– Маму-у-у-уль! – зовет Чарли снизу. Эмили кидается одеваться. В конце концов, она же не хочет, чтобы Чарли потом всю жизнь питал отвращение к женщинам. Как она вообще могла переспать с Чедом? Более того, как Чед мог с ней переспать? (К своему удивлению, Эмили получила несколько электронных писем от Чеда после их встречи в Болонье. Он даже отправил ей рождественскую открытку, написав, что надеется скоро увидеться. Она не ответила.) Возможно, стоит уже навсегда отказаться от мужчин и просто толстеть и толстеть, пока ее не придется вытаскивать из виллы «Серена» старым фермерским подъемником. Эмили подходит к зеркалу и начинает тщательно краситься. К такому она пока не готова.

Маскируя темные круги под глазами, она думает о вечеринке Антонеллы. Она надела серьги (крошечные янтарные гвоздики), которые Антонелла подарила ей на Рождество. Эмили испытывает чувство вины за то, что ее благодарность омрачается чем-то, что, хоть она и не хочет этого признавать, похоже на ревность. Совершенно естественно, что Рафаэля привлекает Антонелла – красивая свободная женщина из его родного города.

Будем честны, в его фантазиях нет места толстой англичанке с тремя неуправляемыми детьми. Он явно был обходительным просто потому, что хотел заполучить останки этрусков. «Приходи посмотреть на мои гравюры» и все такое. «Ну, – произносит упрямый голос в ее голове, – а как же столик на день рождения Сиены? А как же то, что он помог Пэрис начать есть?» «Да ладно, – отвечает другой голос (отдаленно напоминающий Петру), – он просто проявил дружелюбие, вот и все. Друзья всегда делают подобное друг для друга. Надо признать, он ни разу не выказал ни малейших признаков симпатии, разве нет?» «Нет, – грустно говорит Эмили сама себе, нанося румяна на скулы, – не выказал». Она так давно никому не нравилась, что ей кажется, она бы этого даже не поняла. Чед не считается.

В День подарков ей позвонила Петра с неожиданными и немного выбивающими из колеи новостями.

– Угадай что, – Петра затаила дыхание, и ее голос звучал неуместно посреди печальных остатков Рождества (пакетов с оберточной бумагой, потрепанной мишуры, тарелок с остатками еды). – Я сделала это!

– Сделала что?

– Переспала с Дарреном. Помнишь – Джордж Клуни?

– Да ладно?

– Да, – торжествующе произнесла Петра, – на брайтонском пляже. Мы пошли гулять в ночь перед Рождеством, пили шампанское, разговаривали, он поцеловал меня, и вот.

– Что значит «и вот»?

– Ну, ты понимаешь, – засмеялась Петра. – Это было невероятно. Знаешь, такой секс, который бывает, когда ты подросток! Страстный и даже опасный. Это было потрясающе.

Эмили постаралась изобразить энтузиазм, но на самом деле это ее пошатнуло. У нее не было страстного, опасного секса, когда она была подростком. Майкл был первым мужчиной, с которым она переспала, а к тому времени она была девятнадцатилетней – уже не подростком. И секс с Майклом, конечно, был чудесным, но не страстным. Она была слишком неопытной, и ей почему-то никогда не хватало смелости прерывать его виртуозные действия своими просьбами. С Полом… что ж, с Полом секс с самого начала был страстным. Она вспоминает, как ее поразило чувство одиночества, появляющееся в постели с человеком, которого не любишь по-настоящему. А потом, когда она его полюбила, секс стал менее интересным. К тому времени как родились дети, он стал чем-то вроде домашнего тенниса: веселый, полезный, но не потрясающий. Она представить не может, чтобы даже в свои дни разврата после расставания с Майклом она занялась сексом на брайтонском пляже.

Эмили вздыхает и начинает одеваться. Она слишком опечалена для чего-то нарядного, поэтому останавливает выбор на любимых черных брюках и рубашке с оборками. По крайней мере, брюки стройнят, а рубашка открывает декольте, единственное место, где лишний жирок смотрится уместно. Она опрыскивается духами и снова оглядывает себя в зеркале. Нормально, если не подходить близко. «Как, скорее всего, и будет», – мрачно думает она, спускаясь вниз за Пэрис и Чарли. Сиена ушла гулять с друзьями, но Пэрис и Чарли идут на вечеринку вместе с ней. Антонелла сказала, что будет много молодежи. Эмили должна признать, что Пэрис восприняла приглашение довольно сносно: она почти не жаловалась.



Пэрис тоже смотрит в зеркало. Она делает это так редко, что в ее спальне даже нет зеркала. Пришлось пойти в комнату Сиены (жуткая мешанина из пушистых подушек и дурацких фотографий Сиены с друзьями из фотобудок). Сейчас она смотрит на себя в зеркало на туалетном столике сестры (туалетный столик – как это печально). Короткие каштановые волосы, бледная кожа, голубые глаза. Она красивая? Мама говорит, что да, но она бы другого и не сказала. Она уверена, что Чарли великолепно выглядит, а он похож на тролля. Сиена красивая, но с ней все просто. Она выглядит как девушки из журналов: светлые волосы, загорелая кожа, бедра, грудь и все дела. А Пэрис, напротив, вся состоит из прямых линий: плоская грудь, худые ноги, никаких выступающих частей. Однажды она посмотрела в зеркало и увидела толстуху. Хотя в глубине души Пэрис знала, что не толстая, она увидела себя именно такой. Сейчас ей кажется, что это (чем бы это ни было, она отказывается давать ему название) закончилось. Все, что она видит сейчас в зеркале, – худую девочку с короткими волосами. Вопрос в том, что увидит он.

– Увидимся вечером, – сказал Андреа, когда она встретила его на рынке в то утро. Он был с друзьями и не стал подходить к ней и все такое. Просто улыбнулся, помахал и произнес это. Пэрис почувствовала, что краснеет так, словно кожа горит. Пришлось притворяться, что она смотрит на отвратительные джинсы, из тех, что с дурацкими вышитыми цветами. Когда она оторвала взгляд от джинсов, он уже ушел.

Это не свидание или что-то в этом роде, но они увидятся, проведут какое-то время вместе. Она все еще не знает, что к нему чувствует. Его подарок на Рождество, книга о дрессировке немецких овчарок, был успокаивающе неромантичным, но от самого факта, что он вообще ей что-то подарил, ее по-прежнему бросает то в жар, то в холод по нескольку раз в день. Значит, он думает о ней. Значит, он помнит, как она рассказывала ему про Тотти и как тяжело его дрессировать. Она пытается представить, как он идет в магазин и выбирает книгу, пишет ее имя на открытке («Для Пэрис. С любовью, Андреа»). С любовью. Что это значит? В какой-то момент она даже думает поговорить об этом с Эмили, но потом обрывает себя: «Бедная старушка мама, она наверняка уже давно оставила за плечами все эти любовные штучки. Да и вряд ли она вообще когда-то много о них знала».



Антонелла живет в современной квартире сразу за городскими стенами. Снаружи все выглядит довольно мрачно – все эти железные решетки и запачканная штукатурка, – но внутри квартира большая и комфортная, с блестящими деревянными полами и книжными полками, выкрашенными в белый. Антонелла, которая выглядит ошеломительно в бархатном черном платье, ласково их приветствует, усаживает Чарли перед DVD и отправляет Пэрис играть в компьютерные игры с Андреа. Эмили с удивлением замечает, что Пэрис смотрит на нее умоляюще. Она думала, что дочери нравится Андреа. Он всегда казался таким вежливым, воспитанным мальчиком. Возможно, Пэрис он кажется скучным. В любом случае она ничего не может сделать, чтобы спасти ее. Андреа уводит ее в комнату, которая, очевидно, является его спальней. Если бы это была Сиена, Эмили бы уже заволновалась.

Вечеринка в самом разгаре. Играет джаз (Эмили ненавидит джаз; ее бесит то, что непонятно, когда он закончится), а во всех комнатах полно людей. Эмили замечает в кухне Монику, поглощенную разговором с седым мужчиной в ослепительной розовой рубашке, и Лючию, сидящую на диване под ручку с темным мужчиной, должно быть, ее мужем. Антонелла приносит Эмили выпить и знакомит с гостями.

– Это Эмили. Она из Британии. Она писательница.

Эмили непрестанно улыбается, но ей сложно следить за ходом разговора, и, как только люди выясняют, что она не Дж. К. Роулинг, им уже не так сильно хочется с ней беседовать. Эмили снова улыбается и выпивает свое вино слишком быстро. Она видит, как люди выглядывают из-за нее в поисках более интересного собеседника, но держится с мрачным упорством.

– Вы давно живете в Монте-Альбано? – спрашивает она сидящую рядом спокойную блондинку, еще больше улыбаясь.

– Всю жизнь, – прохладно отвечает женщина. – А вы?

– Всего два года. Мы с мужем купили дом…

– О, Альберто! – блондинка замечает, как кто-то заходит в комнату. – Прошу меня извинить.

И Эмили остается одна, все еще улыбаясь.

– Ты в порядке, Эмили? – Это Антонелла кружит по комнате с бутылками вина.

– Да, в порядке. Спасибо. И спасибо тебе за серьги. Они чудесные, – она мотает головой, чтобы показать их.

– Я рада, что тебе понравились. Ты хорошо провела Рождество?

– Да. Ну, да и нет.

– Да и нет?

Эмили делает еще один глоток вина.

– Мы хорошо провели время с моими родителями. Ну, почти все время. Но я осталась без работы.

– О нет. – Антонелла выглядит искренне обеспокоенной. – Мне жаль.

– Да все в порядке. Мне все равно становилось труднее и труднее писать эту колонку. Но теперь мне нужно искать что-то другое.

– Почему бы тебе не преподавать английский в моей школе? – предлагает Антонелла. – Мы как раз ищем человека. Зарплата небольшая, но это хоть что-то.

– Но я ничего не знаю о преподавании.

– Тебе и не надо. Они еще маленькие. Просто пой им английские песни и что-то в этом духе.

– Я обязательно подумаю об этом, – говорит Эмили. В голове внезапно стало пусто, и единственная английская песня, что приходит на ум, – это God Save the Queen. В исполнении Sex Pistols.

К ним подходит пожилая женщина, чтобы украсть внимание Антонеллы, и Эмили отправляется искать Монику. Та все еще на кухне, разговаривает с мужчиной в розовой рубашке.

– Эмили! Ты знакома с Эмилио? Он работает в университете.

– Похоже, все работают в университете.

– Нет, – серьезно говорит Эмилио. – Только половина.

Эмили громко смеется, радуясь, что поняла шутку на итальянском. Ей нравится Эмилио; учтивый, немного женоподобный, он ассоциируется больше с Брайтоном, чем с Тосканой. Он пускается в описание своих семинаров, на которых рассказывает ленивой молодежи, одержимой спортом, про Данте. Как и многие итальянцы, он предполагает, что она в полной мере знакома с творчеством Данте.

– Боюсь, я не читала Commedia, – сконфуженно признается Эмили.

– Но я думала, ты изучала литературу, – замечает Моника.

– Изучала, но только английских писателей, – Эмили чувствует, как английские университеты падают в их глазах. И действительно, в то время как любой образованный итальянец читал Шекспира, большинство ее сверстников из Лондонского колледжа, уверена она, ничего не знают о Данте, а если и знают, то только первую строчку – ту, где про «земную жизнь пройдя до половины».

В кухню забредает Чарли, которому скучно смотреть фильм, и внезапно популярность Эмили возрастает, потому что итальянцы начинают толпиться вокруг Чарли, говоря, какой он светленький и симпатичный. Ей интересно, как там Пэрис, но она не хочет вторгаться в логово подростков. С ней должно быть все в порядке, иначе бы она уже пришла к Эмили ныть. Стрелки часов приближаются к полуночи, и в кухне начинает толпиться еще больше людей, вытесняя Эмили, Монику и Эмилио в зал.

– В Англии, – говорит Эмили, – есть поверье, что высокий темный незнакомец должен пересечь порог в полночь с куском угля в руке.

– Угля? – спрашивает Эмилио. – Почему угля?

– Я не знаю. Может, чтобы зимой было тепло.

– Я слышал, что в Англии очень холодно, – сочувственно произносит Эмилио.

Антонелла включает телевизор, чтобы смотреть на обратный отсчет секунд в Риме.

– Десять, девять, восемь, семь, шесть…

Эмили стоит у входной двери с Чарли на бедре и старается не пролить свое шампанское. Эмилио говорит с ней о мифе про Зеленого Человека, а она старается выглядеть соответствующе умной.

– Пять, четыре, три…

Вдруг раздается громкий стук в дверь. Эмили испуганно тянется ее открыть.

– Два, один…

Пока Новый год взрывается фонтанами возбужденных голосов и смеха, Эмили распахивает дверь и видит высокого темноволосого мужчину, но не незнакомца.

– Рафаэль, – произносит она.


Buona fine, buon principio.


Глава 8

Мамочка! Не уходи!

Это ужасно. Еще хуже, чем она ожидала. Словно ее сердце вырывают из груди. Она тяжело дышит, согнулась почти пополам, и кажется, словно она вот-вот умрет.

Начиналось все довольно неплохо. Дети с радостью тащили чемоданы в машину. Пол встретил их в аэропорту, широко улыбаясь, когда дети кинулись ему навстречу, и схватил Чарли на руки. «Все будет в порядке, – сказала себе Эмили, – они скучают по Полу, им нужно провести с ним время». Ей будет хорошо одной, она сможет спокойно сделать что-то по дому, по-настоящему заняться писательством (она уже должна была отправить свое сочинение про двухлетие жизни в Тоскане).

Пол выглядел хорошо. Похудевший, в куртке на молнии и в джинсах. Даже несколько спортивный, что она приписала влиянию Фионы. Он не был похож на человека, который только что обанкротился.

– Эмили, – сказал он.

– Привет, Пол.

– Хорошо выглядишь. – Она знает, что это ложь, но предполагает, что он пытается быть любезным.

– И ты.

Эмили протянула ему список инструкций касательно Чарли: когда ему ложиться в кровать, что делать с астмой, какие у него любимые книжки и диски и что говорящий Барни всегда должен быть при нем. Пол, не читая, сунул инструкции в карман.

– Ты же все прочитаешь?

– Да, – ответил Пол со вздохом. Квинтэссенция сотен подобных разговоров за весь их брак.

Они ждали в кафе, когда начнется посадка, и Эмили удалось не отпустить никаких замечаний по поводу колы, которую Пол купил для детей. «Важно, чтобы они были счастливы», – сказала она себе. Чарли сидел на коленях Пола, играя с Барни и что-то напевая. Девочки слушали музыку, но выглядели довольно счастливыми. Пэрис даже заявила, что будет скучать по Тотти и Эмили (именно в таком порядке; ее список инструкций по уходу за Тотти был еще длиннее, чем список Эмили про Чарли).

Проблемы начинаются у выхода на посадку. Как только Чарли понимает, что Эмили с ними не едет, он рвется обратно.

– Мамочка! – визжит он.

– Солнышко, – Эмили приседает на корточки, чтобы быть с ним одного роста. – Я в этот раз не еду. Ты проведешь чудесные каникулы только с папочкой. Мы с тобой увидимся очень скоро.

– Нет! – кричит Чарли, отчаянно вцепившись руками в ногу Эмили.

– Пойдем, Чарли. – Пол с трудом его отрывает. – Нам будет весело. Мы пойдем в зоопарк. Помнишь зоопарк? Пойдем на ярмарку. Будем есть сахарную вату.

– Хочу к мамочке! – визжит Чарли, извиваясь в руках Пола.

– Ты увидишь мамочку очень скоро. Мы будем звонить ей, когда приедем в Англию. Как насчет того, чтобы звонить?

– Нет! Нет! Не звонить. Хочу к мамочке!

Со слезами на глазах Эмили целует дочек и прижимается губами к розовой щеке Чарли.

– Скоро увидимся, дорогой. Мамочка любит тебя.

– Нет! Нет!

– Присматривай за ними, – несчастно говорит она Полу.

– Конечно присмотрю, – нетерпеливо отвечает Пол, все еще стараясь удержать Чарли. – Слушай, так только хуже, мы пойдем.

И он шагает прочь со все еще орущим Чарли на руках, и девочки спешат за ним.

Эмили ждет, пока они скроются из виду, добирается до лавочки, садится и горько всхлипывает. Она знает, что это глупо (они уехали чуть больше чем на неделю), но ничего не может поделать. Она обнимает коленки руками на лавочке и плачет, плачет.

– Миссис Робертсон! Эмили!

Проходит несколько минут, прежде чем она понимает, что кто-то зовет ее по имени. Медленно поднимая голову, она видит потрепанные рабочие ботинки, выцветшие джинсы, красный джемпер и наконец смуглое лицо пирата. Рафаэль.

– В чем дело? – Рафаэль опускается на корточки, совсем как она, когда разговаривала с Чарли.

– Дети. Уехали. Чарли, – всхлипывает она.

– Они поехали к твоему мужу?

– Да. – Она кошмарно шмыгает носом.

– Ну, значит, они ненадолго. На неделю?

– Десять дней, – шмыгает Эмили.

– Ну что ж. – Он протягивает руку и помогает ей подняться на ноги. Она проводит ладонью по глазам, думая, как ужасно, наверное, выглядит в разводах от слез и пятнах. Рафаэль дает ей платок – настоящий, из ткани, с вышитыми инициалами.

– Давай же, – говорит он доброжелательно, – вытри глаза.

Она вытирает их и без остановки сморкается, хотя и знает, что выглядит отвратительно. Рафаэль берет ее под руку и ведет к выходу из аэропорта, мимо толпящихся туристов и полицейских, жующих жвачки.

– Ты на машине? – спрашивает Рафаэль, когда они подходят к выходу с парковки.

– Да.

– Тогда поезжай домой; будь осторожна и отдохни. Я приду попозже, и сходим поужинать.

Эмили машинально кивает. Потом ее словно ударяет током одна мысль, и она спрашивает:

– А что ты вообще здесь делаешь?

– Я здесь, чтобы забрать геофизическое оборудование, – отвечает Рафаэль. Он ей улыбается не привычной, немного поддразнивающей улыбкой, а какой-то другой, не совсем понятной. – Увидимся позже. Приду где-то к восьми. – Потом он разворачивается и исчезает в толпе.



Когда Эмили увидела Рафаэля на пороге у Антонеллы в Новый год, первое, что она поняла, – в нем что-то изменилось. Затем она подумала, что должна его поцеловать, прямо сейчас, пока у нее есть оправдание в виде боя часов на заднем фоне. Но потом Антонелла позвала их, и шанс был упущен. Рафаэля затянули на вечеринку, он только и успел ей широко улыбнуться, проходя мимо достаточно близко, чтобы она почувствовала его пальто, мокрое от ночного дождя. Провожая его взглядом, она поняла, что изменилось: он сбрил бороду.

– Что случилось с бородой? – спросила она позднее, когда они сидели на диване возле спящего Чарли. Пэрис так нигде и не видно.

– Я ее сбрил, – ответил он. – Габриэлле она не нравилась. Сказала, что она царапается.

– Как она?

– Замечательно. Болтает постоянно. У нее воображаемая собака по кличке Питер. Думает, что Италия близко к Китаю, потому что лапша очень похожа на пасту.

– Очень логично. Разве Марко Поло не привез пасту из Китая, кстати?

– Чушь! Паста – итальянское блюдо. Все остальное – ересь.

– Я думала, ты веришь в исторические факты.

– Но не тогда, когда дело касается пасты.

Тут подошли Моника и Эмилио, и разговор переключился на Америку. Через какое-то время появилась Пэрис, которая выглядела уставшей, и Эмили тут же решила, что пора домой. Рафаэль отнес Чарли в машину и сказал, что они скоро увидятся. Это было десять дней назад.

Теперь Эмили едет домой, голова слегка кружится после стольких слез. Идет дождь, а дорога на Монте-Альбано вся состоит из туннелей – коварных небольших проемов в горах, слабо освещенных и полных опасных поворотов. Эмили знает, что нужно сосредоточиться, но ее то и дело отвлекают мысли о детях (перестал ли Чарли плакать; не забудет ли Пол дать ему леденцов при посадке и взлете) и, что более тревожно, о Рафаэле. В каком смысле «сходим поужинать»? Он ее жалеет? Как она могла сморкаться в его платок?

Когда она приезжает на виллу, все еще идет дождь. Она слышит, как Тотти безумно лает внутри, и рада его присутствию, когда идет по непривычно тихому дому. Громко тикают часы, и она слышит эхо собственных шагов. Покинутый велосипед Чарли в зале заставляет ее плакать несколько минут, но в целом она слишком устала для слез. Она нервничает, не может успокоиться и тревожится, словно ее нервные окончания обнажены. Когда Тотти задевает ее, проходя мимо, это похоже на удар электрошоком. Когда она пьет воду, то представляет, как вода вытекает из ее тела, словно оно рассечено, разорвано, выставлено на обозрение. Она бродит по дому, наводит порядок, убирает тарелки. Сиена оставила на кухонном столе раскрытую книгу Джилли Купер. Черные ботинки Пэрис стоят в коридоре. Эмили все убирает, тайком обнимая ботинки; все-таки грязь и все такое. Тотти наблюдает, виляя хвостом.

Она не в силах обедать в одиночестве, но заставляет себя съесть яблоко – жует, но не чувствует вкуса. Выбрасывает сердцевину в окно. Может, через сто лет там вырастет фруктовый сад. Она слышит голос дона Анджело: «Сотня лет? Это ничто». Дом погружен в тишину, только Тотти отчаянно царапает входную дверь. Нужно будет с ним погулять. Список Пэрис (1. Гулять с Тотти каждый день) отрывает ее от дверцы холодильника. На столе лежит ноутбук. Ей правда стоит заняться статьей. Вместо этого она садится и бесцельно кликает на значок гугла. По привычке печатает «майкл б» и останавливается. Закрывает ноутбук. Дождь стучит по низкой крыше. Она надеется, что водосточная система продержится до зимы, так как не может себе позволить дополнительные расходы. Она согласилась работать преподавателем английского в начальной школе, но платят очень мало. Она могла бы сесть и спланировать свой первый урок. Вместо этого Эмили встает с неожиданным приливом энергии. Она наведет порядок наверху, а потом примет ванну.

В роскошной ванной, которая отделана натуральным камнем и мрамором (эта самая ванная их и обанкротила), Эмили лежит в ароматной воде и думает о Рафаэле. Она не думала так много о мужчине с тех пор, как преследовала Рассела Эдвардса, мальчика из ее класса: она ходила за ним до его дома каждый вечер целую неделю. С Майклом все случилось мгновенно – их внезапный взрывной роман. У нее не было времени заранее стать одержимой. Он просто появился в сумерках Гордон-сквера и завладел ее жизнью. Пол сам был одержим ею и ухаживал за ней целеустремленно и уверенно. Это дало ей возможность отдохнуть. Но теперь у нее куча времени думать над вопросами, нравится ли она ему, нравится ли он ей, любит ли он Антонеллу, любит ли он мать Габриэллы, любит ли он до сих пор свою жену, печально известную Киару. Все это ее беспокоит, но, нужно признать, вместе с тем добавляет жизни интереса. Она включает горячую воду пальцем ноги.

Звонит телефон, и она, вся розовая, идет отвечать, пока с нее стекает вода. Это Пол. Они приземлились, и дети в порядке. «Да, – с раздражением, – даже Чарли. Он вполне счастлив и играет с игрушкой из Хэппи Мил». – «Значит, вы в “Макдоналдсе”?» – «Да», – защищаясь. – «Можно ли поговорить с девочками?» Сиена берет трубку: «Да, нормально летели. В Англии хорошо, холодно, но солнечно, – она радуется, когда слышит, что в Италии дождь. – Папа сводил нас в «Макдоналдс», а потом мы пойдем по магазинам. Зачем? Ну, за всяким. Хочешь поболтать с Пэрис?» Пэрис говорит быстро и по делу: «Как там Тотти? Ты с ним уже погуляла? Англия нормально, – докладывает она, – немного грязная после Италии. И я ненавижу картошку из “Макдоналдса”, она пахнет рвотой. Пока, мам. Тоже тебя люблю».

Когда Эмили кладет трубку, она чувствует что-то очень странное. Словно кто-то еще есть в комнате, наблюдает за ней. Ощущение такое сильное, что она медленно оборачивается и видит, что спальня абсолютно пуста, не считая Тотти, с надеждой заглядывающего в глаза; но ощущение по-прежнему с ней. Заднюю часть шеи покалывает, и внезапно она чувствует себя слишком открытой: завернута в полотенце, с волос течет вода. Она включает радио, которое разражается чудовищно сладкой поп-музыкой. Идеально, никто не может бояться, слушая: “Bim bim bim, bom bom bom, ti voglio bene[124], he he he”. Она торопливо одевается. Нет смысла наряжаться во что-то откровенное для такого вечера, к тому же она чувствует, что хочет быть защищенной. Черные брюки, серый кашемировый джемпер, черные ботинки. Вот так. Готова ко всему. Она топает вниз, Тотти – за ней.

Она выпускает Тотти, но радуется, что он не уходит далеко.

– Завтра погуляю с тобой как следует, – обещает она. Тотти усердно виляет хвостом и сметает лампу с маленького столика. Сейчас половина восьмого, время для бокала вина. Эмили кажется, что она довольно спокойна, и она удивляется, когда видит, что руки трясутся, наливая вино. «Успокойся», – говорит она себе. Она поработает над статьей, а потом придет Рафаэль и увидит ее за пишущей машинкой – образец спокойной, полной самообладания женщины.

В реальности же, когда Рафаэль появляется спустя полчаса, войдя через открытую дверь, он видит, как она убирает рвоту за Тотти. Собака, которой явно скучно без Пэрис, решила побаловать себя коробкой шоколадных конфет с ликером, оставшихся с Рождества. Рвота отвратительно пахнет мятным кремом.

– А, миссис Робертсон, – говорит он, наблюдая за ней из дверного проема. – Вам не следовало так волноваться.

– Заткнись и передай мне ведро, – отвечает Эмили сквозь зубы.

Через десять минут она уже направляется к джипу Рафаэля. Дождь льет стеной, со склона ниспадает мутно-бежевый водопад.

– Очень необычно, – замечает Рафаэль, открывая перед ней дверцу машины, – что так много дождя в начале года. Должно быть, из-за теплой погоды.

– Теплой?! – дрожит Эмили, неуклюже забираясь в джип. – Такая холодрыга!

– Обычно в январе гораздо холоднее, – говорит Рафаэль, захлопывая за ней дверцу, и бежит к водительскому сиденью. Несмотря на то что идет дождь, на нем ни шапки, ни капюшона; его черные волосы промокли и распрямились. Без кудрей он выглядит иначе, каким-то более опасным.

Эмили не сомневалась, что Рафаэль отведет ее в «Ла Форесту». Как и Майкл, он, кажется, уверен, что семейный ресторан – его личная кухня. Он даже ведет себя так, словно сам готовит еду; заказывает сложные блюда, которых нет в меню, но которые повар, безусловно, будет счастлив для нее сделать.

– Мы будем знаменитую риболлиту, – сообщает он. – Ты должна это попробовать. – Потом он подробно описывает, как ее делают, хотя Эмили сомневается, что он вообще умеет готовить.

– Я люблю такую еду, – говорит она.

– Это сuсina povera, – улыбается он. – Еда бедных людей, хлеб и паста с оливковым маслом и чесноком. Ничего экзотического, ничего необычного. Не похоже на французскую еду.

Эмили кивает, думая о «Витторио» с его изысканным меню для гурманов. Когда-то «Витторио» казался ей самой сущностью Италии, но теперь, когда она действительно живет в этой стране, она знает, что Италия совсем другая. А Майкл? «Возможно, – внезапно ее осеняет, – возможно, он тоже был ненастоящим». А если так, то она наконец свободна. Чувствуя легкое головокружение, она делает глоток вина. С нотками дерева, ягод и зимы.

– Чудесное вино, – говорит она. – Как называется?

Рафаэль пожимает плечами.

– Я не знаю. Что-то местное, – он злорадно улыбается. – Мы же не хотим, чтобы всякие английские туристы без конца обсуждали вино. – Он включает ужасный английский акцент и дразнится: – Ах, смотрите, чудесное «Монтепульчано 1982». Давайте возьмем его домой и замучаем всех до смерти бессмысленными разговорами!

Эмили смеется.

– Это большая часть впечатлений людей о Тоскане, – говорит она, – еда и вино. Я где-то читала, что из-за того, что туристы мало разговаривают (поскольку обычно не знают языка), у них усиливаются другие чувства: вкус, осязание и зрение.

– Должно быть, поэтому они так любят смотреть достопримечательности, – говорит Рафаэль. – Все дело в зрении.

– И они делают фотографии, чтобы доказать, что видели это, – добавляет Эмили, чувствуя удовлетворение оттого, что она больше не турист, сидит в итальянском ресторане с племянником владельца и пьет вино, которого нет в винной карте.

– Так, значит, ты не туристка? – поддразнивает ее Рафаэль.

– Нет, – обиженно произносит Эмили. – Я здесь живу.

– Я здесь родился, – говорит Рафаэль, отодвигаясь назад, пока на стол ставят тарелки с риболлитой, – но я не чувствую себя здесь дома. Тут я все еще Рафаэль Американо. Все еще сумасшедший археолог.

– Но ты их сумасшедший археолог, – поправляет Эмили, стараясь не слишком жадно наброситься на еду. Риболлита – разновидность супа с кусочками хлеба – невероятно хороша.

– Может, – говорит Рафаэль. – Но все еще злодей, который убил свою жену.

Теперь, когда он наконец поднял эту тему, Эмили вздыхает с облегчением. Мертвая жена, красивая и обреченная, как из сказки, больше не стоит между ними.

– Они же не могут так думать всерьез?

– Разве? На годовщину ее смерти каждый год кто-то присылает мне ее фотографию. Внизу подписано: «Киара Белотти, убита Р. Мурелло в 1992».

– Не может быть! – шокировано произносит Эмили. – Кто бы стал заниматься подобным?

Рафаэль пожимает плечами, но Эмили думает, что у него есть близкая к правде догадка. Если подумать, у нее и самой есть подозрения. Рафаэль вздыхает, делает глоток вина, а затем рассказывает:

– Я поначалу не знал, что у нее анорексия. Звучит глупо теперь, но не знал. Она, конечно, была очень худой, но многие девушки худые. И мне казалось, она хорошо питается. Когда мы куда-то ходили, ей всегда нравилась еда.

– Ты приводил ее сюда? – спрашивает Эмили, зная ответ.

Рафаэль кивает. Глаза у него темные и бездонные.

– Ей нравилось здесь. И она всем нравилась тоже. Ей готовили особый пудинг, малиновый торт. Откуда мне было знать, что она вызывала рвоту, стоило ей вернуться домой?

– А после свадьбы? Ты не догадался?

– Поначалу нет. Но потом я стал что-то подозревать. Ее десны кровоточили, изо рта странно пахло. Я начал читать все книги, все статьи из журналов, пытаясь узнать об этом больше. Но я не мог с ней поговорить.

– Почему нет?

– Она просто отказывалась. Я знаю, что это звучит нелепо, но она просто вычеркнула это из своего сознания. Просто отказывалась признать, что происходит. Она была живым скелетом, черт возьми, но убеждала меня, что все в порядке. Я не знал, что делать. Если бы ее мать была жива, может быть, она бы могла помочь, но она умерла за несколько месяцев до свадьбы. Сейчас я думаю, что, возможно, тогда все и началось. Киара была очень близка с матерью.

– Ты убедил ее пойти к доктору?

– В конце концов да. Я обманул ее. Она отчаянно хотела ребенка. Господи! Она весила едва ли тридцать килограммов, менструация несколько месяцев как остановилась, а она не могла понять, почему еще не забеременела. Поэтому я сказал ей, что назначил прием у специалиста по вопросам репродуктивного здоровья. Конечно, на самом деле это был специалист по расстройствам пищевого поведения. Он бросил на нее один взгляд и сразу решил госпитализировать в свою клинику.

– Должно быть, было тяжело.

Рафаэль издает хриплый смешок.

– Она была в ярости. Сказала, что я ее предал, что она ненавидит меня. Несколько дней отказывалась меня видеть. Но ей стало лучше. Это главное. Она начала медленно поправляться. Когда она вернулась домой, то все еще была до ужаса худой, но она снова ела. Я правда думал, что все наладится.

– Что случилось потом?

– Я уехал, – говорит Рафаэль, хмурясь в бокал. – Мне предложили раскопки в Австралии, с новой техникой, и я согласился. Я знал, как она слаба, но я все равно уехал. – Он злобно смотрит на Эмили, словно это ее вина. – Наша квартира была на пятом этаже. Однажды она поднялась по лестнице, зашла, легла на нашу кровать, и ее сердце просто остановилось. Все органы были повреждены, понимаешь. Я нашел ее, когда приехал домой через неделю.

– Какой ужас.

– Ужас, да. Ее семья так и не простила меня.

– Но, Рафаэль, – возражает Эмили, озвучивая то, о чем она думала уже долгое время, – разве ее семья не могла за ней присмотреть, пока ты был в отъезде? Я считаю, это настолько же их вина, как и кого-то еще.

Рафаэль горько смеется:

– Ее семья не навещала нас. Я им не нравился, поэтому они не приходили в нашу квартиру. Она могла пойти к ним, но не они к ней.

– Ну, я думаю, что это их вина, – решительно говорит Эмили.

Рафаэль смеется и накрывает ее руку своей.

– Ты милая девочка, Эмили, ты знаешь?

Эмили смущенно смеется. Она опускает взгляд на их руки, лежащие на красной скатерти. Его – такую большую, с черными волосами и ее – белую и слабую на вид, с обкусанными ногтями.

Подходит официант со вторым блюдом, и Рафаэль внезапно спрашивает:

– Ты скучаешь по мужу? Скучаешь по мистеру Робертсону?

– Его звали не мистер Робертсон. Его звали Пол Хэнсон. То есть все еще зовут, конечно.

Рафаэль улыбается:

– Hanson is as Hanson does[125].

– Именно, – Эмили допивает вино, и Рафаэль тут же наполняет ее бокал. «Не напивайся», – говорит она себе. – Да, – произносит она после паузы. – Я скучаю иногда по тому, что дома кто-то должен быть, с кем можно поговорить о детях. Но… Я не знаю. Я постоянно думаю о тех днях, когда мы были счастливы, когда мы только поженились, когда дети были маленькими. Но я не скучаю по нему. К тому времени как мы разошлись, от нашего брака почти ничего не осталось. В смысле, мы жили вместе, когда он не работал, но мы почти не разговаривали. Только о бытовых вещах, о доме и детях. Мы были как два механика, которые обслуживают чудовищную машину, а не как два влюбленных человека. – Она в первый раз кому-то в этом признается.

– А дети? Они скучают по нему?

– Я думаю, девочки скучают. Чарли еще слишком маленький. Теоретически Пол обожал его, потому что он мальчик, но на деле это не особо проявлялось. Но Сиена скучает по нему, я думаю. Пэрис тоже. Она говорит, ему нужен кто-то, кто за ним присмотрит, и она, наверное, права.

– Наверное, да. Она очень умная девочка.

– Это точно.

Рафаэль хочет сказать что-то еще, когда в зале позади них поднимается какой-то гомон. Он оборачивается, и Эмили видит пожилого мужчину, одетого в изысканный светло-серый костюм, идущего между столиков. Это напоминает королевскую процессию: посетители тянутся к нему, чтобы поприветствовать, чтобы коснуться его. Мужчина поднимает руку в благословении, кому-то кидает слово, кого-то обнимает. Официанты кружат рядом, как прислужники в ожидании команды. Он идет медленно, опираясь на трость с золотой ручкой.

Рафаэль с улыбкой смотрит на Эмили.

– Сейчас ты познакомишься с Зио Вирджилио.

Пожилой мужчина направляется к нему. Он совсем не удивлен присутствию Рафаэля. Рафаэль поднимается.

– Зио! – Он обнимает старика, целуя в обе щеки. – Позволь мне представить Эмили Робертсон. – Эмили тоже встает, и Вирджилио протягивает руку. На ощупь она похожа на лист, хрупкий от старости.

– Не присоединишься? – спрашивает Рафаэль. Второй раз Эмили видит, как официант извлекает откуда-то стул, словно по волшебству. Вирджилио садится, протягивая трость другому кружащему рядом официанту.

– Шампанское, – говорит он. – Принесите шампанское.

– Si, синьор Вирджилио. – Официанты испаряются. Вирджилио поворачивается к Эмили. У него необычное лицо, похожее на портрет кисти Эль Греко: худое и эстетичное, с темными опасными глазами. Глазами Рафаэля.

– Так вы та дама с виллы «Серена»? – он говорит по-английски с сильным акцентом, но бегло.

– Да.

– Я много о вас слышал.

– Хорошего, я надеюсь, – нервно отвечает Эмили.

– Конечно, – Вирджилио чуть наклоняет голову. – Я слышал, что вы очень красивая, что у вас две чудесные дочери и один прекрасный маленький сын. Я слышал, что мой двоюродный племянник досаждает вам раскопками на вашей земле и заполняет ваш дом скелетами.

Официант приносит шампанское и театрально показывает его Вирджилио. Тот нетерпеливо машет рукой, чтобы его поскорее разлили.

Рафаэль смеется. Он выглядит очень расслабленным в присутствии своего пугающего двоюродного дяди.

– Да, это правда, я был жутким мучением для миссис Робертсон.

– Нет, – бормочет Эмили. – Ты был очень добр.

– Добр? – Вирджилио вопросительно смотрит на Рафаэля. – Вы говорите, был добр?

– Очень добр.

– Должно быть, он изменился, – отвечает Вирджилио просто. Он поднимает бокал. – Salute![126]

– Salute! – повторяют они хором. Такое чувство, словно они оказались в фильме; свечи на столе отбрасывают драматические тени на лицо Вирджилио и играют бликами на фужерах для шампанского. «Не хватает только музыки из “Крестного отца”», – думает Эмили.

– Какие новости про скелеты?

– Ну, ты знаешь, что мы похоронили их с почестями, – иронично улыбается Рафаэль.

– Да, – сухо отвечает Вирджилио. – Я не пришел на похороны, но Джованни и Ренато там были. Они говорят, что это было то еще зрелище. Анджело сделал честь всем нам.

– Так я слышал, – серьезно отвечает Рафаэль.

– Вы знали Карло Белотти? – спрашивает Эмили. Вирджилио широко улыбается, но несколько минут не отвечает. Затем говорит более мягким, чем за все время беседы, голосом:

– Да. Я знал его. Мы все знали его. Он был смельчаком, хотя поставил наши жизни под угрозу.

Эмили думает, что хоть все и называли Белотти храбрецом, каждый – Романо, Вирджилио, даже дон Анджело – добавил какое-то «но».

– Вы рисковали жизнью, укрывая партизан? – спрашивает она.

Вирджилио кивает, лицо его темное в полумраке.

– Да. Рамм, фашистский генерал, был ужасным человеком. Говорят, что в Лукке за восстание партизан он приказал бросить младенца в печь на городской площади. Приказал сжечь заживо, и чтобы семья смотрела.

– Господи! – в ужасе произносит Эмили.

– Да, – говорит Вирджилио с насмешливой улыбкой. – Думали, нам было легко быть зажатыми между фашистами, партизанами и американцами? Когда партизаны освободили Монте-Батталью для американцев, Рамм приказал уничтожить всю деревню. Даже я знаю, что это такое – когда тебя ведут на городскую площадь вместе с братом, чтобы там расстрелять. «Молитесь», – сказали они нам. Я помню, что просил Пресвятую Богородицу позаботиться о моей матери. Потом я гордился тем, что мои последние мысли были о матери.

– Но вас пощадили?

– Как видите. – Вирджилио делает жест, указывая на себя и, каким-то образом, на весь ресторан, на всю сияющую комнату с головами оленей и фотографиями заснеженных гор. И это тоже, словно говорит он, пережило фашистов, даже если и пришлось их сначала здесь кормить.

– Почему?

– Кто знает? Рамм, говорят, получал приказы сверху. Мы никогда не узнаем. Нас пощадили: моего брата Северино и меня. Его убили год спустя, во время восстания в Генуе.

– Ваш старший брат, дедушка Рафаэля, погиб в Испании, да?

– Да. – Вирджилио сочувственно протягивает ладонь Рафаэлю. – Да, бедняга Амадео. Это, конечно, его вина. Мы были братьями «Коммуниста». Поэтому Рамм нас так ненавидел. Даже сейчас некоторые люди в городе называют это место красным рестораном, il ristorante rosso. И все из-за Амадео. Земля ему пухом.

– Здесь ели фашисты, да? – спрашивает Эмили, думая, что красный ресторан, скорее всего, не сильно изменился за последние шестьдесят лет.

– Да. Не эсэсовцы, но первые немцы, которые пришли сюда. Моя мама всегда говорила, что они были джентльменами. Был один, которого она очень любила, он предупредил об эсэсовцах, посоветовал прятать драгоценности и уходить на холмы. Да, моей маме нравились те первые немцы. Если не считать картошку. Она всегда говорила, что они ели слишком много картошки. Так же, как итальянцы едят хлеб.

– К слову, – замечает Рафаэль, – твоя риболлита хороша как никогда. – И разговор плавно поворачивается к еде. Но Эмили, следя за жестом Вирджилио в сторону кухни, за его комплиментами повару, внезапно замечает то, что раньше ускользало от ее внимания. Между фотографией футбольной команды Монте-Альбано и пыльными бутылками кьянти на полке стоит человеческий череп.



Они едут домой сквозь ужасный дождь. Оба молчат, единственный звук – неумолимый стук дворников. Эмили рада, что они в джипе; его колеса бешено крутятся, поднимая их по насыпной дороге. Перед ее террасой образовалось озеро, и желоба прогнулись под тяжестью воды.

Рафаэль выключает мотор, но никто из них не двигается. Секунду фары освещают терракотовую виллу, мутную из-за дождя, но потом Рафаэль щелкает выключателем, и они погружаются в темноту.

– Спасибо тебе за чудесный вечер, – вдруг начинает лепетать Эмили. – Еда была прекрасной, и я была рада познакомиться с твоим дядей…

– Ш-ш-ш. – Рафаэль наклоняется к ней. – Время разговоров прошло.

Эмили открывает рот, чтобы возразить, чтобы попрощаться и выглядеть хладнокровной и полной достоинства и все такое. Вместо этого она тянется к нему и страстно, отчаянно целует, пока дождь грохочет по крыше.

Глава 9

Эмили просыпается и видит, что дождь закончился. Зимнее солнце льется сквозь окна, и Тотти храпит на кровати. Рафаэля нигде не видно. Записка на подушке, написанная на страничке из дневника, гласит: «Дорогая миссис Робертсон, ушел проверить, что дождь сделал с моими раскопками. Скоро вернусь. Р.». Эмили улыбается: мысль о том, что Рафаэль называет ее миссис Робертсон (после машины, после коридора, после лестницы, после спальни), кажется ей невероятно забавной.

Она открывает окно и вдыхает свежий холодный воздух. Все пропитано влагой, запахами травы, земли и мокрых листьев. «Я жива», – думает она радостно, глупо. Вчерашнее настроение безумного ожидания сменилось полновесным, ошеломляющим удовлетворением. «Кто бы мог подумать, – говорит Эмили себе, захлопывая окно и отправляясь в ванную, – что я ждала вот этого?» Оказаться в постели с Рафаэлем. Оказаться в постели (и на лестнице, и в коридоре, и т. д.) с Рафаэлем, и чтобы это было так откровенно превосходно. Никакой вины (она внимательно проверяет, нет ли ее признаков), никакого смущения, никакой агонии. Потом она уснула так крепко, как не спала годами, глубоким сном, который стер прошлое, настоящее и будущее, стер с лица Земли (да простит ее Бог) ее детей, ее бывшего мужа, фитнес-тренершу из Сайренсестера, мертвую жену, скелеты в пещере, выражение на лице Вирджилио, когда он рассказывал о войне.

Эмили быстро принимает душ, одевается и спускается. Тотти тревожно жмется к ее ногам (по необъяснимым причинам его забыли покормить прошлым вечером, и он хочет быть уверенным, что такого больше не повторится). Она заваривает кофе и начинает жарить бекон. «Сегодня, – радостно думает она, – сегодня настоящий английский день».

Она кормит Тотти (наконец!) и достает тарелки для завтрака. «Я должна вести себя спокойно, – говорит она себе, – нельзя отпугнуть его своей навязчивостью сразу после того, как мы переспали». Но, пока она прокручивает в голове эти мысли, сжимая апельсины с такой радостью, что зернышки выскакивают и рикошетят об стол, она сама им не верит. «На этот раз, – думает она, – я ничего не испорчу. На этот раз все будет просто идеально».

Наконец, около десяти часов, она слышит, как кто-то бежит (бежит!) по ступенькам террасы. Кухонная дверь распахивается, ударяясь о стену. Рафаэль стоит в дверях, лицо светится от счастья, от радости (она должна признать) куда большей, чем та, которую она видела вчера.

– Я нашел их! – кричит он. – Я нашел своих этрусков!

Часть IV

Весна

Глава 1

Говорят, причиной всему дождь. Дождь, который лил всю ночь и смыл камни и грязь, обнажив кости в горе. Когда Рафаэль ушел от Эмили в то январское утро и отправился проверить место раскопок, он обнаружил, что половина холма была сметена грязным водопадом, который все еще мчался вниз со склона, после того как дождь прекратился. Остались лишь белые скалы Лунных гор и зияющая дыра в холме, от которой у Рафаэля подпрыгнуло сердце.

Упав на колени, Рафаэль начал отбрасывать грязь и камни руками. Дождь сделал более аккуратную работу, чем смог бы любой археолог, и на поверхности оказалось несколько больших серых камней. Под ними, примерно в метре, было отверстие – без сомнений, некий дверной проем. Забыв об Эмили, забыв обо всем, Рафаэль скреб и копал почти час, расширяя и углубляя дыру, находя новые, регулярно расположенные камни, похожие на гигантские строительные блоки. Потом очень аккуратно (ведь он не хотел быть похороненным под грязевой лавиной) Рафаэль просунул голову и верхнюю часть тела в отверстие, которое содеял.

Потом он вспоминал слова Говарда Картера, когда тот впервые увидел гробницу Тутанхамона. «Что ты видишь? – Потрясающие вещи». Рафаэль смотрел в темноту под холмом и знал, что работа его жизни завершена. Он знал, что ничто больше не будет прежним.

Вбежав в кухню Эмили, полусмеясь, полуплача, он закричал:

– Я нашел их! Я нашел своих этрусков! – Он схватил Эмили за руку и почти потащил ее из дома, вверх по грязному холму, пока Тотти как сумасшедший скакал следом («Гулять! Наконец-то!»). На вершине холма Рафаэль величественно указал на обнажившиеся камни, белые в слабом солнечном свете.

– О господи, – медленно сказала Эмили. – Грязевая лавина.

– Это не все, – продолжил Рафаэль. – Посмотри внутрь. Вот, возьми мой фонарик.

Неохотно, потому что она была в своих лучших джинсах, Эмили встала на колени и заглянула в узкое отверстие между камнями. К своему удивлению, она обнаружила, что смотрит в комнату – квадратную каменную комнату с лавками и стульями, вырезанными в стене. Колеблющийся свет фонарика выхватил из темноты столбы, резьбу и замысловатые фрески.

– Что это? – выдохнула она наконец.

– Это этрусская гробница, – сказал Рафаэль, чуть ли не танцуя на месте.

– Но это похоже на маленький дом. Там есть сиденья и разные вещи.

– Эти сиденья ждут мертвых предков, – объяснил Рафаэль. – Я думаю, там еще есть жертвенный алтарь. Могут быть еще гробницы, возможно, целое кладбище. Мне нужна будет помощь.

С этими словами он развернулся и побежал вниз по холму, оставив Эмили стоять на коленях в грязи.

Уже вечер; Рафаэль с волонтерами копали целый день. Команда собралась разношерстная: студенты из университета, Стайн из Бадиа-Тедальды, полицейский Тино и даже маленькая толпа наблюдателей, включая мэра Умберто и сына Романо Бенито. Рафаэль всех заразил своим маниакальным энтузиазмом, выкрикивая команды, размечая сетку и раскладывая находки на пластиковом настиле. Сейчас он настраивает дуговое освещение, и ему помогает брат Тино, электрик. Видимо, раскопки продолжатся и ночью.

Эмили тоже копала большую часть дня. Ее спина болит, ноги замерзли, и она вся в грязи, но она не против. Этрусков наконец нашли, и на ее земле! На самом деле гробницы сразу за границей земель Эмили, но она этого еще не знает. Сейчас она относится к ним, как к Луиджи и Марио раньше, – словно к собственным родственникам. И это невероятно захватывающе – видеть, как земля позволяет тебе проникнуть внутрь, раскрывая свои невообразимые сокровища.

К середине утра они нашли дверь второй гробницы. Рафаэль был убежден, что их там еще много.

– Похоже, тут целая улица мертвых! – закричал он, и Эмили почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Неужели она правда хочет жить по соседству с улицей мертвых? К полудню они докопали до осевшей дороги, которая, по-видимому, вела прямо в сердце холма. К вечеру раскопали третью гробницу, поменьше.

– Она принадлежала менее важной семье, – объясняет Рафаэль.

– Они были теми еще снобами, – замечает Эмили. Ее спина начинает сильно болеть, и она уже не так благожелательно настроена к строителям гробниц.

– Они были организованными, – объясняет Рафаэль. – Все было под контролем. Это многое говорит об их жизни.

– Эмили! – раздается возглас в толпе. Это Моника.

– Моника! – Эмили рада возможности сбежать из своей траншеи. Это тяжелая работа. Она всегда представляла себе археологию как осторожное, кропотливое дело, где нужно аккуратно смахивать почву щеткой или копать землю крошечными лопатками. Но весь день волонтеры работали огромными лопатами, увозя одну тачку земли за другой. Полицейский Тино разделся до пояса, как моряк, и катит тачки по импровизированному пандусу. Рафаэль в разорванной грязной рубашке буквально зарывается в холм, выбрасывая наружу фонтаны грязи и камней.