– Открывай домик!

– Этот деревянный домик? С кучей окон? – кричит она в ответ.

Я издаю резкий, сердитый звук, и она несется по траве на своем седалище, покрышки работают, как газонокосилка; она доверилась мне наконец, и теперь я плетусь под полным весом Дани, и тут вдруг возникает Мэрилин, ныряет под другую руку Дани, соломенная шляпа слетает с головы Мэрилин, а за спинами у нас снова дребезжит что-то, и Дани вместе с нами продвигается вперед, и я ощущаю, как боль распространяется по всему моему телу вплоть до подошв.

– Держи ее, Линнетт, – кричит мне в ухо Мэрилин, и мы с ней тащим Дани, мир мучительно подпрыгивает, а потом темные деревья смыкаются вокруг нас, и я вижу, как Джулия делает какой-то головокружительный поворот, и ее транспортное средство чуть не переворачивается, разбрызгивая в стороны комья земли, и она забрасывает себя на три ступеньки в лесной домик, ударяет дверь своим телом, открывая ее таким образом, и оставляет каталку лежащей на боку с одним вращающимся колесом.

Следующая – Хизер, потом я нахожу в себе силы подняться по ступеням и войти в дверь, таща за собой Дани, а Мэрилин закрывает дверь в тот момент, когда смерть ударяет в домик с другой стороны.

– Да он же из какого-то говняного дерева! – кричит Джулия с пола.

Мэрилин, оглядывая шесть больших окон по бокам домика, издает какой-то звериный стон, исходящий из глубины горла. Окна в деревянных стенах – по три на каждой стороне – расположены по вертикали, и через них внутрь попадает вечерний свет. Они видят деревянные стены, грубый пол, доски на двери, но никто из них не проводил здесь времени с Адриенн, как проводила я.

Я передаю Дани в руки Мэрилин и бросаюсь на кровать справа от меня, распластываюсь, тянусь, молюсь. Раздается удар ногой в тяжелом ботинке по двери, и та сотрясается в раме.

Мой палец проникает в дырку от сучка в доске в изголовье кровати, дерево царапает кожу на моем пальце, но я выдергиваю его вместе с деревянным колечком квадратной формы, а потом нажимаю на красную кнопку, которая скрывалась под этим съемным фрагментом.

Лесной домик распадается на две части. Мэрилин взвизгивает. Хизер роняет свое пиво. Джулия затыкает уши, потому что двигатели, шестеренки, засовы приводятся в действие воздуходувкой со звуком, грозящим порвать наши барабанные перепонки.

Шесть засовов запирают дверь. Из верхних частей оконных рам падают дощатые планки, обнажающие двойные ручки, и я, хотя голова у меня кружится и я ударяюсь бедром о кромки кроватей, обегаю их по очереди, хватаюсь за эти ручки и тащу их вниз, опуская на окна металлические ставни.

– Помогите мне! – кричу я.

Мэрилин успевает опустить две ставни, я – четыре, после чего меня рвет жидкой кашицей.

– И все равно – это всего лишь дерево! – говорит Джулия с пола, и в этот же момент мы слышим, как воздух разрывает очередь из автомата – я узнаю этот звук. Даже без лос-анджелесского уличного каньона, образующего эхо, я слышу, что это то же оружие, которое на прошлой неделе превратило мою квартиру в тир.

В домике теперь стало темно. Дверь вибрирует в раме, но не появляется ни одной пробоины, дверь не разваливается. Еще одна очередь. Слышен звук бьющегося стекла, но стальные ставни лишь исполняют какие-то паралитические танцы, когда по ним проходятся пули. И выдерживают их напор.

– Это домики бункерного типа, – говорю я, тяжело дыша. – Адриенн построила их, чтобы я чувствовала себя в безопасности. На дверях и стенах между деревянной двусторонней отделкой металлические панели. На полу под досками бетон.

– Круто, – говорит Хизер. Она подходит к двери и кричит: – Иди в зад, психопатка!

Стрелок – кто бы он или она ни были – выпускает еще полмагазина в дверь. Мы слышим, как пули цокают по стали.

– Теперь мы тут в западне, – говорит Хизер. – Хороший план, Линн.

– Мы вызовем помощь, – говорю я. – У кого телефон работает?

– Ни у кого, – отвечает Хизер. – Мы по сути в заднице.

– У Дани сильное кровотечение, – говорит Джулия, прижимая спину Дани. Повсюду – на ее одежде, на ее руках, лице – свежая кровь.

– Таким образом, мы заперты в лесном домике, а снаружи – киллер с автоматом. Дани умирает, а у нас нет средств, чтобы вызвать помощь, – говорит Хизер. – Я полагаю, что мне придется спасать нас всех моими долбаными сверхспособностями.

Она ложится на одну из кроватей, натягивает на себя одеяло, утыкается носом в подушку.

– Ты собираешься спать? – спрашивает Джулия.

– Я болею, – говорит Хизер, не открывая глаз.

– Я позвоню 911, – говорит Мэрилин, доставая из своей соломенной сумочки телефон, который выглядит немного толще и массивнее обычного.

– Сигнал не проходит, – говорит Хизер.

– Вы все не слышали о спутниковых телефонах? – спрашивает Мэрилин.

Я не слышу никаких звуков снаружи. Я не знаю, что делает монстр – то ли ждет у двери, то ли ушел на озеро. Я не знаю, где находится Стефани и что делает. Я даже не знаю, Стефани ли это. Откуда она взяла оружие? Но это не имеет значения. Я отодвигаю в сторону кровать, предназначавшуюся для консультанта.

– Не шуми ты так, – говорит Хизер, по-прежнему не открывая глаз.

– Алло, – слышу я четкую речь Мэрилин. – Я хочу сообщить о преступлении – у нас сумасшедший стрелок.

Я засовываю пальцы в другое отверстие от сучка – на сей раз в полу – и поднимаю панель большего размера, под которой находится крышка люка на засове.

– Это что еще за чертовщина? – спрашивает Джулия.

– На озере двадцать человек, нанятых Адриенн, – говорю я.

– Ты не можешь… – начинает было Джулия, но я не слушаю, я освобождаю крышку и опускаюсь в мягкий прохладный песок под домиком, встаю во весь рост.

– Закройте все за мной, – говорю я.

После этого я ныряю вниз и провожу разведку. В просвете между днищем домика и землей не видно ни ног в черных военных брюках, ни военных берцев. Я ползу по песку к передней части домика. Слышу, как за мной встает на место лючок, запирается засов. Хорошо.

Деревья и домик опасно раскачиваются в моих глазах, на периферии зрения у меня темнота, но более яркий свет я вижу перед собой за деревьями, и я знаю – озеро в той стороне. Стрелок туда еще не добрался. Ему нужно еще пройти три ряда лесных домиков, юрту разрядки, природную обсерваторию и парилку.

За моей спиной на поколотом фасаде домика покоробленная, с цинковым покрытием сталь вся в оспинах пулевых ранений. Я, хромая, бегу налево, параллельно берегу озера, а когда добираюсь до конца ряда лесных домиков, прикладываю ко рту рупор из ладоней, набираю полную грудь воздуха и превращаю мое тело в один крик.

– Стефани! – кричу я и слышу, как мой голос эхом отдается от лесного полога наверху. – Я все еще жива. Ты хочешь меня? Приди и возьми.

Я выдохлась. Черные точки мелькают и гаснут у меня в глазах, а потом я вижу, что одна из них целенаправленно летит на меня, и я понимаю это, падая на одно колено, вижу вспышки огня и пчел, роем летящих мимо, задевающих мои волосы.

Я разворачиваюсь и бегу.

Впереди передо мной в сумерках возвышается сруб благополучия, высокая красная деревянная стена, по обе стороны козырьки, напоминающие мне поднятые брови. Это самое крупное сооружение в «Красном озере» после Главного дома, построенное в начале девяностых, когда за дело взялась Адриенн. Здесь множество кабинетов ДПДГ[75], масса дверей, кабинеты нарративной терапии[76]. Тут без счета кабинетов, без счета дверей, лабиринт, где я в состоянии помочь заблудиться стрелку, кто бы он ни был, разозлить его, вынудить потратить время на меня, сосредоточиться на мне, а не на легкой добыче из двадцати человек на озере. Я проведу его через весь этот дом, потом наверх через кабинеты в дальний конец второго этажа, где есть потайной технический этаж в стенах. Это игра в прятки, и когда стрелок вымотается, подоспеет полиция.

Передо мной стеклянные двери, и я выставляю перед собой руки, распахиваю створки и пробиваюсь внутрь, а на меня сыплются щепки и осколки стекла, и я с опозданием вспоминаю, что двери здесь открываются на себя, а не от. Потом я спотыкаюсь о высокий порожек, проходящий по полу входного атриума, падаю и скольжу по полу на основаниях ладоней.

Мне больно. Моя голова купается в море боли. Все пахнет как лимонная трава и корица, и прохладное журчание феншуйного фонтанчика в углу могло бы ослабить боль в моем черепе, если бы не выстрел в голову. Подвесная лестница вдоль одной из стен ведет на второй этаж, а световые люки в потолке пропускают розоватое сияние сверху. Кто-то сделал на стене надпись:

Иногда все, что нам остается, – это желание и надежда.

Потом воздух у меня за спиной взрывается, и пули кромсают желания и надежды. Я заставляю себя встать на ноги, и времени у меня нет – стрелок в двух шагах от меня, а ступеньки открыты – они на виду, и потому я ныряю направо в дверь первого кабинета.

Я едва успеваю захлопнуть дверь, как чье-то тело со всей силы ударяется в нее. Дверь чуть не сносит с петель, но мне удается удержать ее, я вдавливаю ее в раму. Секунду-другую на той стороне двери стоит тишина, а потом сквозь дерево ко мне в комнату прорубается полотно топора, чуть не отсекая мою левую руку. Я отпрыгиваю от двери и посылаю засов на место, но Смерть разрубает дверь в щепы. Я слышу собственное рыдание.

Дверь слишком быстро разлетается на куски. Я думаю, что, вероятно, допустила серьезную ошибку в расчетах. Сруб благополучия сделан из надежд и мечтаний, а не оцинкованной стали и усиленного бетона.

Дверь вышибают из рамы, и она падает на пол, чуть не подминая собой меня, но я уже бегу, моя голова – пульсирующий пакет крови, потом что-то выдергивает из-под меня мои ноги, и в стене зеркал справа от меня я вижу окровавленное пугало, споткнувшееся о фитбол и летящее кубарем.

Я поворачиваюсь, встаю на ноги, пинаю розовый фитбол в направлении разбитой двери и в стрелка, который от удара мячом падает на колени. Стрелок падает, выпускает из рук оружие, и зеркало взрывается, рассыпается на серебряные треугольники и неровные круги, засыпающие пол.

В каждом кабинете Сруба благоденствия две двери, и я вылетаю во вторую и врезаюсь в стену мировой музыки, роняю стенд лечебных кристаллов, принимаю на бедро массажный стол. Меня окутывают призрачные звуки Вселенной, глиссандо арф, вибрация колоколов, хрустальные ключи, бряцающие тайнами жизни. Я перебегаю, спотыкаясь, на матах, а музыка неповторимости, несущая боль, пытается унести меня прочь, и я добегаю до второй двери, когда появляется стрелок, хрусталь хрустит у него под ногами.

Следующий кабинет имеет Г-образную форму, и его музыкальная терапия и стрелок слишком близко, а потому мне остается только бежать. Взрываются автоматная очередь и ксилофоны, в испуге грохочут тарелки, а пули тем временем пробивают барабан, и гитары взрываются глухими хлопками, наполняя воздух неровными хвойными щепками.

Я заворачиваю за угол «Г», и мои ноги выпрастываются из-под меня, а мой мозг раскалывается посредине, когда я больно падаю одним плечом на пол, встаю и продолжаю движение, хотя и понимаю, что мой план ущербен. Мне не оторваться от стрелка. Он слишком близко. Мои ноги зарываются в ковер, и я бросаюсь на дверь впереди, потому что у меня больше нет плана, и вдруг план у меня появляется.

«Ты должна защищать своих сестер», – говорит мама под рев Джилли.

Я – приманка, я – отвлечение, я – легкая добыча. Я должна задержать здесь стрелка, дать всем остальным время на бегство. Я должна как можно дольше тянуть резину.

Адриенн была права: жизнь гораздо больше, чем просто выживание.

Дверь под моими руками открывается не так быстро, как хотелось бы, и я ударяюсь об нее лбом, а потом оказываюсь в длинной комнате, в которой масса розовых и белых вымпелов и наполненных гелием шариков любимых цветов Адриенн, тут же кексы и лимонады, и я вернулась вовремя, я в первом классе, и часть моего мозга знает, что это прием в день памяти Адриенн, но какая-то моя часть – ребенок, я бегаю с визгом. «Я быстрее зайчика, мамочка».

Стрелок появляется слишком быстро, слишком близко и стреляет по шарикам и вымпелам, превращая их в конфетти, вонзает пули в дальнюю стену, исписанную племенными символами, и я – это все девушки, которые когда-либо убегали от человека с оружием, все девушки, которые бежали, спасая жизнь, по пространствам, в которых они, как считалось, должны быть в безопасности. Я вламываюсь в следующий кабинет, и теперь я – Джулия, бегущая по своей спальне, я – Хизер, бегущая по коридорам своей школы, я – Мэрилин, бегущая днем по Техасу, я – Дани, бегущая по больнице, я – Адриенн, бегущая по этому лагерю, лагерю, в котором всегда будет бегущая девушка, кричащая и рыдающая, и я – Линнетт, бегущая наконец, и он не может догнать меня, я бегу со средней скоростью всех нас, соединенных в одно, я быстрее Билли Уолкера, я быстрее Призрака, я быстрее, чем вся семья Волкера, я – самая быстрая девушка в мире.

Я заставляю себя, я перехожу на спринтерский бег, ноги работают, голова подпрыгивает на конце моей шеи, и вот оно, мои последние усилия, и я распахиваю деревянную дверь и вбегаю во влажное хлористое облако кабинета акватерапии. Я могу заманить стрелка в один из этих бассейнов в бетонном полу, столкнуть его на дно, использовать его тяжелую амуницию против него же, но он уже в дверях, и у меня даже нет времени захлопнуть дверь у него перед носом. Он распахивает ее локтями, его автомат поднят, и я падаю вперед, стальные трубки лестницы на стенке бассейна принимают на себя мой таз, одна нога погружается в теплую воду, я вытаскиваю ее и хлюп-хлюп-хлюпаю по комнате в направлении трех дверей – больше бежать отсюда некуда.

Боль у меня в голове достигает такой силы, что я почти слепну. Дальняя справа дверь уже передо мной, и я, распахнув ее, выбегу в следующую комнату и не остановлюсь – разобью окно на противоположной стене, выпрыгну наружу и спрячусь в лесу. Я вбегаю в следующую комнату и… здесь нет окон. Здесь нет другой двери.

Это кабинет индивидуальной терапии, сплошная плитка из песчаника, большая белая ванна, туалет, раковина, массажный стол, и дверь за мной распахивается, толкает меня дальше в комнату, я оступаюсь, спотыкаюсь, лечу вперед, ударяюсь бедрами о край ванны, переворачиваюсь в воздухе, мои ноги оказываются выше головы, и я падаю на дно, вижу мою маму, вижу Джилли, которая плачет, прижавшись к материнской шее.

Я плотно сжимаю веки, и под ними пульсирует черная кровь, потому что я не хочу умирать. Я открываю их, и моя голова полна битого стекла, вонзившегося в мягкие ткани моего мозга, и над ванной стоит Смерть, и громаднее нее в мире нет ничего.

Смерть направляет на меня свой автоматический пистолет ТЕС-9, пистолет, широко известный по видеоиграм – мальчишки считают их очень крутыми. Это страшное оружие, но не на таком расстоянии. На Смерти черная боевая экипировка со множеством ремней, лямок, сумок и всяких таких штук, которые, как считают маленькие мальчики, делают их сильными. За противогазом не видно лица Смерти. Боевые перчатки скрывают ее руки. На ней черный шлем, и все это с избытком компенсирует малые размеры Смерти внутри экипировки. Я инстинктивно смотрю на Ее обувь.

Военные берцы на молнии, изделие фирмы «АндерАрмур», и огонек вспыхивает у меня в голове.

– Скай? – говорю я.

А где же Стефани? Она помогает ему? Или он помогает ей? Она жива? Может быть, я ошиблась, и она всего лишь еще одна последняя девушка, пристегнутая к его ремню.

Его дыхание прорывается наружу через противогаз. Потом он говорит что-то, и шлем-маска приглушает его слова, но все силы покидают меня, потому что я все же разбираю, что он говорит.

– Ты умрешь одна, и всем будет наплевать, – говорит он.

Моя мама прижимает к шее ревущую Джилли. «Ты должна защитить своих сестер». А я даже это не смогла сделать. «Прости меня, Джилли. Простите меня, доктор Кэрол. Простите меня, мама и папа. Простите, Майк и Лиз. Прости, Файн. Простите меня, все».

Простите меня, что я больше не могу сражаться.

Скай перехватывает поудобнее свой пистолет.

«Прости меня, Адриенн».

Он направляет пистолет мне в лицо, и его ствол – это разверстая черная дыра, размеров которой достаточно, чтобы поглотить мир.

И Хизер набрасывается на него, она выскакивает из ниоткуда, у нее в руках тяжелая фарфоровая крышка от сливного бачка, которую она обрушивает на его шею сзади и, как умелый игрок в гольф, сопровождает удар продолжением движения. Фарфоровая крышка рассыпается на тысячу острых осколков, которые обжигают мое лицо. Тело Ская сгибается в одном направлении, его голова клонится в другом, и он падает лицом на кромку ванны. И не делает попыток подняться.

Несколько мгновений в комнате слышно только наше дыхание.

– А где все? – наконец удается произнести мне.

– Вернулись в лесной домик, – говорит Хизер. – Заперлись.

У меня это не укладывается в голове.

– Но ты как сюда попала? – спрашиваю я.

Хизер тяжело дышит, но ей удается изобразить что-то похожее на улыбку.

– Я же говорила, что у меня в голове всякая херня высокого уровня, которую вам никогда не понять.

После того, что я видела в комнате Хизер в музее Крисси, я ни минуты не сомневаюсь в ее словах.

Я принимаюсь выковыривать себя из джакузи, а Хизер наклоняется и начинает снимать со Ская шлем и маску.

– Он жив? – спрашиваю я.

– По большей части, – говорит Хизер, развязывая лямку на подбородке.

– Не особо шевели его, – говорю я. – Может, у него сломана шея.

Она возвращает на место шлем, снимает маску, и я вижу его лицо, темные круги, нарисованные вокруг глаз, волосы, пропитанные потом, вспархивающие веки. Это и в самом деле Скай.

Вероятно, он жутко ненавидел нас всех.

Хизер, постояв немного, с силой бьет его ногой в пах. Ее удар смещает его тело так, будто это мешок с грязным бельем.

– Мы не должны его перемещать, – говорит Хизер, подчеркивая свои слова новыми ударами ему в пах. – Совершенно. Определенно. Мы не хотим. Чтобы. У него. Сломался. Позвоночник.

Я делаю шаг к ней, и моя голова кружится с опасной быстротой, у меня такое чувство, будто я сейчас могу уплыть куда-то вдаль. Я кладу руку ей на плечо, чтобы не упасть.

– Перестань, – говорю я Хизер. – Возьми его пистолет.

Она наклоняется, поднимает пистолет, наводит ствол на его грудь, смотрит в прорезь прицела на монстра, распростертого на полу среди обломков в экологически чистой ванной.

– Хизер, – говорю я, – он ее сын.

Она не слышит меня. Мы стоим так некоторое время, хотя кажется, что проходит вечность. Наконец она опускает пистолет, потом кидает его в ванну, куда он и падает с металлическим стуком.

– В задницу все это, да? – говорит она.

– В задницу, – говорю я. – Сегодня больше никто не умрет.

– Кажется, тут мы видим большой шар солнечного света, – говорит Стефани от двери.

Хизер начинает поворачиваться, но Стефани приставляет дробовик к ее шее сзади, через горло Хизер ствол направлен прямо мне в лицо. Стефани стоит в квадратной стойке[77], неподвижно, приклад дробовика прижат к ее плечу, щека лежит на прикладе, она готова принять своим телом силу отдачи, а левая рука направляет ствол. Хизер стоит спиной к ней. Я стою по другую сторону Хизер, тело Ская занимает половину ванной и бежать некуда.

– Это уже второй раз, когда ты спасаешься, притворяясь мертвой, – говорит Стеф. – Как ты это делаешь?

– У меня в голове пластина, – говорю я.

– Черт побери, – тихо говорит она. – Откровенно говоря, я мельком просмотрела твою страничку в «Википедии». Меня не интересуют животные, сбитые на дороге. А вот эта дохлая ширяльщица, с другой стороны, вполне подходящая добыча.

– Суперфаны долбаные, – говорит Хизер.

– Как скажешь, бабулька, – говорит Стефани. – Мы с моим парнем загоняли вас вот уже несколько недель, как крыс в лабиринте, а теперь уложим вас всех, как рыб в бочке. Вам, глупым старым развалинам, мало чем можно гордиться. Это дельце было не сложнее влажного пука.

У меня не выходят из головы ее слова «с моим парнем».

– Скай… – начинаю было я.

– Мы познакомились онлайн, – говорит она. – После этого про вас, лузеров, все забудут. А мы со Скаем станем героями. Люди многие годы будут помнить то заявление, что мы сделали. Вы всего лишь бессмысленная ностальгия, а мы здесь для того, чтобы выбросить вас в мусорный бачок. Всем пора уже перестать цепляться за прошлое.

– Нажимай уже на спусковой крючок или заткнись на хер, – говорит Хизер, но я вижу ее лицо и знаю, что отвага есть только в ее голосе. – Ты такая же скучная, как мой последний бойфренд.

Стефани улыбается.

– О’кей, – говорит она.

Я должна сделать так, чтобы она говорила и дальше.

– Значит, ты сделала это, чтобы стать знаменитой? – говорю я. – Ты убила всех этих людей, чтобы тебя показали по телевизору?

– А что еще есть, кроме этого? – спрашивает Стефани.

Я вспоминаю папочку в доме доктора Кэрол – ту, которая с фотографией Стефани на обложке. И понимаю, как Скай ее нашел.

– Значит, он первым тебя нашел, верно? – спрашиваю я.

– У тебя нет времени на изучение истории наших свиданок, – говорит Стефани.

– Он тебя надрессировал на это, – говорю я. – Он тебе рассказал, какие мы дряни, потому что он ненавидит свою мать, а потому он тебя выдрессировал.

– Ничего похожего, – говорит она, но я вижу, что ей не нравится быть объектом, а не субъектом.

– Нет тут никакой женской самостоятельности, – говорю я уже в панике. – Ты марионетка Ская. В суде твой адвокат будет ссылаться на эмоциональное насилие. Ты не отвечала за свои действия. Ответственность целиком и полностью лежит на нем. Ты будешь признана жертвой сильного, манипулятора-мужчины.

– Не пытайся заморочить мне голову, Линнетт, – говорит Стефани. – Мы на равных. Вот что такое любовь в наши дни.

– Ты думаешь, это все про тебя и про Ская? – спрашиваю я. – Вся эта история про него и его мамочку. А ты всего лишь приемная дочь его психического заболевания, примечание к его медицинской карточке. Помнить будут о нас, мы станем героинями, а его, как мухи, обсядут грустные маленькие мальчики из интернета. Но тебе тут места нет. Про тебя забудут, потому что твоя роль сводилась к тому, чтобы говорить «да, сэр», «нет, сэр» и нажимать на спусковой крючок, когда папочка говорит.

– Иди в зад, – говорит она.

– Сама знаешь, что я права, – говорю я. – Но я права до тех пор, пока ты не убьешь и его. – Я делаю небольшую паузу. – Он все еще жив.

Хизер стреляет глазами справа налево, отрицательно покачивает ими, говоря мне «нет», и ее рот беззвучно произносит «нет», и она понимает, что я делаю, и я игнорирую ее.

– Он сильно покалечен, – говорю я, глядя вниз и вправо. – Ты наверняка сможешь прикончить его руками. Вот это будет заявление.

Я приняла окончательное решение. Впервые за долгие годы я не боюсь.

Стефани щурится, переводит взгляд на Ская, а мне только это и нужно. Я только молюсь о стремительности.

Все происходит мгновенно. Я пригибаюсь и ныряю плечом мимо Хизер, потом подпрыгиваю вверх и вперед, стараясь забыть о металле в моем черепе, одна моя рука уходит вверх и в сторону, уводит в сторону ствол дробовика – именно так сделала и Дани сегодня днем. Воздух в комнате взрывается, мне обжигает руку, ладонь поджаривается, прилипает к стволу, моя плечевая кость хрустит, и комната наполняется едким серым дымом. Где-то рядом Хизер падает в ванну.

Мои ноги не прикасаются к полу, я повисла на Стефани. Я роняю ее на пол, и моя голова ударяется о дверную раму, отчего боль пульсирует с такой силой, что я почти вырубаюсь, но не настолько, чтобы забыть приземлиться сверху. Я слышу, как воздух выходит из ее легких, когда мы падаем на бетонный пол, а мой полный вес придавливает ее, и горячий дробовик оказывается между нашими телами.

Мы лежим на пороге двери в гидротерапию, и у меня нет сил, чтобы ударить ее, порезать или застрелить, поэтому я опутываю ее руками и ногами и только держу в таком положении.

Она брыкается, корчится, кричит и сопротивляется. Пытается подобраться пальцем к спусковому крючку, но по сути она все еще подросток, и я удерживаю ее на полу, прижимаю к плитке. Мои руки не дают ей ни во что упереться, мои ноги обхватывают ее икры, не позволяют ей приподняться. Я своим побитым подбородком прижимаю к полу ее голову, наши лица так близко друг к другу, что можно поцеловаться.

Она плюется, кричит и воет, но освободиться не может никак и вскоре понимает это. Она начинает вопить мне в ухо так громко, что мой мозг раскаляется добела.

Наконец я разбираю ее слова.

– Убей меня! – кричит она снова и снова. – Убей меня! Убей меня! Убей меня!

В конечном счете меня стаскивают с нее, к тому времени на Ская уже надеты наручники, а Мэрилин и Хизер надевают наручники на Стефани. Они перетаскивают ее в другой конец комнаты, а она не сводит с меня глаз.

– Ты должна была убить меня, сука ты долбаная, – брызжет она слюной.

Я без сил. У меня болит все. Новая боль пробирается во все уголки моего тела.

– Тебя будут судить, – в изнеможении говорю я. – Ты сядешь в тюрьму.

– Пошла к чертям, – скрежещет она зубами. – Я убегу на хер!

Как я устала от всей этой боли, от убийств, от угроз и от этой бесконечной литании страхов, которые всю жизнь преследуют меня.

– Никуда ты не убежишь, – говорю я. – Ты для этого недостаточно умна.

Пусть она останется живой. Пусть она и Скай останутся живыми. Пусть они живут и убеждаются, какими ничтожными и бессмысленными были их убийства. Она убила столько народу, и знаете что? Мир – он, как всегда, такой бесчувственный и упрямый, продолжает вращаться.

Смерть не важна, это всего лишь знак препинания в конце вашей жизни. Имеет значение лишь то, что происходило раньше. А знаки препинания – на них большинство людей не обращают внимания. У них даже звука нет.



Электронное письмо от Стефани Фьюгейт Скаю Эллиотту,

Приложение к материалам обвинения № 137-А



Группа поддержки последней девушки XXIV: Новое начало

С ультрафиолетовых волн спрыгивает хромированный дельфин.

Три неуклюжих розовых слона берут друг друга под руки и исполняют канкан, крича при этом: С днем визита!

Иногда самые долгие путешествия начинаются с коротеньких шажков, сообщает пара ножек в потертых кедах.

Вот это как раз для меня. Пока все, что я могу делать, – это короткие шажки.

Когда меня пропускали через металлодетектор, пластинка у меня в черепе теперь не бикала, потому что она изготовлена из полимера хирургического качества, но они немало времени потратили, обследуя мою трость, и конфисковали мой кодеин, а это плохо, потому что я чувствую приближающийся приступ головной боли. Они общупали меня, обхлопали. Когда меня впустили в Центральное калифорнийское коррекционное заведение, я ощущала себе девяностолетней старухой.

Выстрел в голову оказался наилучшим лекарством от панических атак. Когда я пришла в себя в больнице, Джулия сказала мне, что меня держали без сознания три дня, пока у меня спадала мозговая опухоль. Я боялась, что мои легкие схлопнутся или мое горло стиснется, но наблюдалось только незначительное учащение сердцебиения. Я так думаю, мое тело сообразило, что если в заговоре Стефани и Ская участвовал кто-то еще, то они бы уже произвели свой выстрел. Я все еще не чувствую себя в безопасности, но впервые после моего шестнадцатилетия я не пребываю в страхе круглосуточно.

– Все живы? – спросила я Джулию, когда проснулась в следующий раз, и она принялась что-то многословно объяснять, но я опять вырубилась.

В моей палате всегда был включен телевизор, приходили и уходили люди, рассказывали мне вещи, которых я не могла понять, потому что все время то теряла сознание, то возвращалась в реальность, покачиваясь на волнах анальгетиков.

В мои здравые моменты я смотрела адвоката Ская. Он ежедневно проводил пресс-конференции, на которых читал выдержки из манифестов своего клиента. Как выяснилось, он специализируется на защите гражданских прав больших людей, и их план состоит в том, чтобы доказать, что Скай стал жертвой вышедшего из-под контроля феминистского заговора. Его организм был отравлен от рождения, но это отравление усугублялось и усугублялось «благодаря» интернету. Доктору Кэрол было бы проще, если бы Хизер застрелила его.

Мы все снова стали знаменитыми. Настолько знаменитыми, что, когда я выписалась наконец из больницы, Мэрилин прислала за мной машину с двумя охранниками. Мы очень мило поговорили в машине о том удержании, которое использовал против меня один из них, чтобы провести меня по заднему двору Мэрилин. Он обещает научить меня этому приему, когда я снова смогу ходить без посторонней помощи.

Моя квартира все еще остается местом преступления, и мой домовладелец выставил мне иск на десятки тысяч долларов. Идти мне некуда, у меня нет жизни, к которой я могла бы вернуться, у меня нет ничего, кроме бесконечного парада людей, которые хотят вставить меня в новости, «рассказать мою историю». Они все хотят знать, как я «себя чувствую».

Никто меня не спрашивает, как я себя чувствую, сидя в зоне для посетителей ЦККЗ и глядя на вдохновляющие постеры со стоковыми фотографиями и любительские надписи на стенах. А если бы меня спросили, я бы ответила, что у меня болит челюсть, зудит кожа на швах вокруг новых пластин, а за глазами пульсирует жуткая коричневая головная боль. И я начинаю думать, что совершила ошибку, придя сюда.

До того как я успеваю передумать и уйти, появляется Мэрилин. Ювелирные изделия допускаются с ограничениями – одно ожерелье и одно колечко, запрещаются платья без бретелек, нельзя надевать оранжевое, бежевое, синие джинсовые ткани или сочно-зеленые, но соломенные шляпы разрешаются, и она несет в руке огромную белую шляпу.

Я получаю по поцелую в каждую щеку.

– Не разговаривала с доктором Кэрол? – спрашиваю я, стирая со щеки ее помаду.

– Я написала ей записку, – говорит Мэрилин. – Я думаю, нам предстоит согласиться с тем, что она на какое-то время выходит из оборота.

Первые два дня после выписки из больницы я провела, пытаясь дозвониться до доктора Кэрол, но у меня так ничего и не получилось. Она зачитала одно заявление на камеру, и его все время крутили и крутили. Доктор Кэрол смотрела на лист бумаги, так дрожавший в ее руках, что ей пришлось положить его на стол. Она прочла несколько коротких, жестких предложений, в которых просила всех уважать ее приватность в это трудное для нее время. Никто на ее просьбы не отреагировал. Ее преследовали, пока она не исчезла. Никто из нас не мог дозвониться до нее по телефону, никто из нас не мог связаться с ней по электронной почте. Я хотела ей помочь. Хотела сказать, что все в порядке. Она столько сделала для меня. Но у меня не было ни малейшей возможности.

– Дани с тобой нет? – спрашивает Мэрилин.

После того как меня выписали из больницы, Мэрилин предложила мне свой гостевой домик, но мне хотелось побыть где-нибудь в тихом месте, и я спросила у Дани, можно ли мне пожить на ее ранчо. Она не ответила «нет», и я восприняла это как «да». Мне там нравится. Я вижу издалека, кто туда едет. Все лошади вернулись, и мне нравится проводить с ними время. Мне нравится их запах, мне нравится, как они двигаются, их настороженность по отношению к миру. Я снова думаю о том, что Джиллиан нравились лошади и она ни разу не сидела в седле. А я набираюсь сил для этого. Может быть.

– Она на физиотерапии, – говорю я Мэрилин. – Ее привезут с Джулией.

Врачам придется повозиться с левой ногой Дани – с ее левым бедром и обоими коленями. Первые два дня она отказывалась подниматься с больничной кровати. На третий день в ее палату приехала на кресле-каталке Джулия и тут же захлопала в ладоши.

– Эта скорбная гулянка с настоящего момента отменяется, – сказала она, увидев сестру, въезжающую в палату с пустым креслом-каталкой. – Тебе пора выбираться из твоего удобного гробика и начинать жизнь заново.

Джулии нравится знать о чем-то больше, чем кому-то другому, и она определенно знает о креслах-каталках больше, чем Дани. Она приехала на ранчо, и мы втроем потратили целую неделю на то, чтобы сделать его более удобным для жизни – они вдвоем в креслах-каталках, я – с тростью, три переломанные последние девушки и пара наемных из города. Дани так заразилась этим, что купила одно из кресел «Фридом» и теперь целыми днями без преувеличений пропадает в пустыне.

Когда она не появилась на ночь в первый раз, я перепугалась. Увидев, как на следующий день еще в сумерках она возвращается через кустарник – она двигалась, нажимая на рычаги коляски, которая подпрыгивала на неровностях, – я бросилась к ней и устроила ей жуткую нахлобучку. Она дождалась, когда я выпущу весь пар.

– Мне нравится спать под звездами, – сказала она. – Я наблюдала коршунов, я наблюдала койотов. Ненадолго ко мне пришла Мишель, посидела со мной. Она мало говорила, но слушала. Теперь я, наверное, буду часто выезжать и видеться с ней.

Она вырулила мимо меня к дому, но вдруг остановилась и сказала:

– Ты мне больше нравишься, когда не говоришь так много.



– Ты меня ненавидишь? – спрашиваю я у Мэрилин, когда мы сидим в комнате для свиданий ЦККЗ.

Пластмассовые столы прикручены к покрытому линолеумом полу, окон здесь нет, в углу игровая площадка с пляшущими мультяшными животными, нарисованными на стенах. Все это наводит на мысль о самом грустном в мире буфете в начальной школе.

– Ненавижу ли я тебя? – переспрашивает Мэрилин.

Я киваю. Я думаю о моих письмах, думаю о книге, думаю о том, как я называла ее избалованной алкоголичкой, думаю обо всех совершенных мною ошибках.

– Дай я покажу тебе кое-что, – говорит она, ставит себе на колени свою большую соломенную сумку и вытаскивает оттуда огромный телефон. Она проводит по экрану большим пальцем вниз, еще вниз, еще вниз, потом останавливает экран и удерживает его.

Сначала я не понимаю, что вижу, а потом не понимаю, как могла не понять.

– Файн! – громко говорю я.

Она пересадила его из горшка в одну из мягких, суглинистых цветочных клумб близ гостевого коттеджа. Он вырос с тех пор, как я бросила его, на нем распустились новые листья, из его цветочков вызревают крохотные зеленые коробочки, он пускает корни, дает новые ветки.

Я воспринимаю это как штрих прощения, которого я не заслуживаю.

– Надеюсь, ты не возражаешь, – говорит Мэрилин.

– Файн, – говорю я, чувствуя смущение от того, что говорю даже не с растением, а с его фотографией на чьем-то телефоне, но я ничего не могу с собой поделать. – Ты посмотри, каким ты стал. Ты растешь. Тебя окружает столько сексуальных папоротников.

Из земли вокруг него поднимаются громадные первобытные папоротники.

– Он был в этом тесном горшке, как в клетке, – говорит Мэрилин. – Ему некуда было расти. Понимаешь, его несчастные маленькие корни были травмированы. Надеюсь, я поступила правильно.

Теперь уже Файн не вернется ко мне. Он больше не будет сидеть на своей дощечке и смотреть вместе со мной телевизор. Он больше не принадлежит мне.

– Это здорово, – говорю я Мэрилин. – Идеально. Я думаю, что мешала ему.

– Он разрастется в прекрасный куст клетры, – говорит Мэрилин. – Он будет расти и расти. Готова держать пари: когда ты увидишь его в следующий раз, ты не узнаешь в нем своего мальчика.

«Ну, видишь, – мысленно говорю я Файну, – тебе будет лучше, чем когда-либо прежде».

– Ну, и теперь у тебя есть хороший предлог, – говорит Мэрилин.

– Предлог для чего?

– Приехать с визитом, – отвечает Мэрилин.

Она возвращает телефон в сумку, а я сажусь на жесткий пластмассовый стул и устремляю взгляд на торговые автоматы у противоположной стены. Я пытаюсь понять, почему мне так одиноко.

– Мне не хватает Адриенн, – говорю я наконец.

– И мне тоже, – говорит Мэрилин.

– Она была лучшей из нас, – говорю я, чувствуя боль в груди.

Я поворачиваю голову, разглядываю настенную живопись. На дальней от нас стене изображен заход солнца на тропическом берегу, и у меня возникает ощущение, что эта картина написана земляными грунтами нескольких разных оттенков.

– Нет, – говорит Мэрилин. Она берет меня за подбородок и поворачивает мою голову так, чтобы заглянуть мне в глаза. – Лучшая из нас – ты, Линнетт. Ты никогда не сдаешься. Никогда не останавливаешься. Ты спасла всех нас.

В уголках ее глаз едва заметные морщинки, я вижу крохотные вмятинки на ее верхней губе. Я вижу ее зубы. Я вижу один волосок, торчащий из ее подбородка. Я прежде никогда никого не видела в такой близи. Меня прежде никто никогда не видел в такой близи.

Она откидывается на спинку стула, роется в своей сумке в поисках резинки.

– Волнуюсь из-за Дани, – говорит она, вытаскивая пачку «Биг Ред». – В правилах свидания сказано: нельзя приходить в одежде из джинсовой ткани, из маскировочной ткани, из любой ткани, которая напоминала бы одежду, установленную штатом для заключенных. Что она наденет?

После того как Дани укатила в тот день, я некоторое время стояла, погрузившись в свои мысли, и смотрела в пустыню. Орды цикад обсиживали эвкалипты, а горные ласточки с лету бросались на этих насекомых. Я заметила какое-то движение вдали справа от меня, увидела песочного цвета змеиный хвост, исчезнувший в креозотовом кусте.

Белые мотыльки летали между пыльными кустами под бледным полумесяцем на предвечернем небе. Вдали на холмах сверкали и сияли машины, словно крохотные драгоценные камни, а я думала о том, сколько там людей среди холмов. Там было так много людей.

Что-то ударилось о мою ногу, и я подпрыгнула, но тут же увидела, что это всего лишь кузнечик. Он посидел на моей туфле секунду-другую, а потом в одно мгновение исчез. Издалека до меня донеслось ржание одной из лошадей.

Вокруг столько жизни, и она продолжается. Может быть, не жизнь каждого отдельного существа, но Жизнь. Крисси сказала, что в мире есть только две силы, и они уравновешивают друг друга: жизнь и смерть. Творение и уничтожение. Но она ошибалась. Есть только одна сила, потому что, как бы мы ни лезли из кожи вон, мы не можем остановить жизнь. Как бы мы ни сражались, сколько бы народу ни убивали, мир продолжает меняться, расти, жить, люди пропадают, теряются, и возвращаются, и рождаются, и живут, и, что бы ни происходило, в каких масштабах и с какой силой, жизнь продолжается и продолжается.

– Привет вам всем! – вскрикивает и машет рукой Мэрилин рядом со мной. – Сюда.

Джулия и Дани подкатывают к нам в своих креслах-колясках из другого конца помещения, Джулия что-то без умолку говорит Дани, а та целиком и полностью поглощена выруливанием между столиками к тому месту, где в небольшом кругу, образованном складными стульями, сидим мы с Мэрилин.

– Они попытались навязать нам тюремные кресла, – сказала Джулия. – Я спросила, как им понравится роль ответчика в судебном иске, и мне практически уже пришлось приступить к составлению черновика, но они все же решили нас пропустить.

Я оглядываю нас с нашими креслами-каталками, нашими швами, марлевыми повязками и алюминиевыми тростями. Мы похожи на моделей, участвующих в съезде поставщиков хирургического оборудования.

– Твой парень ждет тебя снаружи, – говорит Дани, остановив кресло.

Когда мое такси остановилось сегодня у здания ЦККЗ, я не сразу заметила Гарретта П. Кэннона. На нем была уродливая новая светло-серая шляпа и в тон ей костюм с одним из его галстуков-шнуров, так что я не знаю, почему не заметила его. Он догнал меня, пока я хромала по дорожке ко входу.

– Благодарностей от тебя не дождешься, это я знаю, – сказал он, роняя на землю свою сигарилью и гася ее подошвой ковбойского сапога. – И все же, я думаю, ты могла бы не пожалеть нескольких спасибо герою правоохранения, который сделал все это возможным.

– Привет, Гарретт, – сказала я.

– Я три раза выкрикивал твое имя, – сказал он. – Не меньше.

– Да, извини. Боль после всех повреждений затрудняет ходьбу, а потому мне приходится сосредотачиваться. Вероятно, для тебя это не очень удобно.

Когда я начинаю идти, я не могу останавливаться надолго, потому что у меня все тогда затекает, поэтому я продолжала идти, но двигалась так медленно, что Гарретту не составило труда меня догнать.

– Не переживай, Линни, – сказал он. – Я только говорю, что мне пришлось нарушить кучу правил и наобещать кучу услуг, чтобы у вас там было некоторое время наедине. Немногие мужчины сделали бы это для женщины, которая обошлась с ними так, как ты обошлась со мной.

– Я тебе очень признательна, Гарретт, – сказала я.

– И потому сегодня я собираюсь позвонить моему агенту насчет нашей книги, – сказал Гарретт. – Ты сказала, что мы ее напишем, если я это устрою, и я думаю, ты согласишься с тем, что я совершил героический поступок. Так что очевидно, мое имя будет первым на обложке.

Я остановилась и посмотрела на него.

– Гарретт, – сказала я, – когда я говорила, что буду писать книгу с тобой, я соврала.

Я продолжила хромать ко входу под его проклятия то с одной, то с другой стороны.

В комнате свиданий Мэрилин спрашивает:

– И когда это начнется? Мы все уже здесь.

Никто не знает, где находится Хизер, но мы исходим из предположения, что она жива и здорова. Мне бы хотелось сказать ей, что я не виню ее в вызове копов, но Хизер, как и всегда, не желает никому давать хоть малую долю удовлетворения. Мэрилин открыла для нее счет в банке и положила на него немного денег, а потом сообщила нам, что со счета через банкоматы регулярно снимаются некоторые суммы. Может быть, кто-то убил Хизер и взял ее карточку. Может быть, она ищет Короля Мечты. Может быть, она где-то там сама по себе.

Мы все поворачиваемся, когда слышим, как открывается дверь в дальнем конце комнаты, но это всего лишь служащий тюрьмы с большим животом. Он пробирается между столами. На нем бежевая рубашка, темно-зеленые брюки, и почему-то люди, работающие в этой отрасли, считают необходимым носить усы.

– Я капитан Уинслоу, – говорит он, и никто из нас не встает.

Он обходит наш кружок, представляется, всем пожимает руку. Я удивлена, какая у него мягкая рука.

– Дамы, я хочу сообщить вам, что я обязан все время свидания находиться здесь с вами, – говорит он, всем своим видом выражая свое негативное отношение к этому правилу. – Но я буду уважать ваши тайны. Делайте вид, что я всего лишь часть стены.

Мы все киваем, после чего он уходит, и никто ничего не говорит. Сидеть больно, и мои суставы ноют. Воздух в комнате густеет, дышать становится трудно. Спроси у нас теперь, мы бы не стали затевать всю эту канитель, но, прежде чем кто-нибудь из нас успевает сказать об этом вслух, дверь открывается, и капитан Уинслоу вводит в комнату Стефани.

Никакой косметики на ее лице нет, но волосы густые и глянцевитые, и, похоже, на ногтях у нее лак. На ней светло-голубая рубашка и джинсы, наручники на ее запястьях пристегнуты к цепочке на ее поясе. В ее глазах испуг, но, когда капитан Уинслоу подводит ее ближе, она старательно вытесняет испуг выражением скучающего безразличия.

Это была моя идея. Все, что я предсказывала в кабинете гидротерапии лагеря «Красное озеро», сбылось. Стефани никого не убила, только посадила Дани в кресло-каталку, а мне всунула в руку трость. Она выстрелила в человека из персонала, и тот потерял глаз, а все остальные убийства совершил Скай.

Они вдвоем вложили немало усилий во всю эту затею, но если Скай воплощал собой холодный расчет, то Стефани сводила его с ума своими импровизациями. Первую часть она осуществила по плану – подружилась с Кристофером Волкером, впустила его на Красное озеро, сказала, где живет Адриенн, а потом столкнула его с сеновала, потому что сочла это более естественным. Когда я появилась в ее доме, она, не задумавшись ни на секунду, решила бежать со мной. Во время остановки на пути в Лос-Анджелес она говорила по телефону со Скаем, заверила его, что все идет как задумано.

Его большой план сводился к убийству всех, кто был когда-либо на попечении его матери, в разрушении столь важной для нее карьеры так, чтобы от нее остались одни невосстановимые обломки, в унижении ее перед всем миром, но он взял в подельники непредсказуемого напарника, который получал удовольствие от ситуаций, близких к провалу, и от смертельной опасности. Он, возможно, пристрелил бы Стефани в конце из-за чистого разочарования, если бы Хизер не остановила его.

Стефани стала бы жертвой номер девять.

Когда-то давно я пыталась посмотреть один из фильмов Адриенн из серии «Летняя бойня», но спустя двадцать минут выключила запись, поняв, что в фильме не будет ничего про жертвы. Я помню, как худо мне было оттого, что человеческие существа с семьями и мечтами были сведены к кровавым пятнам без фамилии – с одним только именем. Но помнить их важно.

Рассел Торн.

Потерявшую глаз женщину с Красного озера звали Ева Уатанейб.

Джек Баррел.

Бренда Джонс.

Марси Стэнлер.

Эдна Хоккетт.

Джулиус Гоу.

Аманда Шепард.

Запомните их имена, но пусть мир забудет Ская Эллиотта. Пусть забудет Стефани Фьюгейт.

Родители Стефани наняли адвоката, который объявил ее жертвой посттравматического стрессового расстройства, случившегося с ней после убийства тренера по теннису, превратившего ее в агрессивного гибристофила[78]. Она потеряла себя, полюбив монстра, став жертвой одной из разновидностей философии «если ты не можешь защитить себя от убийц, то присоединись к ним». Я думаю, ее адвокат не ушел далеко от истины. Скай два года соблазнял ее, воспитывал, превращал в идеального партнера. Еще одно имя в списке его жертв. Она получила двадцать пять лет по каждому из трех обвинений в нападении с применением летального оружия и по трем случаям нанесения повреждений, опасных для жизни. Она проведет в тюрьме всю свою жизнь.

Я долго думала об этом, но ничего иного мне не пришло в голову. Технически она была виновна по всем пунктам, но, как ни посмотри, она сама стала жертвой монстра, и я несу за это ответственность. Я никого не бросаю. Эти слова адресовала мне как-то Адриенн, когда я сказала ей, что не заслужила выживания.

«Это говорит твое тщеславие, – сказала она мне. – Ты хочешь быть особенной. Позволь я скажу тебе кое-что: никто не заходит настолько далеко, что его нельзя вернуть. Никто не бывает потерян настолько, что его не найти. Никто».

Может быть, ничего из этого не получится. Стефани будет противиться всему, что мы делаем, будет высмеивать все мои усилия, она будет постоянно ругаться с нами, но если я чему-то научилась от Адриенн, так это отношению к таким вещам: они не имеют значения. Мы не можем ничего с этим поделать. Мы просто делаем это. Мы никогда не прекращаем попыток помочь нашим сестрам.

Меня до сих пор удивляет, что все согласились. Но, с другой стороны, может быть, нам всем требуются какие-то основания, чтобы и дальше встречаться друг с другом. Может быть, нам всем нужны основания, чтобы жить дальше.

Капитан Уинслоу сажает Стефани на складной стул и отходит в другую сторону комнаты. Стефани напускает на лицо скучающее, отсутствующее выражение, она излучает презрение, она исполнена решимости игнорировать все наши обращения к ее лучшей части души, она уже открывает рот, чтобы сказать что-нибудь шокирующее.

Но я опережаю ее.

– Стефани, – говорю я, – добро пожаловать в группу поддержки последней девушки.

Никогда не задавались вопросом, что происходит с этими последними девушками? После того, как все их планы терпят крах, а все их оружие отказывает? Когда все их защитные сооружения рушатся и они получают выстрел в голову? После того, как они доверялись не тем, кому следовало, делали раз за разом неправильный выбор, открывались в самые неподходящие минуты? После того, как они оставались с разрушенными жизнями в тридцать восемь лет, без счета в банке, без детей, без любовника – без всего, если только не считать пары призраков и нескольких сломленных друзей?

Я знаю, что происходит с этими девушками.

Они становятся женщинами.

И они живут.

Благодарности

Автор хочет поблагодарить некоторых людей, которые произвели на него большое впечатление в кинофильмах, без которых эта книга не появилась бы на свет.



«Летняя бойня»

Адам Голдворм (да упокоится он с миром), Тедди, «Летняя бойня II», «Летняя бойня, часть III» в формате 3D, «Летняя бойня IV»

Стивен Грэм Джоунс в роли Рассеченного Консультанта, «Летняя бойня V»

Гарольд Браун в роли репортера «Тесака», «Летняя бойня VII»