы идут по ярко-зеленой лужайке. Я перестала наблюдать. Я перестала постоянно оглядываться. Перестала посматривать по сторонам, понизила режим настороженности.

– Что ты сделала, Хизер? – спрашиваю я.

– Вопрос стоял так: либо ты, либо я, – говорит она. – Либо ты, либо я.

Я смотрю на копов. Я могу перепрыгнуть через капот припарковавшейся рядом со мной машины. Они не идут плотным строем, и я могу прорваться на улицу и броситься наутек. Я дура, дура, дура. Не могу поверить, что я позволила себе расслабиться.

– Это твоих рук дело? – спрашивает у Хизер Мэрилин, она тоже не может поверить в происходящее.

Полиция втискивается между нами, отделяет меня от них.

– Остальные из нас – выжившие, – говорит Хизер, продолжая удаляться от меня. – Ты же всегда была всего лишь жертвой.

Она растворяется за рядом полицейских, и я знаю, что она заключила с ними сделку, продала меня, чтобы спастись самой. То же самое я сделала и с Джулией: бросила ее, чтобы спастись самой. Это непростительно.

Я напрягаюсь, готовясь сделать финт влево, чтобы мигом броситься вправо, но Гарретт знает меня слишком хорошо. Как только мои мышцы напрягаются, он свистит, не разжимая зубов, и копы бросаются на меня. Мне удается вырваться из рук первого, ухватившего мое запястье, но их много. Их всегда много. В конечном счете они жестко укладывают меня.



* Полицейский акт о происшествии, Американ-Форк, Юта, полицейский департамент, 24 декабря 1990 г.



Группа поддержки последней девушки XI: Смотри в оба!

В комнатах для допросов имеется один неоспоримый плюс – в них ты всегда сидишь лицом к двери. Плохо там то, что в комнатах для допросов всегда полно полицейских. Плешивый детектив хипстерского вида с татуированной шеей, выглядывающей из воротника, смотрит на меня со своего места. Он не влезает в свой костюм от «Менз Веархаус», руки его лежат на картонной папке. Рядом с ним – женщина-полицейский в тенниске темно-синего цвета, руки у нее сложены на груди, она сидит, откинувшись на спинку стула, и излучает презрение. Все остальные в комнате смотрят на камеру, которая висит под потолком. Я предполагаю, что Гарретт где-то здесь, возможно, ест попкорн.

– Когда вы в последний раз занимались сексом с Санта-Клаусом? – спрашивает Менз Веархаус.

Меня это так удивляет, что я широко распахиваю рот. Неужели это и есть «шокирующие откровения» Гарретта?

– Позвольте мне повторить для тугоухих, – говорит Менз Веархаус. – Вы можете назвать нам дату вашего первого сексуального контакта с убийцей Санта-Клаусом?

Мне нужно бы узнать, о чем они ведут речь, черт бы их драл, но никто никогда не сожалел о том, что отказывался говорить с копами.

– Адвокат, – говорю я.

– Секс с убийцей Санта-Клаусом состоялся у вас до того, как он попытался вас убить, или после? – говорит он.

– Дважды попытался вас убить, – поправляет женщина-полицейский.

– Во второй раз был не он, – говорит Менз Веархаус. – Во второй раз был его брат.

У стены приятный цвет. Что-то типа светло-желтого. Я бы могла всю жизнь смотреть на нее.

– Адвокат, – повторяю я.

– Вы узнаете человека на этой фотографии?

Менз Веархаус проталкивает ко мне по столу глянцевую фотографию восемь на десять. Рикки хотел стать актером, и в его досье целая кипа фотографий его лица. На одной из них, снятой под углом в три четверти, он озорно улыбается мне со столешницы. Директора по кастингу считали, что он обаятельный, на его лице было написано «да плевать мне на все», но теперь я вижу одно безумие.

– Адвокат, – повторяю я.

Я разглядываю татуировку на шее Менза Веархауса. Кажется, это женское имя. Лусиль? Шанель? Жанель?

Женщина-полицейский нетерпеливо вздыхает, выталкивая воздух через зубы.

– А как насчет этого человека, – говорит Менз Веархаус, вытаскивая фото Рикки размером восемь на десять и откладывая в сторону полицейские – анфас и в профиль – снимки Билли.

Билли не заботился о себе так, как заботился Рикки. Жил он как бог на душу положит. Играя в футбол, он сломал нос, но при этом сохранил внешность актера из мыльной оперы, хотя по фотографии трудно сказать. Перед тем как сфотографировать, его избили. Меня это не очень печалит.

– Адвокат, – повторяю я.

– Офис государственного защитника затопило, – говорит женщина-полицейский. – Мы передали им вашу просьбу, и они надеются прислать кого-нибудь к концу дня.

– Или завтра, – добавляет Менз Веархаус.

– Я подожду, – говорю я, пытаясь не допустить, чтобы мои легкие схлопнулись.

Менз Веархаус и женщина-полицейский встают и выходят из комнаты. Они оставляют фотографии Рикки и Билли Уолкера, которые смотрят на меня со стола.

Камера по-прежнему наблюдает за мной, поэтому я не могу закричать, или заплакать, или удариться головой о стол, или сделать что-нибудь, что мне хочется. От меня требуется вся моя сила воли. Неужели это – то самое, что распространяется повсюду в моем теле? У меня был секс с Рикки Уолкером? Я даже не могу думать об этом предположении без того, чтобы у меня внутри не растекалось что-то жирное и осклизлое.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать глубоко, полной грудью. Я не смотрю на фотографии. Я останавливаю взгляд на стене. Проходит немало времени, прежде чем дверь открывается и входит Гарретт. Он один, в руках у него картонная папочка, на голове парадная ковбойская шляпа, на лице поганая покровительственная улыбка.

– Здесь нет никого, кроме нас, детка, – говорит он, кладя на стол папочку.

Как и обычно, комната слишком мала для меня, для него и его одеколона.

– Я вижу, ты как-то не очень расположена к разговорам с лос-анджелесской полицией. – Он произносит «лос-анг-гулесской». – И потому я убедил этих ребят дать нам некоторое время наедине. Мы с тобой старые друзья, так что обойдемся без обмена любезностями, оставим для другого случая всякие пересуды, попрощаемся с вопросами о погоде, проповеднической частью программы и перейдем сразу к сути дела. Что ты скажешь на этот счет?

Он заглядывает мне в глаза. Для меня это все равно, как если бы он посветил мне в лицо фонариком, но я не отворачиваюсь.

– Я не люблю лжецов, Линни. Но я даю тебе шанс вести себя по-христиански и очиститься.

Он такой наглый и самоуверенный, что я забываюсь.

– От чего?

– Так она все же умеет говорить! – громогласно сообщает он и театрально открывает папку так, чтоб я видела ее содержимое. – Аллилуйя!

Фотографии, которые он достает, мало меня беспокоят. Я видела все это, когда оно происходило в реальности. Но то, как он надувается индюком и прихорашивается, а в следующую секунду вся столешница усыпана глянцевыми фотографиями моей убитой родни, вызывает у меня ощущение, что к моей груди прижали раскаленный стержень. И теперь я понимаю, что никакой мой адвокат не придет.

– Да, они и на меня всегда так же действуют, – говорит он, разглаживая усы кончиками пальцев и разглядывая меня из-под полей своей шляпы. Он достает фотографию тела моего отца и кладет ее сверху. – Я этого парня чертовски уважал.

Он наклоняется над столом, поля его шляпы касаются моего лба. Говорит он медленно и тихим голосом.

– Как долго продолжались твои плотские отношения с Рикки Уолкером? – спрашивает он.

Эти слова лишены какого-либо смысла.

– Ты же знаешь, что ничего этого не было, – раздается мой шепот.

– Билли говорит иное. – Он улыбается. – Этот парень обрел Иисуса и не может говорить ложь.

– Мой отец говорил, что ты не мог даже транспорт регулировать во время игры «Бульдогов», если тебя кто-то не держал за руку, – говорю я, заставляя себя смотреть ему в глаза. – Чья это была идея?

Он одаривает меня натянутой улыбкой, мимолетно сверкнувшей зубами.

– Значит, ты говоришь, что не трахалась с Рикки Уолкером в течение шести месяцев перед убийствами? Ты утверждаешь, что не упросила его убить твоих родителей? Ты утверждаешь, что не говорила ему о своей ненависти к отцу? Ты не убеждала этого беднягу-психа убить твою родню? В этом-то и состоит проблема психов, Линни, ты их можешь убедить в чем угодно, но вот заставить их убивать того, кто тебе мешает, у тебя не получится. Они непременно выходят из-под контроля и действуют по своему усмотрению.

Мне вдруг становится ясно, что еще лежит в его папочке, и теперь я больше не могу цепляться за реальный мир, я бреду в это королевство кривых зеркал, на эту кухню, где стряпают ужасы, где все остальные уже ждут меня.

– Это неправда, – говорю я, но мой голос звучит слабо.

– Никто не любит ребят, которые убивают копов, Линнетт. – Он улыбается. – А в особенности копы.

– Я не… – начинаю я.

– Да, конечно же, ты «не», – говорит он, обрывая меня на полуслове. Он пытается завести меня. И ему это удается. – Ты всего лишь пособница. И это основано не только на показаниях Билли. Потому что не имеет никакого значения, сколько Иисуса в сердце приговоренного массового убийцы, большинству судей вообще на такие показания насрать.

Я вижу их всех: маму, папу, Джиллиан, Томми. Я закрываю глаза.

– Как тебе пришло в голову, что это сработает? – спрашивает он. – Неужели Рикки собирался убить для тебя твоего бойфренда и твоих родителей?

Я помню, как Томми пытался меня защитить, Томми не успокаивался, Томми раз за разом пытался дать отпор, какие бы удары ни наносил ему Рикки.

Я слышу, как открывается папочка. Слышу шуршание пластикового пакета для улик. Он читает фальцетом, от которого у меня тошнота подступает к горлу.

– Дорогой Рикки, не пиши обратного адреса на своем письме. Мой отец – шеф полиции, и если он узнает, что ты мне пишешь…

И вот тут я тянусь к нему над столом.

Они ждали меня за дверью. Менз Веархаус возглавляет толпу, они врываются в комнату, ударяют меня о стол, отчего мои ребра чуть не вскрикивают от боли. На меня надевают наручники и тащат из комнаты.

Они времени даром не теряли. Вся стена камеры, в которую они заталкивают меня, сделана из органического стекла. По другую сторону стекла для меня устроили маленькую инсталляцию: искусственная елочка с рождественскими огоньками и всеми такими делами.

Женщина-полицейский стучит по стеклу. На ней шапочка Санта-Клауса и окладистая белая борода.

Я начинаю кричать, а она просто стоит по другую сторону стекла со всеми другими копами и смеется, смеется, смеется.

* * *

Камера, в которой я должна умереть, меньше палаты Мишель в хосписе. Она ярко освещена, и они смотрят на меня сквозь искусственное стекло – не попытаюсь ли я наложить на себя руки, прежде чем они организуют мое убийство чин по чину. Искусственное стекло бронировано. Я это знаю, потому что я уже пыталась его разбить. Стены из розовых шлакоблоков, пол – бетонный. Из стены торчит плита, на которую можно лечь. За плитой, с другой стороны от стекла, тумба из нержавеющей стали с раковиной наверху, и в полу стальная чаша с дыркой. Если я присяду на корточки над чашей и сложусь пополам, чтобы грудь соприкасалась с коленями, то у меня появится малая толика приватности. Мне дают рулон туалетной бумаги, но шнурки у меня забирают.

Я больше не ненавижу Хизер за вызов Гарретта, потому что всю свою ненависть коплю для себя. Если бы все эти копы не наблюдали за моей камерой, то я бы уже покончила с собой. Шнурков у меня нет, но я человек изобретательный. Я бы откусила себе язык и задохнулась в собственной крови, если бы не знала, что они бросятся сюда и не дадут мне истечь кровью.

Холодно. Я засыпаю на плите. Одеяла нет. В какой-то момент я просыпаюсь и вижу, что группа полицейских наблюдает за мной, напевая рождественские песенки. Они приклеили к стеклу изображения Санта-Клауса, чтобы я могла видеть его лицо – красное и веселое. Они хотят увидеть, как я прореагирую. И я ничего не могу с собой поделать. Я демонстрирую им мою реакцию.

Я жду, когда появится Мэрилин с адвокатом. Я жду, когда приедет Джулия с государственным защитником. Я жду Дани, доктора Кэрол – кого угодно, кто мог бы спасти меня от меня самой. Потом я вспоминаю, что Джулия в больнице. Дани задержана. А Мэрилин, Хизер и доктор Кэрол, вероятно, ненавидят меня, так как считают, что я совершила тот грех, который мы не можем прощать: возлежала с моим монстром. Они все меня считают разновидностью Крисси Мерсер.

Я это чувствую. Обо мне снова говорят в новостях. Говорят о том, что я, по их мнению, совершила. Шлюшка, которая спала с убийцей. Моя школьная фотография рядом с тюремной фотографией Рикки, умельцы, владеющие фотошопом, расположили наши лица рядом, словно мы пара на рекламе, и эту подделку показывают по кабельным сетям, выдавая за реальность.

Я поднимаю глаза и вижу рядом с елкой Гарретта. Когда он замечает, что я смотрю на него, он показывает мне средний палец.

Забавно, но он – единственный мужчина, которого я когда-либо любила.

Сочельник, 1988, Американ-Форк, Юта. Повсюду «Мое сладкое дитя» в исполнении «Ганз энд роузез», но я предпочитаю «Никогда тебя не предам» в исполнении Рика Эстли[39], потому что я танцовщица из группы чирлидинга, и я все время счастлива, и я влюблена. Томми Бёркхардт похож на Джордана Найта[40], и моя мама называет нас Чарльз и Диана[41], потому что ей кажется, будто он относится ко мне как к принцессе. Хотя мы встречаемся всего шесть недель, эти недели начались в середине ноября, и мы продолжаем встречаться на Рождество, и я знаю, он собирается сделать мне какой-то крутой подарок.

Мои родители, вероятно, уже давно бы развелись, если бы мой отец не был так озабочен сохранением лица. Он шеф полиции в небольшом городке, и он вложился в этот проект, связанный с Норманом Роквеллом[42], а потому он прячется у себя в офисе, а мама изображает счастливую хозяйку дома и все доводит до максимально возможного идеала, что всех нас сводит с ума. Они стараются изо всех сил, но мы с Джиллиан знаем, что чем-то придется пожертвовать.

Ей одиннадцать, и мы с ней говорим о том, что может произойти, когда отец разведется с матерью; мы уже решили, что по уикендам будем с отцом, а по будням – с мамой, но мы вдвоем разделяться не собираемся, сестры должны держаться вместе. Мы обе надеемся, что случится это скоро, потому что уже и без того ходим по дому тише воды, ниже травы.

Наступает канун Рождества, папа выиграл обед на двоих в этом итальянском ресторане в центре города, а в одном журнале он прочел, что им стоит попытаться проводить какое-то время вместе, и потому он подходит ко мне и Джиллиан и вполне серьезно просит нашего благословения. В этом ресторане у них когда-то состоялось первое свидание, и он так нервничает, что у него руки потеют, и мы, конечно, соглашаемся, и, перед тем как уйти, он просит меня проверить, правильно ли у него завязан галстук, а потом говорит: «Пожелайте мне удачи». И он вдруг уже совсем не мой папа, он парень, идущий на свидание, и я плавлюсь изнутри и молюсь по-настоящему, чтобы они как-то все уладили, я встаю на колени рядом с моей кроватью, соединяю перед собой ладони – все взаправду.

Я любила Рождество. Мне нравились рождественские песенки, без конца исполнявшиеся в молле хором мормонской скинии; мне нравилось смотреть по телевизору мультики об эльфах-дантистах и о Рудольфе, красноносом олене; мне нравилось, когда мама впадала в кулинарный раж и в доме пахло карамелью и теплым маслом, мне нравилось заворачивать подарки. У меня от всего этого возникало впечатление, что мир на земле возможен, что шикарный обед может решить проблемы между папой и мамой.