– Да? Но кто, если не я? Кто позаботится о доме? Кто позаботится об Ари? Об этом ты подумал?

– Мы поможем вам, – я пытаюсь говорить спокойно, – вы не одна.

– Конечно одна! У меня никого не осталось. Все мои близкие умерли, все. Я думала, я никогда не переживу потерю Реджины. Но теперь нет и Норин. О боже! – Мэри закрывает руками лицо. – Я не понимаю… я не понимаю…

Она запинается и поджимает ноги, будто защищаясь от реальности. Но ничего не выходит. Не получится. У боли есть отличное свойство – она не проходит просто так. Я помню, как чувствовал себя, когда умерла мама. Меня разрывало на куски, все жгло. Боль ни с каким чувством не сравнится. Ни с любовью, ни с завистью, ни с гневом. От этих чувств хочется действовать, сорваться с места и совершить нечто особенное. Плохое, хорошее – неважно. А от боли тебе хочется уйти. Уходя, хочется перестать дышать.

– Когда умерла моя мать… – шепчу я, рассматривая свои руки, я никогда не делился этими переживаниями, – мне было паршиво, я не знал, как избавиться от чувства, что легче никогда не станет. Знаете, что-то вроде тупика. Просыпаешься – и уже наперед знаешь, что лучше не будет.

– И что изменилось? – Мэри-Линетт смаргивает слезы.

– Да особо ничего. Я просто подумал об отце.

– Ты был ему нужен.

– А вы нужны Ариадне. – Я смотрю на женщину, а она отворачивается.

– Из меня выйдет плохая мать, Мэтт.

– Из меня тоже.

Мы усмехаемся, и Мэри-Линетт вскидывает брови, словно удивляется, что может не вспоминать о боли несколько миллисекунд.

– Думаю, мы не должны заменять кого-то. У Ари уже была мать. Вы для нее должны быть тетей, которой и были раньше.

– Возможно.

Женщина замолкает, а я поднимаюсь с пола и протягиваю ей руку.

– Давайте уберем тут и сделаем омлет.

– Научишь меня включать плиту?

– Я попытаюсь.

Мэри кивает и берет мою руку. Она собирается что-то сказать, но не произносит ни звука. Просто кивает, и я киваю в ответ. Думаю, мы поняли друг друга.

Через пятнадцать минут мы все-таки разбираемся, как работают приборы. К нам спускаются Хэрри и Дельфия, а чуть позже подходит и Джейсон.

Кто-то предлагает включить телевизор. В новостях говорят про изменение климата и вспышку эпидемии неизвестной болезни на востоке штата. Показывают людей, у которых из глаз катятся кровавые слезы. Желание есть пропадает… Мы-то знаем, что катаклизмы связаны с девушкой, что сейчас спит на втором этаже. И это пугает. Меня мучает главный вопрос: как предотвратить последствия, если ящик уже открыт?

– Я исцелю ее, – внезапно заявляет Дельфия.

– Это поможет?

– Думаю, да.

– Ящик Пандоры был открыт не Ариадной, ее душа чиста, – предполагает Джейсон и неуверенно ерошит волосы. – Чисто теоретически мы вернем к жизни другого человека и избавимся от того, кто выпустил грехи.

– А если не сработает? – задаю этот вопрос, потому что я единственный, кто в состоянии смотреть в глаза реальности.

– Ты знаешь ответ, – отрезает Джейсон. Еще один смельчак в комнате.

– Давайте прекратим нагнетать обстановку, ладно? – Хэйдан недовольно смотрит на всех, словно представляет, как отвешивает каждому оплеуху. – Вы забыли, что к нам приходила Мойра Парки? Забыли, что это ее идея – привести Дельфию?

– Хэрри, Судьба любит обманывать.

– Судьба все знает. Она велела найти Дел, мы ее нашли. Хватит пугать всех.

Мэри-Линетт безучастно ковыряется вилкой в омлете, Джейсон испепеляет взглядом коробку сигарет, которая валяется на верхней полке. Я соображаю, как донести до всех, насколько огромные у нас проблемы и как важно слаженно действовать. У меня и в мыслях нет кого-то пугать. Я просто хочу, чтобы все понимали, на что мы идем.

– Сегодня в полночь Йоль. – Я смотрю сначала на брата, потом на Дельфию. – Мы не станем ждать. Будет лучше, если ты приступишь сразу же.

Дельфия кивает. Она нерешительно сжимает пальцы, и отчего-то мне становится не по себе. Разве эта перепуганная девчонка сможет спасти Ари?

– Тебе ничего не нужно для ритуала? Или как это вообще называется… Свечи, мел. – Чувствую себя идиотом. – В общем, ты поняла.

– Не нужно.

– А что насчет твоего проклятия? – подает голос Мэри.

– Кстати, да. Если ты превратишься в фурию или сгоришь заживо, скажи сразу, чтобы потом не было сюрпризов, – устало бормочу я.

– Со мной все иначе. Я перенимаю боль и недуги людей каждый день, а праздники – единственное время, когда меня заполняют лишь собственные чувства.

– Это ведь хорошо, да?

– Да.

Отличный ответ – короткий и вполне приемлемый. Я бросаю взгляд на Джейсона, тот выглядит отстраненным, как и Мэри.

– В полночь? – уточняю я, приподняв брови. – Все согласны?

– Разумеется. – Мэри-Линетт не отрывает глаз от еды. – Чем скорее, тем лучше.

Как обычно, на дворе Скобского дворца было шумно и людно. У замусоренных, со ржавыми железными половинками ворот толпились свои и пришлые оборванцы. Хотя по случаю войны казенную винную лавку и закрыли, но у ворот все равно распивали если не вино, так ханжу, политуру. По двору ходили и голосили разные пришлые люди: ремесленники в грязных фартуках, бродячие торговцы с корзинами, ящиками и мешками, певцы, музыканты, нищие, акробаты. Одни из них ходили медленно. Задрав голову, они щупали глазами верхние окна и, как песню, нараспев протяжно тянули:

Я боюсь, что спасение Ариадны омрачено слишком большим количеством трагедий. Все так устали, что уже не верят в хороший конец. Лишь Хэрри смотрит ровно на меня, ни секунды не сомневаясь, что все будет в порядке. Я соскучился по такому Хэрри.

Невольно я подаюсь вперед и кладу ладонь ему на плечо. Брат улыбается, пытается приободрить меня – и у него получается.

— А во-от чини-и-ить!.. Паять!..

Один взгляд Хэйдана может сокрушить любой страх.

– Я проверю Ари, – я разговариваю только с братом, только он сейчас может придать мне решительности, смелости, – хочу убедиться, что она в порядке.

— Разна матерья-а... Шелка матерья-а...

– Мог и не говорить, куда идешь, гений, – лыбится Хэрри, – я бы и так понял.

— Шуру-ум-м!.. Бурум-м!.. Старье покупаю... Старье-о! Бутылки-и... Банки-и!

Он похлопывает меня по руке, и я покидаю кухню.

Другие торопились и голосили более горласто:

Последняя глава. Последний шанс. Если сегодня Дельфия Этел не спасет Ари, никто ее не спасет. Я осознаю риск. Знаю, что поставлено на карту, внутри все трепещет, но снаружи я спокоен. Мы справимся. Я уверен, что мы справимся.

— Морожена-а... на-на-на...



— Селедки голландски-и... Селедки-и-и...



— Рыжичков пожалте-е... Рыжичко-ов!..

Я слышу, как стрелка перемещается. Вижу, как она оказывается на двенадцати. Перевожу взгляд на Дельфию.

— Пироги-и горячие!.. Пироги-и... Подлетай, хватай!.. Три копейки пара. С пылу-жару... Пироги-и-и...

– Пора.

А среди ровесников Ванюшки выделялись громкие голоса Фроськи, Цветка, Копейки. Шла у них веселая, крикливая игра в войну. Подстерегали ребята друг друга, ловили. Побежденных отводили в лагерь — закоулок за уборной. Наиболее непокорных сажали в бетонную коробку помойки, прикрывали сверху крышкой, чтобы те не убегали. Только и слышалось:

Девушка расправляет плечи, сжимает и разжимает пальцы, она медленно идет к Ариадне. Хэйдан стоит рядом со мной. Джейсон и Мэри-Линетт – по другую сторону.

— Лови! Держи! Крути ему руки! Сажай!

Впервые мы – зрители. Мы пришли, чтобы наблюдать, сейчас от нас ничего не зависит. Не уверен, что подобный расклад снимет ответственность с моих плеч, если что-то пойдет не по плану. Но я упрямо прокручиваю в своей голове: Дельфия справится.

Девушка переступает границу магического круга и наклоняет голову. Она изучает Ариадну пристальным взглядом, и в нем просыпается нечто холодное и незнакомое. Она садится на корточки, вглядывается в закрытые глаза Ари и шепчет:

И в это самое веселое, суматошное время на дворе показался отец Фроськи Егор Зубарев. В измазанной мазутом рвано» холщовой блузе, в тяжелых сыромятных ботинках, шел он с работы навеселе. Покачиваясь и размахивая руками, негромко звучным тенорком тянул про себя:

– Интересно.

– Что? – Мэри-Линетт хмурится. – Что ты видишь?



Вдо-оль по улице молодчи-ик,
Моло-одчик идет...



– Ключ к спасению этой девушки не в любви, – загадочно шепчет она. Происходит пугающее перевоплощение. Минуту назад мы общались с серой мышкой, но сейчас рядом с Монфор стоит хищник. Дельфия пожирает ведьму взглядом, будто она ее добыча. – Ариадна Блэк верила в любовь. Но Ариадна Монфор-л’Амори не знает, что это такое. Она знает, что такое боль.

Он останавливался везде, где встречались слушатели и была возможность показать себя. Широко растопырив свои заскорузлые пятерни, он вмешался и в игру ребят, задерживая то одного, то другого.

– Что ты собираешься делать, Дел? – спрашивает Хэрри, но девушка не обращает на него внимания, даже бровью не ведет. Она медленным движением заправляет за уши непослушные волосы и облизывает губы.

– Я починю ее. Я сделаю это.

— Зятек! Желанный ты мой! — завопил Зубарев, облапив налетевшего на него впопыхах Ванюшку. — Хочешь, я за тебя Фроську отдам? А-а-а!

Взгляд Этел вспыхивает будто факел. Она вытягивает руки, прижимает их к груди Ариадны, но вдруг отшатывается. Зеленые глаза Ари открываются. Уже спустя мгновение Ари подрывается с кушетки, словно ее и не одолевала слабость. С рыком она отталкивает Дельфию и стремительно несется к барьеру, однако врезается в невидимую преграду.

Ванюшка покраснел как кумач, растерялся. Зашумели скобари, голопузая мелюзга. С величайшим вниманием глазели, как плечистый, дюжий Егор Зубарев тискал Ванюшку в своих могучих объятиях и от избытка чувств лобызал своего будущего зятя.

– Остановись! – приказывает Дельфия Этел, и Ариадна порывисто оборачивается.

— Пошел домой! — кричала Фроська, стараясь поскорее увести отца со двора.

Совершенно разные взгляды девушек сталкиваются.

– Сегодня ты не причинишь никому зла, – принуждает Дельфия.

Он упирался, не желая идти. Смуглое, цыганское лицо у Егора Зубарева, побагровев, ершилось смолисто-черными усами и бородой, белые как сахар зубы и белки глаз сверкали. Он гремел на весь двор:

– Новые лица, – не своим голосом говорит Ариадна, – мы знакомы?

— Вы кто передо мной? Заклепки! Ей-ей, заклепки! Зятек! Желанный ты мой! Да за Фроськой ты как за каменной стеной. Она у меня на все руки. И пол вымоет, и обед приготовит, и бельишко выстирает… Женю! Ей-ей, женю!

– Ты не будешь использовать свою силу.

С трудом Ванюшке удалось вырваться, а Фроське увести отца домой. Но как только Ванюшка снова вернулся к ребятам, его сразу же встретили дружным общим хохотом. Скобари покатывались со смеху, показывая на его измазанные мазутом щеки.

– Наверное, ты замена Эбигейл? Осторожнее с Мэттом, он хорошо стреляет в голову.

— Вы чего? Чего вы? — недоумевал Ванюшка, не зная, смеяться или пустить в ход кулаки. И куда он ни поворачивался, везде встречал его смех.

Она переводит на меня обжигающий взгляд, а я хмыкаю:

— Зятек! — громче всех гоготал Копейка. — Зятек! — Щербинка у него во рту темнела, словно открытая калитка, в белоснежном частоколе зубов.

– Что еще ты скажешь?

Хихикал Цветок, а Кузька Жучок так и прыгал от смеха, держась за живот.

– Что я твой самый страшный ночной кошмар.

Смеялись все. И только Царь молчал. Он смотрел на Ванюшку нахмурившись и по своей привычке шевелил кулаками, засунутыми в карманы штанов. Означало это, что Царь рассержен.

– Сны о тебе – лучшее, что у меня есть. – Ари морщится, будто я плюнул ей в лицо, а я безнаказанно улыбаюсь. – Не нравится?

Первым кончил смеяться и нахально полез к Ванюшке Цветок.

– С каких это пор ты стал таким романтичным?

— Пу-поч-ка! — сквозь зубы, умышленно картавя, приветствовал он Ванюшку, выпячивая губы сердечком. Он держал в руках ржавую кастрюлю с проломленным дном, издевательски предлагая: — Давай обвенчаю?

– С тех самых пор, как ты стала бездушной тварью.

От такого коварного глумления и насмешек Ванюшка хотел было немедленно скрыться и не вылезать из кухни чайной. Но тут среди ребят появилась Фроська. Ее тоже встретили всеобщим гоготом и градом насмешек.

Она вновь рвется к границе круга, но Этел твердо отрезает:

Фроська было растерялась, но, взглянув на кипевшего яростью чумазого Ванюшку, тоже засмеялась.

– Стой! Ты будешь делать то, что я скажу.

— Ты, чумич, утрись... — укоризненно предложила она еще более оторопевшему Ванюшке, который так и не понял, какой же он чумич.

– Очень, – обернувшись, рявкает Ариадна, – сомневаюсь.

Сразу же с новой силой поднялся такой гогот и гвалт, что Фроська тоже взбеленилась.

– Ари, послушай ее! – подавшись вперед, просит Мэри-Линетт и обхватывает себя бледными руками. – Она поможет. Слышишь?

— Чего гогочете?.. — закричала она, решительно подступая к ребятам.

– Не слышу, милая Мэри. Слышу только твои рыдания и вопли. Вы уже ее закопали?

Смуглое лицо Фроськи загорелось гневным румянцем, большущие глаза еще более почернели.

Повисает тишина, и Ариадна утробно смеется, откинув назад голову.

— Мой женишок, вот и все! — с отчаянной и гордой смелостью бросила она в лицо всем мальчишкам и девчонкам, выскочив вперед и вызывающе подперев руками бока. — Что, завидки берут? Га-га-га... Хы-хы-хы...

Что-то сидит в ней, что-то заставляет ее говорить такие вещи. Мэри в оцепенении отходит назад, не обращая внимания на пелену, возникшую перед глазами.

– Милая Мэри, не плачь, я обещаю тебе, все образуется, – шипит ведьма и наклоняет голову. – Ты ведь тоже когда-нибудь умрешь. Возможно, умрешь так же героически.

В своем новеньком василькового цвета сарафанчике, босая, она стояла перед ребятами, поводя черноволосой головой, испепеляя всех горящим взором. Скобари перестали смеяться. Все с удивлением смотрели на Фроську, словно впервые ее видели. Никто не обратил внимания на Катюшку, которая сразу же после ошеломляющих слов Фроськи, изменившись в лице, поспешно ушла домой. А Фроська быстро успокоилась, словно ничего не случилось. Она слышала кругом перешептыванье и упреки своих подруг. Но если бы кто в этот момент заглянул к ней в душу, то пришел бы в большое изумление. Душа у нее была чиста, как стеклышко. Даже изображения Ванюшки, даже какого-либо намека на его след там не было. Была Фроська равнодушна к Ванюшке, как равнодушен может быть могучий дуб к зеленой былинке, примостившейся по соседству с ним. Если Фроська и могла быть неравнодушна, то отнюдь не к Ванюшке. Но никто из скобарей этого не знал. Не знал и Ванюшка, невольно любовавшийся гордой Фроськой.

Она растягивает губы в животном оскале, как вдруг вперед выходит Хэйдан.

– Хватит, – твердым голосом говорит он, – замолчи!

Он готов был отдать за Фроську полжизни, если бы кто-нибудь ее тронул. Он даже намеревался подойти к ней, взять за руку и отвести подальше от злых врагов-насмешников, но не решился. Душа у него ликовала, появилась неведомая удаль и сила, заставившая на всех глядеть свысока.

Принуждение срабатывает молниеносно: девушка замолкает, но глаза у нее остаются такими же пустыми. Ари трясет как при лихорадке. Она не убирает с лица презрительную ухмылку и оглядывается в поисках лазейки.

Но Фроська, не удостоив своего «жениха» даже взглядом, повернулась и зашагала к своему подъезду.

– Я сделаю тебе больно, – спокойно сообщает Этел и подходит к ведьме, – очень больно. Я сломаю тебя, а потом дам отдохнуть несколько минут, чтобы сломать снова. Ты услышала то, что я сказала? Кивни.

НЕУДАВШИЙСЯ ПОЕДИНОК

Все теперь глядели на Ванюшку и на Цветка, который снова подошел к своему сопернику с кастрюлей в руках и, ни слова не говоря, водрузил проломленную кастрюлю на голову Ванюшки. В ответ Цветок немедленно получил сдачи.

Ариадна кивает.

— Ты... так... — еще более рассвирепел Цветок, по своей привычке засучивая рукава, и, не сдержавшись, бросил в лицо Ванюшки самое страшное оскорбление, которое мог только придумать: — Шкилет ты ползучий...

– Отлично. А теперь подойди ближе.

— А ты... — задыхаясь от ярости, выпалил Ванюшка. — ты... пуговица...

Бороться с принуждением невозможно. Несмотря на все попытки, Монфор замирает перед Дельфией Этел. Вряд ли ей страшно. Возможно, девушка не до конца понимает, что происходит. Дельфия Этел прижимает ладонь к груди Ари.

Драка стала неминуемой. По законам скобарей нанесенное оскорбление могло быть смыто только кулачным боем. Ванюшка стоял как боец, гордо выпятив грудь и сжимая кулаки, готовый перед всем народом поддержать свою честь. Чумазое лицо у него горело. Он было снова шагнул к Цветку, но тут решительно вмешался Царь. Был он пасмурен и мрачен и заикался больше обычного.

— С-с-стой! — приказал он противникам, вклиниваясь между ними. — Ч-ч-чур, драться по-честному... — Хотя Царь и был заметно настроен против Ванюшки, кривить душой он не хотел.

Какое-то время они молча испепеляют друг друга злыми взглядами. Но затем что-то меняется: Ариадна дышит чаще, стискивает кулаки. Я в недоумении подхожу к границе круга, а Ари приоткрывает рот, чтобы дышать глубже. Дельфия наклоняется к ведьме, сильнее прижимает ладонь к ее дико бьющемуся сердцу, и в глазах Монфор появляются черные слезы. Ари собирается смахнуть их, поднимает руку, но внезапно замечает порезы на своем запястье.

Сразу же нашлись добровольные арбитры-секунданты и отвели соперников на положенное расстояние — дистанцию.

– Это ты делала, – ровным голосом сообщает Этел. – Делала это каждый раз, когда лишала кого-то жизни. Ты что-то чувствовала, не нужно отрицать. Ты чувствовала вину.

— Биться, пока кто-либо не плюхнется на землю, — заявили они.

Ариадна рычит, словно дикое животное, прижимает к груди руку и отшатывается, но Дельфия придвигается ближе.

— А ежели сразу очухается? — задал кто-то из скобарей вопрос.

– Вспомни, – заклинает ее голос, – вспомни это чувство. Оно ядовитое, как и мысли в твоей голове. Вспомни лицо каждого, кого ты убила. Каждого, кто умер из-за тебя. Что ты видишь? Черные волосы, голубые глаза, черные волосы, голубые глаза, горло свитера, чай с мятой. Черные угольные волосы. Кто это? Ари, скажи мне, кто это?

— Тогда начинать сначала! — авторитетно разъяснил Копейка, нетерпеливо потирая руки.

– Норин! – нечеловеческим голосом кричит ведьма и сгибается от боли.

Она вопит, вырывается из оков Дельфии и зажимает пальцами уши. Ари трясется и в ужасе падает на колени. Я застываю, в солнечное сплетение будто врезается нечто острое.

Секунданты тоже засучили рукава. Были на земле прочерчены линии. За положенную черту ни один из бойцов не имел права отступать.

Сажусь на границе круга и гляжу на Ариадну сопереживающим взглядом. Я шепчу одними губами: «Я здесь», – но она не слышит. Ари кричит так громко, что трещат окна, а стены покрываются мелкими трещинами. Я тяну к ней руку и наблюдаю, как слезы в неистовом потоке застилают ее зеленые глаза.

— Погоди!.. — по-прежнему бесновался Цветок.

– Прекрати, пожалуйста, – ее пальцы дрожат, сдавливая виски, – не надо, остановись!

— Посмотрим!.. — в свою очередь грозился Ванюшка, готовый умереть, но победить.

Дельфия присаживается рядом и бесстрастным голосом отвечает:

Неоднократно раньше они сходились на кулаки, но закрепить за собой первенство ни один из них так и не смог. Да и мешал Царь. Теперь сам Царь требовал драки. Теперь предстояла завершающая схватка. По сигналу секундантов противники пошли друг на друга, замахав кулаками. Ванюшка был сильнее, но Цветок увертливее. Первый удачный удар нанес Цветок, снизу вверх. Ванюшка тоже изловчился и сверху вниз отквитал свой промах.

– Нет. – А затем вновь прижимает ладонь к ее груди.

Но тут на ребят неожиданно наткнулся вышедший из подъезда, как и обычно под хмелем, Черт. Он решительно повел руками и сразу отбросил противников на значительное расстояние.

Ариадна испускает дикий вопль, будто рука Этел – раскаленное железо. Она едва не падает, но удерживает равновесие и прогибается в спине словно подстреленная птица. Ее взгляд направлен вверх, губы приоткрыты. Ари глядит куда-то сквозь время, а ее бронзовые локоны покрываются серебряными тонкими нитями. Я вскакиваю на ноги.

— С-сгинь, нечистая сила! — прогрохотал он своим могучим басом.

– Что с ней? – пугается Мэри-Линетт. – Что происходит?

Попавшийся на пути Черта Царь тоже отлетел в сторону. Остальные ребята брызнули от грузчика, как тараканы от огня.

– Мэри!

— А-а-а-ми-инь! — снова прогрохотал Черт и тут же выругался.

– Ей больно, ты должна прекратить это!

Стоял он, засунув свои могучие ручищи в карманы широченных холщовых штанов, и, покачиваясь, глядел выпученными, налитыми кровью от постоянного пьянства глазищами, стараясь отыскать, на ком ему отвести душу.

Женщина срывается с места, но Джейсон останавливает ее, выставив вперед руки.

Соперники немедленно разошлись. Продолжать поединок никто из них уже не хотел.

– Ари справится.

РАДУЖНЫЕ МЕЧТАНИЯ

– Она умирает! – Тетушка в диком испуге округляет глаза. – Ей очень плохо! Хватит!

Вернулся Ванюшка на кухню чайной «Огонек» в плачевном виде: с испачканными мазутом щеками, взъерошенный, с синяком под глазом, но гордый, сияющий. Ему не терпелось сообщить домашним или хотя бы одним словом при удобном случае намекнуть о том, что говорил отец и сама Фроська.

Дельфия не прекращает. Одержимым взглядом она прожигает бледное лицо Ари и кривит губы, словно получает удовольствие от ее мук.

— Ты ли это, Якунькин-Ванькин? — осведомился дед, выходя из-за стеклянной стойки буфета и протирая очки. — Разукрасили тебя под орех!

Угольные слезы уже не катятся по щекам Ариадны. Она превращается в мертвенно-бледную статую, изо рта которой доносится едва уловимый шепот. Это отрезвляет меня.

— Посмотри на себя! — качая головой, ужаснулась и мать. — На кого ты, образина, только похож?

Я вспоминаю пророчество: только вода победит огонь, и порываюсь к ведьме.

Ознакомившись со своим изображением в зеркале, сконфуженный Ванюшка долго отмывался над раковиной. Но радужное настроение не покидало его. «Не очень-то кричите, — думал он. — А то уйду на житье к Зубаревым, заплачете. Попросите: «Вернись обратно!» Не вернусь».

– Что ты делаешь? – в моем голосе звенит металл.

Устроившись поудобнее за столом, Ванюшка предался заманчивым мечтам о том, что говорили отец Фроськи и сама Фроська. «Интересно, что скажет мать? — думал он, развалившись за столом. — Пожалуй, ругать станет».

– Так нужно, – ведьма наклоняет голову, наблюдая, как силы Ари покидают ее и превращаются в легкую дымку, – еще чуть-чуть.

И тут он вспомнил про своего отца: «Одобрит ли он? Согласится ли?»

– Чуть-чуть?

С первых дней войны отец Ванюшки ушел на фронт воевать с немцами и не прислал ни одного письма. Мать наводила справки. «Пропал без вести», — отвечали ей.

«Вернется, — думал Ванюшка. — Может быть, в плену находится...» Он никак не хотел примириться с мыслью, что отца уже нет в живых.

– Доверься мне.

Сидевший на стуле его любимец, черный с белым галстуком старый кот Васька, сладко жмурился, поглядывая на своего хозяина.

Довериться ей? Я раздраженно смотрю на Хэйдана.

«Ваську тоже с собой возьму», — решил Ванюшка, погладив кота.

– Твоя подружка спятила! – кричу я, расхаживая по границе круга. Что у нее на уме? Неужели это обязательно? Смахиваю со лба капли пота, нервным шагом меряю спальню и замечаю, что почти все рыжие локоны Ари отливают сединой.

Это невероятно. Что с ней?

Предстоящая жизнь заняла все его воображение. Как дальше себя вести с Фроськой, он никак не мог решить. Конечно, он должен приказывать ей, а она только слушаться... Первым делом приказать не любезничать с Цветком, не скалить с ним зубы. Гнать его от себя в шею! Пускай Цветок злится, сколько ему угодно. Не обращать на него никакого внимания. «Смотри... Я обидчивый, — мысленно предупредил он Фроську. — Дружить ты теперича со мной обязана постоянно и на веки вечные».

– Пожалуйста, – неожиданно шепчет Ариадна хриплым голосом.

— О чем, Ивашка, задумался? — поинтересовался маркер Терентий, появившись на кухне с пустой тарелкой в руках. Терентий умел первоклассно гонять по зеленому сукну бильярда костяные шары с черными номерами, а в свободные часы равнодушно созерцать посетителей в чайной, подпирая спиной косяк дверного пролета. В таком положении он мог находиться часами.

– Еще совсем немного.

— Так, ни о чем, — уклонился от ответа Ванюшка, не желая посвящать посторонних людей в свои сокровенные мысли.

– Мне больно, – блестящая слеза, прозрачная и кристальная, скатывается по щеке Ари. Мы растеряны. Она плачет. Плачет по-настоящему. – Мне…

Маркер Терентий Ванюшке нравился. Он порой разрешал Ванюшке гонять шары на бильярде. Вот и сейчас у Ванюшки появилось непреодолимое желание хотя бы в игре излить свое настроение.

Ведьма не договаривает. Ее плечи поникают, голова опускается, руки падают, будто налившись свинцом. Дельфия отходит от Ари, а та обездвиженно стоит в центре спальни.

— Можно? — спросил Ванюшка, появляясь в бильярдной вслед за Терентием. Глаза его просительно смотрели на маркера. — Только два шарика.

– Что случилось? – в ужасе спрашиваю я у Дельфии. В этот миг я почти уверен, что уничтожу новоиспеченную знакомую. – Что ты с ней сделала? Что ты…

Маркер нерешительно почесал черноволосый затылок.

– Холодно.

— Тю-тю, — протянул он нараспев. — А мне за тебя от Николая Петровича неприятность терпеть?

Я замираю. В спальне так тихо, что можно уловить звук моего сердцебиения, можно услышать, как я сглатываю, как втягиваю ледяной воздух. Я перевожу взгляд на Ари, а она медленно выпрямляется и прикасается пальцами к мокрым щекам.

— Одну только минуточку... Миленький... Хорошенький... — упрашивал Ванюшка, уже держа в руках увесистый деревянный кий. — Дедушка не узнает. Я скажу, что сам без спросу взял.

– Очень холодно, – хрипло повторяет Ариадна.

— Ну ладно, — согласился Терентий и вернулся к дверному пролету созерцать посетителей.

– Ари? – спрашивает Хэйдан, но девушка не отвечает.



Она морщится от боли и неожиданно теряет равновесие. Я молниеносно оказываюсь рядом, пересекаю границу круга и подхватываю ее так крепко, что сводит руки.

Ванюшка с увлечением стал гонять шары по зеленому нолю. Но Терентий скоро покинул свой дверной косяк и подошел к Ванюшке, чем-то встревоженный.

Она растерянно смотрит на меня, коснувшись ладонью моего лица.

— Ивашка, — с непонятной таинственностью зашептал он на ухо Ванюшке, — у Михеля в мундштуке папироса торчит. Мне самому неудобно брать. Будь другом, возьми. Покурить хочется. Какой-то дурак оставил.

– Мэтт? Это ты?

Ванюшка с удивлением взглянул на маркера и, ни слова не говоря, отправился за папиросой.

Я не могу ответить. Я вижу ее глаза, те самые глаза, что смотрели на меня в другой жизни, и зажмуриваюсь. Ариадна касается меня холодными пальцами.

– Мэтт, что ты…

«Сам же ее в мундштук всунул, а теперь кого-то ругает», — думал Ванюшка, влезая на стул в малом зале и дотягиваясь до мундштука. Вынув папиросу, он отнес ее Терентию.

– Я в порядке.

— Важнеющая, — бормотал Терентий, — дукатовская, — но курить почему-то не стал, снова устроившись у косяка.

– Ты врешь.

К странностям Терентия Ванюшка уже привык. То казался ему маркер умным и хитрым, то дурашливым и суматошным.

– Я в порядке. – Но я не в порядке. Легкие сводит сильнейшей судорогой. – Все хорошо.

Погоняв шары, Ванюшка отправился на кухню и, снова устроившись за столом у окна, вернулся к своим прежним мечтам.

– Ариадна, – доносится глухой голос Мэри-Линетт, ведьма нервно стирает границу круга подошвой и порывается к племяннице, как к спасительному свету.

Довольно ярко он представил себе, как придет в чайную «Огонек» вместе с Фроськой, усадит ее за стол и закажет пару чая с лимоном. Деньги у него есть дома в копилке. Конечно, из кухни будут выглядывать и мать и дедушка. Пускай глядят... Мысленно опорожнив вместе с Фроськой два чайника кипятку и сжевав свою дольку лимона, Ванюшка отправился в гости к Фроське на пятый этаж. «Накормлю я тебя рыбой — треской», — предупредила его Фроська, усаживая за стол.

Мы присаживаемся на край кровати, но я тут же встаю, потому что к Ари подлетает Мэри-Линетт.

Ванюшка согласился. Напротив за столом сидели Егор Зубарев и тетка Дарья, наперебой они упрашивали Ванюшку угощаться без стеснения. «Ладно, не упрашивайте, — думал Ванюшка. — Я капризничать за столом не умею». Тут же он счел уместным задобрить родителей Фроськи: «Когда потребуется, если нужно, я могу снова Кольку понянчить... Только, чур!.. — Он строго взглянул на Фроську и предупредил при всех: — Смотри, с Цветком больше не водиться...»

– Ты… моя дорогая, ты вернулась, вернулась!

Как дальше развернулись бы события, Ванюшка не успел решить. Шорох за окном прервал его мысли. Обернувшись, он увидел в окне... Катюшку. Поднявшись на цыпочки, она настойчиво пялила глаза и тихим шепотком взывала:

Женщина обнимает Ари.

— Ванюша, выйди-ка сюда! Что я тебе скажу...

Ари хватается за плечи тети, словно боится упасть, словно не может больше вынести ту тяжесть, что скопилась на ее плечах и гирями тянет вниз.

«Наверно, Фроська послала», — догадался он и опрометью выскочил на двор. Но он горько ошибся.

– Вернулась, – Ари плачет, – я правда… правда здесь!

ТРУДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Мэри плачет навзрыд. Женщины не могу разнять руки, отстраниться. Держатся друг за друга, будто больше ничего в этом мире не дает им силу и спокойствие.

Катюшка, прислонившись к стене, стояла у подъезда в своем заношенном до дыр пестром ситцевом платьишке, как-то криво опустив одно плечо и подняв другое. Белобровое, с черной родинкой возле носа лицо ее уныло вытянулось, а глаза часто моргали, словно она собиралась пустить слезу.

Джейсон за моей спиной еле слышно говорит:

— Ну-у? Чего тебе? — спросил Ванюшка, неспокойно поглядывая по сторонам в поисках Фроськи.

Катюшка молчала. Собиралась она сказать ему многое, в первый раз в жизни поговорить по душам, но слова почему-то застряли, не шли с языка. Так они стояли с минуту и молчали: он — со все усиливающимся нетерпением ожидая и глядя вопросительно на нее, а Катюшка — потупив глаза, с виновато-убитым видом, тяжело вздыхая. Наконец, когда молчать стало уже нельзя, она подняла глаза, жалобно взглянула на Ванюшку и, собравшись с духом, разом отчаянно выложила:

– Ты выполнил обещание.

— Ты Фроське не верь... Фроська Петьку больше уважает, чем тебя!

Я не отвечаю. Не могу. Все слова застревают в горле. Честно говоря, я до сих пор не верю в то, что происходит. Неужели у нас получилось?

— Ну и пускай! — рассердился Ванюшка.

Ари отстраняется, гладит ладонями мокрые щеки Мэри-Линетт, а затем… затем она застывает. Мы все застываем.

– Тетя Мэри?..

— Фроська тебя Чайником обзывает... «Нужен он мне, говорит, как гвоздь в сапоге». Вот лопни мои глаза! — скороговоркой спешила высказаться Катюшка, преданно и по-прежнему жалостливо глядя на Ванюшку своими простодушными, без какой-либо хитринки, бирюзовыми глазами. Очень Катюшке не хотелось, чтобы Фроська окончательно завладела Ванюшкой, о чем теперь во весь голос говорили все девчонки на дворе.

Тетушка недоуменно хмурится, а Ари вскакивает и в ужасе закрывает ладонями рот.

Ванюшку покоробило от такого сравнения его с гвоздем.

Зря я поверил в лучшее. Ой как зря…

Но все же он мужественно выстоял. Он молча слушал, в душе удивляясь, какая сила могла толкнуть Катюшку на черное предательство. По законам Скобского дворца следовало ей дать хорошего подзатыльника: не ябедничай. Но он всегда относился к девчонкам снисходительно.

Мэри-Линетт до сих пор плачет, но слезы у нее не прозрачные, а ярко-красные.

— Подумаешь, — сурово ответил Ванюшка. — Мне-то ничуточки ни жарко ни холодно.

Красные слезы Мэри – это симптом, болезнь. Мы вернули душу Ариадны, но не уничтожили демонов из ящика Пандоры. Тени, что так безжалостно вырывались из груди Ари, все еще путешествуют по городам, улицам, и они убивают, сеют хаос. Они не исчезли. Мы в очередной раз потерпели поражение.

Снова пытливо взглянув Катюшке в глаза. Ванюшка вдруг все понял и... покраснел.

Я встречаюсь взглядом с Ариадной, и мы, как всегда, понимаем друг друга без слов. Усталость. Разочарование. Страх. Как бы нам хотелось сбежать из этой реальности.

Ему даже стало жаль Катюшку. Он добродушно глядел на впалое, чуть курносенькое, но все же приятное личико Катюшки, с маленьким ртом и бирюзовыми глазами. Смотрел на ее длинное, до босых пяток, ветхое ситцевое платьишко с какими-то косыми складками на боках, неумело перешитое из старой материнской юбки. Смотрел и думал: как объяснить ей, чтобы она не наговаривала больше на Фроську? Все равно бесполезно. Катюшка тоже ему нравилась, дружить с ней он не отказывался. Но ни в какое сравнение с Фроськой она не могла идти. Даже если бы все девчонки Скобского дворца дружно ста голосами стали бы хаять Фроську, все равно ничего бы у них не получилось.

На счастье, подошел Купчик, и Ванюшка вместе с ним удалился, очень смущенный.

– Мэтт? – раздается слабый голос Хэрри. Я оборачиваюсь и вижу, как он стоит у стены, крепко держась пальцами за деревянный комод. За запотевшими стеклышками очков не видно его глаз, но видны кроваво-красные следы слез, которые катятся по его щекам и капают на светло-голубую футболку. – Что-то… мне паршиво, Мэтт.

Катюшка осталась одна. Две слезинки выкатились у нее из глаз. Ожидала, что Ванюшка скажет ей: «Пойдем, Катюшка (или, еще лучше, назвал бы Катей), пойдем на улицу», а он даже ласкового слова не оставил.

Брат падает, я подбегаю к нему, не до конца понимая, что вообще происходит. Не думал, что мне вновь придется испытать это чувство. Я помню, как обнаружил Хэйдана на кровати без сознания, помню, как приложил пальцы к его шее и не нащупал пульс.

— Что ты такая кислая? — участливо осведомилась подошедшая к ней подружка Дунечка Пузина.

– Что за… – сбивчиво бормочу я, приподнимая его за плечи.

— Нет... я не кислая, — не созналась Катюшка, стараясь держаться мужественно. Но в душе у нее продолжала бушевать неприязнь к Фроське.

– Мэтт.

Если бы была у Катюшки сила воли, она незамедлительно перестала бы с Фроськой дружить и при случае сама бы ее так ущипнула и дала такого тумака, что Фроська невзвидела бы света. Но такой силой воли Катюшка еще не обладала.

– Хэрри, ты чего? Хэрри!

Ванюшка же отошел с Купчиком от Катюшки, решив немедленно отыскать Фроську. Намеревался он теперь же при всем народе засвидетельствовать ей свою преданность: угостить ее сахаром, несколько кусочков которого он припрятал в кармане, и уже больше не отходить от нее ни на шаг.

Паника – дикая и неистовая – атакует меня. Что делать? Что мне делать!

– Нужно увести их на первый этаж, – командует Джейсон. – Ну же, Мэтт.

— Зятек! Зятек! — завопила мокроносая голопузая мелкота, когда Ванюшка появился среди ребят.

– Но…

По опыту зная, что лучше в таких случаях и виду не показывать, что обижаешься, Ванюшка притворился глухим.