Говорят, настоящее одиночество испытываешь на кухне, когда готовишь еду для себя одного. Всего по одному — одна чашка, один столовый прибор, одна тарелка и, возможно, одна вшивая идея. Поживите долго в одиночку, и у вас выработаются навязчивые привычки. Как только вы заканчиваете есть, тут же моете тарелку. Почему? Кто, черт возьми, будет недоволен? Пусть это дерьмо копится неделю — кому какое дело? Так нет же, вы так не можете. Эти сложившиеся ритуалы — все, что связывает вас с человеческой расой, и самое паскудное, что вы сами это прекрасно осознаете.
Любого зверя на земле или на небе,
Мы приветствуем тебя.
Слушайте, я за последние годы сменил несколько мест жительства. У меня была квартира на набережной канала, и там я был если не счастлив, то вполне доволен. Меня оттуда выгнали, и я переселился в гостиницу «Бейли», одну из немногих частных гостиниц в Голуэе. Затем, в связи с делом, которым я занимался, мой статус несколько вырос, и я переселился в дом в Хидден Вэлли. Там было здорово. Получил удовольствие. Каменные полы, открытый камин, морозильная камера, соседи, книги… в деревянном шкафу… все как у порядочного члена общества. Но я все потерял, совершив самую большую ошибку в моей пестрой карьере. До сих пор чувствую вину, мучаюсь угрызениями совести. Эти мертвецы, они толпой приходят ко мне во сне, смотрят с молчаливым укором, как я ворочаюсь в постели и постанываю в тщетной надежде улизнуть от них.
Поэтому я пью. Я уже прожил отведенный мне срок и теперь живу взаймы. Я должен был давным-давно откинуть копыта. Очень часто я жалею, что этого не произошло.
О-хва продолжал петь. Когда солнце миновало зенит, а воздух стал чуть прохладнее, Гора Вечной Жизни опустилась на землю снова, надвинувшись с небес.
Первые две недели декабря я не пил. Готовился. Я понимал, что не сумею пережить это фиаско трезвым, поэтому временно изображал хорошее поведение. Еще одна иллюзия алкоголиков. Это вранье необходимо тебе почти так же, как выпивка. Ты цепляешься за него, как за молитву. Непрерывно идет дождь, мерзкий холод пробирает до костей. Между делом я всерьез пристрастился к кокаину, но на данном этапе отказывался даже от него. В итоге меня трясло, плюс к дурному настроению, — по полной программе.
Они добрались до подножия, где почва состояла сплошь из обломков камней и щебенки, которая сыпалась под ногами, а также огромных глыб, громоздившихся возле утесов. Маленькая процессия остановилась, чтобы посмотреть на вздымавшуюся вершину. Скалы пестрели пронзительно-желтыми и ядовито-зелеными пятнами мхов и лишайников, крошечные горные барсучки измазали камни своими испражнениями, стекавшими, как слезы, что катятся порой по щекам слона.
Я снова жил в гостинице «Бейли». Хотя гостиница расположена рядом с туристическим бюро, ее не просто найти, и она выжила, невзирая на все трудности. Хозяйка, вдова лет восьмидесяти с гаком, почему-то относилась ко мне хорошо и продолжала держать для меня номер, несмотря на мои бесконечные эскапады. Она почему-то считала, что когда-то я ей помог. Но если такое и в самом деле случилось, я забыл, когда это было и где. Мне нравилось, что она не перемывает мне косточки. Возможно, причина в том, что мы оба — экземпляры из Красной книги под названием «Старый Голуэй» и наше время сочтено. Когда нас не станет, гостиницу превратят в роскошные апартаменты, и какой-нибудь яппи станет попирать наши бренные останки.
На уступе, в трехстах футах у них над головой, стояла маленькая антилопа. От испуга она с блеянием, больше похожим на звук детского игрушечного свистка, пулей взлетела на верх отвесной скалы, перепрыгивая с одного невидимого уступа на другой с той грациозностью, на какую способна лишь она, серна, и исчезла за гребнем.
Весь персонал гостиницы состоял преимущественно из Джанет, женщины такого же преклонного возраста, как и хозяйка. Она одновременно была уборщицей, горничной, подручной на кухне и самой религиозной женщиной из всех, когда-либо встреченных мною. Джанет считала, что я шишка, потому что читал много книг. Это старое ирландское поверье, которое, увы, обманывает все меньше и меньше людей. На стене в моей комнате висел календарь. На обложке было изображено святой сердце, и каждому дню соответствовали афоризмы, призванные поднимать ваш дух. Не могу сказать, что они преуспели с моим духом. Восемнадцатое число выделялось как маяк. Это был день рождения моего отца. И день, когда я снова начал пить. Когда я подношу стакан к губам, я знаю, что каждый глоток помогает мне прожить еще несколько нестерпимых часов. Я все хорошо продумал. Купил четыре бутылки черного «Бушмилла» и двадцать четыре банки «Гиннеса», каждая по пинте, и унцию кокаину. Я не шучу, это все для начала. Для Рождества в одиночестве совсем неплохая задумка. Пришел день, и я бросился в атаку. Продержался неделю, пока не случился обморок и я снова не оказался на больничной койке. Они там вовсе не были мне рады, даже объявили бойкот. Им не хотелось мною заниматься: они знали, что я снова пью. В середине января я вернулся в «Бейли», стараясь урезать количество выпивки, отказаться от кокаина, и в результате вляпался в депрессию похуже ада. Сидел на краю кровати и мысленно повторял строчки Энн Кеннеди.
Они карабкались по крутому, осыпавшемуся под ногами склону, пока не добрались до основания утеса. Скала была гладкой и прохладной и нависала под углом, словно крыша высокого собора.
— Не сердитесь, о, духи, что мы проникли в ваше тайное место, — прошептала Х-ани, утирая слезы, бороздившие ее старые, пожелтевшие щеки. — Мы пришли со смирением, добрые духи, мы пришли, чтобы узнать, в чем мы провинились и как нам исправить нашу вину.
Похоронные инструкции
О-хва протянул к жене руку, взяв ее ладонь в свою, и так они стояли под неприступной скалой, похожие на двух маленьких детей.
— Мы пришли, чтобы петь и танцевать в твою честь, — шептал старик. — Мы пришли с миром, чтобы потом с вашего благоволения воссоединиться с детьми нашего клана, которые умерли от великой лихорадки в далеком краю.
Вот такие строчки:
В этой глубоко интимной сцене чувства этих двоих людей были обнажены до предела, и Сантен смутилась. Повернувшись в другую сторону, побрела вдоль узкой галереи под горой. Внезапно остановилась, не сводя изумленных глаз с высокой каменной стены, нависавшей над головой.
— Животные, — прошептала она.
Возможно, ты знаешь это место
Именно туда положили
Пепел Мэрилин
В бледный мраморный склеп
Напротив нашего фамильного.
Сантен почувствовала, как внутри зашевелился суеверный страх, мурашки побежали по коже, ибо вся стена была изрисована странными, ни на что не похожими рисунками. Это были изображения корчившихся от боли животных. Детская простота форм придавала им красоту, какую увидишь лишь во сне, и трогательную схожесть со зверьми, которых они собой изображали. Она узнала темные массивные очертания слонов с бивнями и носорогов с их рогами-обломками, силуэты антилопы-гну и быстроногой газели, тесными фалангами выступавшее по каменной стене.
Попробуй разберись.
— И люди, — снова прошептала Сантен, находя взглядом тоненькие фигурки, преследующие стада диких животных.
Я не могу.
Больше похожие на сказочных существ, они изображались как мужчины-воины, вооруженные луками и увенчанные коронами из стрел. Пенисы гордо торчали, несоизмеримо огромные, а груди и ягодицы у женщин выпирали как особый знак женской красоты.
Есть в Бэлхэме паб специально для сумасшедших. Находится примерно в ста ярдах от игрового зала, что удобно. Даже у персонала крыша основательно набекрень. Когда мне больно, а такое случается часто, я иду туда и общаюсь. Там вы всегда встретите человека, который повидал ад изнутри. Вскоре после женитьбы я отправился туда, заказал пинту виски и принялся размышлять о своем будущем. Сидевший рядом со мной парень бросил в пинту пива таблетку растворимого аспирина.
Рисунки поднимались так высоко по гладким стенам, что художники, должно быть, возводили леса, как потом Микеланджело, чтобы суметь сделать их. Наскальная живопись древних мастеров была наивной, естественные пропорции животных и людей не соблюдались. Например, одна из мужских фигур была больше, чем носорог, на которого охотились. Но это только странным образом углубляло впечатление от рисунков. Сантен забыла обо всем и любовалась ими. Она остановилась в восхищении перед картиной, изображавшей целую группу рыжих антилоп, которые мчались, налетая друг на друга и образовывая общую живую массу. Подгрудки и вздыбленные плечи животных были выполнены столь совершенно, что этой сцене в мифологии Санов наверняка отводилось вполне определенное место.
Я воздержался от вопросов.
Здесь и нашла ее Х-ани, присев рядом на корточки.
Он сказал:
— Это замечательно. — Он положил руки мне на талию и притянул к себе. — И я скучал по тебе все эти дни.
— Кто рисовал все это?
— Тебе смерть как хочется спросить.
— Скучал? — Я прикусила губу.
— Духи Санов. Давным-давно, очень давно.
Я взглянул на него. На шее татуировка, в виде не то якоря, не то свастики. Шрам от левой брови до верхней губы. Как это часто случается, у него были добрые глаза. Разумеется, в них скрывалось безумие, но невозможно удержать эту мягкость, сохраняя трезвый рассудок. Я сказал:
Он кивнул:
— Разве их нарисовали не люди?
— Особенно по…
— Нет! Нет! Люди не обладают таким умением, это рисунки духов.
— Если тебе самому хочется рассказать.
— Чему? — прошептала я.
Значит, навыки творчества давно утеряны. Сантен почувствовала некоторое разочарование. А она-то надеялась, что старая бушменка была одним из таких художников и что у нее появится возможность понаблюдать за тем, как она работает.
Его взгляд упал на мой рот.
— Очень давно рисовали, — повторила Х-ани. — Ни мой отец, ни мой дед не помнили, когда.
Нейтральная территория. Он подумал над моим ответом и проговорил:
— По тому, как ты кусаешь губу, когда волнуешься. Боже. Это каждый раз заставляет меня… — Его поцелуй будто наверстывал все упущенное за последние долгие дни.
Сантен осталось только проглотить эту пилюлю и продолжить наслаждаться изумительной экспозицией.
Облегчение и радость сплелись, как наши тела. Он приподнял меня, усаживая на стойку. Я обвила ногами его бедра, чувствуя себя необыкновенно раскованно. Его прикосновения одурманивали. С каждым ласковым касанием я жаждала все большего. Это была правда.
— Помогает от похмелья.
День уже клонился к вечеру, но пока он еще не кончился, они с Х-ани медленно пробирались вокруг скалы, задрав головы и любуясь произведениями древнего искусства. В некоторых местах камень раскрошился, а кое-где ветер и бури сделали свое дело, изображения разрушились, но в защищенных от ветров естественных нишах или там, где скала нависала крышей, краски казались такими свежими, а цвета столь живыми и яркими, словно рисунки только-только сделали.
— Точно.
Я хотела Деза с первого же мига, как увидела его, бегущего по пляжу. Тогда в моем желании было поровну любопытства и влечения. Но оно блекло по сравнению с той страстью, что я испытывала сейчас. Мы целовались, обнимаясь так крепко, что между нами и молекула не могла бы проскользнуть. Так, как и должно быть. Страстно, смело, радостно. Он снова поднял меня, будто я была невесомой пушинкой, и понес в спальню. Со сдавленным смехом мы упали на пружинящий матрац. Стерва-кошка оказалась там. Она зашипела и вылетела из комнаты.
Когда день уже почти закончился, они подошли к месту стоянки людей и увидели, что древний очаг полон пепла, а каменные стены покрыты толстым слоем сажи; здесь же лежала куча высохших деревяшек, чтобы снова разводить огонь.
Затем он очень-очень осторожно сдвинул стакан влево и крикнул бармену, чтобы тот принес тоник. После чего сказал:
До печенья мы добрались нескоро.
— Завтра мы узнаем, по-прежнему ли враждебно настроены духи или нам позволят продолжить путь, — объяснила Х-ани. — Мы отправимся очень рано, потому что нам нужно достичь тайника до того, как взойдет солнце. Жара делает стражей беспокойными и опасными.
— Вся хитрость в том, чтобы не выпить.
— Что это за место? — не переставала спрашивать Сантен, но старая женщина снова уклонилась от ответа, напустив на себя рассеянный вид, и лишь повторила слово, которое на языке бушменов имело несколько схожих значений и переводилось как «скрытое место» или «безопасное укрытие». Больше ничего не стала объяснять.
В тот самый день и еще пару других на мне было обручальное кольцо. Яркое, сияющее кольцо, в этом мире оно символизировало чужие края. Парень заметил сверкание:
Как и предупредила Х-ани, на следующее утро вышли в путь до восхода солнца; оба старика были странно притихшими, явно встревоженными и, как показалось Сантен, словно боялись чего-то.
ГЛАВА 19
— Вы женаты?
Небо едва-едва начало светлеть, когда внезапно тропа на скале сделала резкий поворот и они оказались у подножия узкой, клинообразной долины, дно которой так густо поросло буйной зеленью, что, решила Сантен, его наверняка питали подземные воды. Тропа, по которой шли, была едва заметной, вся заросла травой. Ясно, что по ней никто не ходил много месяцев или даже лет. Пришлось наклоняться под густо переплетенными ветвями и перешагивать через поваленные суки и молодую поросль. Высоко на скалах Сантен разглядела огромные, сложенные из мохнатых веток гнезда стервятников, из которых высовывали свои голые розовые головы уродливые птенцы.
— Угу.
Летние деньки пролетали один за другим, сливаясь в сменяющие друг друга недели. Жизнь превратилась в идиллию. Дурацкие песни о любви заполучили глубокий смысл. Неправдоподобные романтические комедии лучились светом истины. Все вокруг приобрело благотворную ауру милоты, свойственную пушистым котятам и сверкающим радугам. Может быть, так было всегда, просто я этого не замечала? Ну разве любовь не изумительна?
— Место Вечной Жизни, — проговорила Х-ани, заметив интерес девушки к птенцам. — Любое существо, рожденное здесь, благословляют духи. Даже птицы это, похоже, знают.
— Знаете, что в этом лучшее?
По правде говоря, я не уверена в значении слова «великолепно», но если оно означает «по-настоящему хорошо», то да, любовь великолепна. Но я понимала, что этот полет был временным. И по-настоящему я не люблю.
Высокие скалы смыкались над их головами по мере того, как долина сужалась, тропа наконец закончилась, уткнувшись в образовавшийся в скале угол, загородивший небо.
— Нет.
О-хва запел своим гортанным голосом, обращаясь к духам-призракам:
Мой харизматичный новый друг (с приятными бонусами) просто налил реактивное зелье в мой шипучий лимонад, и я выпила его, не успев задуматься о последствиях. Я была возвышенно, волшебно одурманена этими последствиями и оседлала волну радости. Тихий шепот здравого смысла где-то в глубине души предостерегал меня, говоря, что все это пройдет, но сейчас я хотела насладиться происходящим. Как в тот момент, когда вы ступаете на весы после приступа тяжелого желудочного гриппа, и видите, что похудели на пять кило, — вы не можете не испытать приятного волнения, даже если знаете, что потерянные килограммы скоро к вам вернутся. Мои чувства были похожи на это, только лучше.
— Никто не может назвать вас геем.
— Мы желаем войти в ваше самое сокровенное место, духи Всего Сущего, духи нашего клана. Откройте же путь для нас. — И он умоляюще распростер руки. — Пусть стражи пропустят нас.
Недавно я в очередной раз получил привычное письмо.
В промежутке между играми с детьми на озере, шоппингом с Доди и Фонтейном, поеданием огромных порций мороженого и наслаждением от свиданий с Дезом я побывала на конференции по организации интерьеров и вернулась в Белл-Харбор, полная энтузиазма и идей. Я твердо решила заняться этим делом, и Кайл подбросил мне еще пару клиентов.
Опустив руки, старик шагнул в черноту в скале и исчез из виду. Сантен охватила жуткая тревога, она рванулась вслед за ним, но, коснувшись локтя, Х-ани удержала ее.
Однажды вечером, слоняясь по террасе в ожидании Деза, который должен был зайти за мной, я размышляла о том, как разместить двести пар обуви в одном гардеробе.
— Сейчас нам угрожает страшная опасность, Нэм Чайлд. Если стражи воспротивятся, мы умрем. Не беги, не маши руками. Шагай медленно, однако решительно и целенаправленно, прося благословения духов, пока будешь идти, — отпустив локоть девушки, Х-ани ступила вперед скалы вслед за мужем.
— Боже, ты можешь успокоиться? Я чувствую твой эстроген даже отсюда! — недовольно воскликнул Фонтейн.
— Что такое «эстлоген»? — спросил Джордан с пола, где они с Пейдж что-то устраивали из бус и пустого тубуса от средства для чистки труб.
Сантен колебалась. В какой-то миг она повернула было обратно, но любопытство и страх одиночества победили. Подгоняемая этими чувствами, медленно двинулась к стене туда, где исчезли О-хва и Х-ани. Только сейчас увидела проем в скале — узкую вертикальную щель, через которую можно было пройти, лишь чуть развернув плечи.
МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ
До нашего сведения дошло, что Вы так и не вернули один предмет из выданного Вам обмундирования.
Напоминаем о статье 59347 Инструкции по обмундированию и оборудованию, с. 25. Данный предмет № 8234, форменная шинель, является собственностью государства. Мы надеемся на скорейшее возвращение данного предмета.
С уважением,
В. Косгроув.
— Ничего, малыш. — Я скорчила Фонтейну сердитую гримасу.
Она сделала глубокий вдох и скользнула в щель. Миновав узкий вход, остановилась, чтобы дать глазам привыкнуть к сумраку, и увидела, что находится в длинном темном тоннеле. Он был естественного происхождения — это Сантен определила сразу, ибо никакой рабочий инструмент стен не касался, а высоко над головой в них виднелись трещины и проемы. Впереди слышался только шорох голых ног стариков-бушменов, ступавших по каменному полу, а потом вдруг до слуха донесся еще один звук. Низкое, шелестящее гудение, похожее на шум прибоя, каким он слышится издали.
На террасе появилась Доди в синих солнцезащитных очках в металлической оправе, в джинсах-клеш и толстовке годов этак шестидесятых. Лоб ее украшала оранжевая повязка в стиле ниндзя.
— Следуй за мной, Нэм Чайлд. Держись поближе, — долетел до нее голос Х-ани, и девушка медленно пошла вперед, вглядываясь в тени на стенах, пытаясь найти источник этого глубокого вибрирующего звука.
Я сделал то, что делал всегда.
— Крутой прикид, ма!
В сумраке над головой она рассмотрела очертания каких-то странных предметов, похожих на пластинки, прилепившихся к стенам так, как растет древесный гриб на стволе погибшего дерева, хотя больше всего они напоминали крылья множества бабочек, вылетевших из куколок. Эти «крылья» нависали так низко, что Сантен пришлось наклоняться. И только тут она с ужасом поняла, куда попала.
Скомкал письмо и бросил через комнату. Я получал подобные письма с небольшими вариациями в течение многих лет. Где бы я ни жил, у канала, в «Бейли», в Лондоне или Хидден Вэлли, эти письма всегда меня находили.
— Спасибо, милый. — Доди повиляла бедрами. — Мы с Гарри идем на Фестиваль Эры Водолея на рыночной площади. А когда Дез придет, Сэди? У меня к нему вопрос по его части.
Трещина в скале была гигантским ульем. А эти похожие на врезанные в стены крылья на самом деле были ячейками для меда, и такого объема, что в каждой из них содержались, наверное, сотни литров. Теперь Сантен могла рассмотреть и насекомых, роящихся над ячейками и тускло поблескивающих в слабом свете, и сразу вспомнила все истории, какие Мишель рассказывал ей об африканских пчелах.
Я служил в полиции. Если эти годы и не были самыми счастливыми, они, по крайней мере, были самыми разумными. Я учился в Темплморе и очень неплохо начинал, мог бы сделать карьеру. Сейчас трудно поверить, но тогда мне все это нравилось. Когда я в первый раз вышел в форме на улицу — пуговицы надраены, фуражка набекрень, в руке дубинка, — я действительно думал, что могу что-то изменить. Первое событие, заставившее меня очнуться, произошло примерно через месяц после начала службы. Я был на ночном дежурстве вместе с сержантом постарше. Мы получили вызов: домашняя разборка. Когда мы приехали, пьяный муж бродил по улице вокруг запертого дома. Сержант сказал:
— Пожалуйста, не донимай его бесконечными проблемами Аниты Паркер. Пусть она обращается к своему лечащему врачу.
— Они гораздо больше и чернее, чем ваши пчелы, — хвастался он. — И такие злые, что однажды я видел, как они насмерть изжалили быка.
— Если придется его арестовывать, стой сзади.
— Это не для Аниты, это для… кое-кого другого.
Едва дыша, напрягшись так, что мускулам стало больно от ожидания первого горящего укуса, заставляя себя идти медленно, а не мчаться вперед, Сантен тихонько следовала за двумя постепенно уменьшавшимися фигурками впереди. Роившиеся полчища ядовитых насекомых были всего в. нескольких дюймах над ней. Зло гудевший хор, казалось, гудел все сильнее и сильнее, пока не стал угрожающе-оглушительным.
— Тогда пусть этот кое-кто тоже обратится к своему семейному доктору.
— Сюда, Нэм Чайлд. И не бойся, иначе маленький крылатый народ учует твой страх, — шепотом сообщила Х-ани, и в тот же миг пчела опустилась на щеку.
Я решил, что он сомневается в моей смелости. Когда мы начали разговаривать с пьяным, тот вошел в раж, принялся материться, и мы его предупредили. Он посоветовал нам пойти куда подальше. Сержант велел его арестовать и подмигнул мне. Исполненный юношеской бравады, я подошел к пьяному мужику, лицом к лицу, и тот облевал меня с головы до ног. Я до сих пор слышу, как ржал сержант. Последующие несколько лет выдались хорошими, пока я не стал брать на себя слишком много. Это не нравилось начальству, и меня выгнали. Я оставил себе шинель — она напоминала мне о единственном серьезном шансе, который дала мне жизнь.
Я вытянула шею, выглядывая в окно, чтобы определить, не Дез ли приехал на автомобиле, шум которого донесся с улицы. Зазвонил телефон, и Пейдж побежала к нему, расшвыривая игрушки во все стороны.
Сантен инстинктивно дернула было рукой, чтобы смахнуть ее, но некоторым усилием заставила себя не двигаться. Пчела, щекоча лицо лапками, переползла на верхнюю губу, и тут же другая села на приподнятый локоть.
Это одеяние было последней ниточкой, связывавшей меня с моей несостоявшейся карьерой. И доказательством того, что все это когда-то было.
— Алло? О, бабушка. Здравствуй!
Девушка в ужасе уставилась на насекомое. Оно было огромным и угольно-черным, с темно-золотистыми полосками на животике. Прозрачные крылышки сложены ножницами, а сетчатые глаза, казалось, мигали в сумраке тоннеля.
Я вздрогнула от леденящего душу предчувствия. Не грохот ли из мрачного Аида донесся до меня?
Когда я работал над предыдущим делом, мне предоставили дом в Хидден Вэлли. Используя любимую фразу лондонцев, можно сказать, что я жил на широкую ногу. Все закончилось катастрофой. Я вернулся в гостиницу «Бейли». Когда смотришь на миссис Бейли, то кажется, что она видела еще знаменитостей 1916 года. У нее была та чистая, свежая кожа, которую запатентовали монашки. В глазах — смесь мудрости и озорства. Разве существует более удачное сочетание? Как-то она мне сказала:
— Пожалуйста, маленькая пчелка, пожалуйста… — молила Сантен, но насекомое изогнуло спинку дугой, из полосатого животика высунулся кончик жала, похожего на острую темную иглу.
Пейдж продолжала болтать:
— Пожалуйста, позволь пройти мне и моему малышу!
— Мы делали браслеты из бисера. Ага. Да, она здесь, но она идет в кино с Дезом.
— Здесь всегда для вас будет комната.
О нет! Только не это! Пейдж, не говори ей ничего! Я бросилась, чтобы вырвать трубку из ее нежных пальчиков. Чем меньше знает мама, тем лучше. Но Пейдж забивала гвоздь за гвоздем в крышку моего гроба.
Тельце пчелы изогнулось, жало коснулось мягкой загорелой кожи на внутренней стороне локтя. Сантен напряглась, зная, что вслед за пронзительно-колющей болью разнесется густой сладковатый запах яда, который приведет в бешеную ярость огромный рой пчел над ней. И ясно представила себя погребенной под живым шуршащим ковром из пчел, корчившейся на полу пещеры, умирающей одной из самых жутких смертей, какие ей были известны.
Может быть, это и не признак изобилия, но это редкое богатство. Мою старую комнату занял ушедший в отставку судья. Он тоже был из старожилов города, ничего иного ему и не требовалось, чтобы здесь поселиться. Мне отвели мансарду. Мне там понравилось. Окно в крыше давало иллюзию света. Имелось все необходимое:
— Да, познакомились с ним на пляже. Он так забавно разговаривает, но зато дал нам с Джорданом леденцы, когда у тети Доди пошла из головы кровь.
— Пожалуйста, позволь моему ребенку родиться в твоем сокрытом от всех месте, и мы будем чтить тебя до конца нашей жизни.
душ
Ох. Достаточно. Я выхватила у нее трубку.
Пчела втянула пульсирующее жало обратно, начав на руке замысловатый танец: она поворачивала свое тельце из стороны в сторону, наклоняла и поднимала головку, а затем, блеснув трепетными серебряными крылышками, унеслась прочь.
чайник
— Привет, мама. Что стряслось?
телефон
Сантен продолжала медленно шагать, впереди уже замаячил золотистый нимб отраженного от скал света. Насекомое на лице ползало теперь по ее губам, говорить она не могла, а потому стала молиться про себя.
— О ком это она?
телевизор.
«Хотя я иду по долине, над которой смерть протянула свое крыло, пожалуйста, маленькая пчела, ради моего малыша позволь мне пройти».
— Ничего особенного. Просто друг.
Разобрал я вещи очень быстро. Снова у меня было только то, без чего не обойтись:
Раздался резкий жужжащий звук, и, сверкнув перед глазами Сантен золотистой пылинкой, пчела оставила ее в покое. Кожу пощипывало, хотелось почесаться, но она держала руки по бокам, продолжая размеренно шагать. Казалось, это будет длиться вечно. Девушка дошла до конца тоннеля и, ссутулившись, выступила на свет, но от пережитого ужаса ноги подкосились, и она упала бы, если бы О-хва не поддержал ее.
— У него что, проблемы с речью? — Мать добилась бы успеха в те мрачные времена истории, когда детей с изъянами скармливали волкам.
старый костюм
— Теперь ты в безопасности. Стражи позволили нам войти в тайное место.
— Он шотландец, мама. У него акцент.
кожаная куртка
Слова старика подбодрили. И хотя она все еще дрожала с головы до ног, а дыхание было прерывистым, огляделась вокруг.
— Хм-м-м. Ты с ним встречаешься?
предмет № 8234
Они пришли в запрятанный в самом сердце горы круглый бассейн — настоящий амфитеатр в скале. Его стены были абсолютно гладкими, в несколько сотен футов высотой, с каким-то темным сатанинским блеском, будто их обжигали в адском пламени преисподней, и, что удивительнее всего, над этим жутковатым амфитеатром было открытое голубое небо.
Моя мама могла бы дать фору испанской инквизиции. Слава богу, хоть пыткам водой она не доверяла.
три пары джинсов
— Это врач, живет тут, по соседству. Он наложил Доди пару швов, когда она упала и поранилась. А сейчас он пригласил меня в кино. Но не стоит придавать этому такого значения.
ботинки «Бэлли»
На самом верху глубокая чаша в скале была, возможно, в целую милю шириной. В этот ранний час рассвета солнечные лучи не проникали на дно долины, зеленые рощицы стройных деревьев, покрытых росой, дышали прохладой. Они почему-то напомнили Сантен оливковые деревья, с такими же тонкими бледными листочками и гроздьями красновато-желтых фруктов на широко распростертых ветвях. Дно долины было мягкой округлой формы, земля под ногами усыпана упавшими плодами.
Она проворчала в трубку:
кроссовки.
Подобрав один из них, женщина протянула его Сантен:
— Честно, Сэди, я лишь немного поинтересовалась, и вот что я получаю в ответ.
И разумеется, мои книги.
— Монгонго. Очень хорошо.
Я прикусила губу.
И музыка:
Та укусила, вскрикнув от неожиданности, так как больно ударилась зубами о крупную косточку внутри плода. Слой мякоти был очень тонким, но терпким и вкусным, наподобие фиников, только не таким сладким.
— Прости, мама. Что ты хотела?
Джонни Дьюхан
С веток деревьев у них над головами с шумом взмыла в воздух стая толстых сизо-зеленых голубей. Долина оживала, видимо, в часы рассвета множество птиц и мелких зверушек собирались здесь, чтобы попировать, полакомиться.
— Я хотела повидаться со своими внуками, если ты не против.
«Каубой Джанкиз»
— Место Вечной Жизни, — прошептала Сантен, зачарованная непостижимо-странной красотой, этим невероятным контрастом между голыми, словно обожженными, каменными утесами и землей, покрытой нежной зеленью.
— Они будут рады, — соврала я.
Джон Стюарт
— Ричард тоже кое с кем встречается, как тебе известно.
О-хва спешил по заросшей тропе, которая вела к центру чаши. Идя за ним, девушка поглядывала на холм из черного вулканического камня, видневшийся над деревьями впереди. Он был абсолютно симметричной формы и находился точно в центре амфитеатра.
Вэн Моррисон.
Я ждала, что волна печали наполнит мои легкие и стеснит дыхание, но ничего не случилось. По сути, Ричард всегда встречался кое с кем, даже когда мы были женаты. Но впервые это известие не вызвало у меня боли в груди.
И как дно самой долины, тоже покрыт густым лесом. Изобилие высокой сочной травы и зелени, произраставшей между черными булыжниками вулканических пород, поражало. Целое войско скачущих по деревьям мартышек с черненькими мордочками встретило их несмолкаемым гомоном, угрожающе повизгивая и одновременно тревожно гримасничая при приближении людей к возвышению.
— Удачи ему. Слушай, мне пора. Но завтра я позвоню тебе, и мы договоримся о встрече, ладно? Поговори с Доди.
* * *
Когда Сантен и Х-ани догнали О-хва, он стоял и смотрел на темный проем сбоку холма, похожий на вход в тоннель шахты. Заглянув внутрь, девушка увидела, что пол шахты полого уходил вниз. Протиснувшись мимо О-хва, она хотела получше рассмотреть, но старик придержал за руку:
Доди попыталась отвертеться, но я продолжала совать ей трубку, пока она не взяла ее.
— Не спеши, Нэм Чайлд, мы должны правильно приготовиться. — И, потянув ее обратно, увел от проема.
Я построил дом и обнаружил — почему я так удивился? — что Торо был прав.
Если человек строит сарай, этот сарай становится его тюрьмой.
Гэри Полсен. «Паломничество на колесах»
— Привет, Эллен. — Она показала мне язык и вышла в другую комнату.
Пройдя чуть дальше по тропе, опять наткнулись на древнюю стоянку бушменов среди скал. Крытые соломой шалаши развалились от времени, и О-хва сжег их дотла, так как они превратились в рассадник змей и паразитов. Набрав гибких ветвей и свежей травы, женщины построили новые хижины.
— Я хочу есть, — сказала Сантен, сообразив, что последний раз ела накануне вечером.
~ ~ ~
Я снова проинспектировала окно:
— Пойдем, — Х-ани повела ее в рощу, где они набрали полные сумки плодов монгонго, усыпавших землю. Вернувшись в лагерь, старая женщина показала, как снять верхний слой мякоти, а потом расколоть твердый орех и достать из него косточку, похожую на сушеный миндаль. Они съели несколько орехов, кое-как утолив голод. На вкус косточки были такими же, как грецкие орехи.
В конце января, в понедельник, со мной случился алкогольный припадок. Ничего особенного. Но я снова оказался в больнице. Доктор склонился надо мной и сказал:
— Где же Дез? Он опаздывает!
— Мы будем готовить их по-разному, — пообещала Х-ани. — И каждый раз вкус будет разный: орехи жареные, орехи толченые с листьями, орехи, испеченные наподобие маисового хлеба, потому что здесь, где никого нельзя убивать, это будет наша единственная пища.
— Мистер Тейлор, вы хотя бы имеете представление, что с вами произошло?
— Он не опаздывает, душечка. Это у тебя часы спешат, ты сама их перевела, забыла, что ли? — напомнил мне Фонтейн.
Пока они готовили еду, О-хва возвратился в лагерь с пучком свежевырытых корешков и отошел в сторонку, чтобы приготовить их по-своему, очищая и нарезая своим любимым перочинным ножом.
— Нет.
— Да, потому что я не люблю опаздывать. И он мог бы сделать то же самое.
Они поели до наступления темноты. К удивлению Сантен, пища из орехов оказалась неожиданно сытной. Как только желудок наполнился, все треволнения и напряжение дня тут же дали себя знать. Она едва нашла в себе силы, чтобы дотащиться до убежища.
— Следующий приступ вас убьет.
— Ну так скажи ему об этом. Уверен, он оценит идею.
— Я буду осторожен.
Но проснулась совсем бодрой, с ощущением какого-то необъяснимого волнения. Бушмены уже суетились возле костра. Как только Сантен присоединилась к ним и присела рядом на корточки, О-хва, напыжившись от нервного возбуждения и сознания собственной значимости, торжественно произнес:
Но когда Дез наконец-то приехал и поцеловал меня в щеку, я немедленно забыла о своем мучительном ожидании. Пейдж протянула ему что-то в руке.
Эскулап взглянул на мою карту, покачал головой и заметил:
— Теперь мы должны приготовиться, чтобы спуститься в самое тайное из тайных мест. Ты согласна принять очищение, старая мать? — спросил он у жены, и было совершенно ясно, что это чисто формальный вопрос.
— Смотри, Дез. Я сделала тебе браслет, — сообщила она. — Я взяла бусинки такого цвета, как для мальчиков, потому что ты мальчик. Но еще добавила чуть-чуть розовых, чтобы ты помнил, что это от меня. И красные, чтобы ты думал о мамочке.
— Тут не в осторожности дело. Вам нельзя пить.
— Я согласна, старейший, — Х-ани тихонько хлопнула в ладоши, соглашаясь.
Он сделал вид, что пытается надеть тоненький браслетик на свое широкое мужское запястье.
Этот случай нагнал на меня страху. Выйдя из больницы, я не стал пить. Но такое со мной бывало уже тысячу раз. Рано или поздно страх улетучивается или я решаю: «А пошло оно все!» — и напиваюсь. Я погружался во все более глубокую депрессию. Невероятно трудно стало подниматься с постели. Ночью неведомое беспокойство заставляло меня пробуждаться практически каждый час. От обезвоживания я заставлял себя слезать с кровати и принимать душ. Еда меня не интересовала, но я пытался. Спросил себя: «Зачем беспокоиться?» Сбрил бороду и ужаснулся, увидев в зеркале свои ввалившиеся щеки. Но, черт возьми, зубы были просто великолепны.
— Ты согласна принять очищение, Нэм Чайлд?
— Красный — любимый мамин цвет?
— Я согласна, старейший, — Сантен хлопнула руками, подражая Х-ани.
Пейдж закивала, и ее кудряшки смешно запрыгали.
Когда я занимался последним делом, меня навестили два братца. Если бы они жили в Америке, то считались бы отребьем. Здесь же они были «холостяками». В смысле, они сами предпочли такую долю. Они ненавидели всех, особенно цыган, которых здесь обзывали тинкерами. Я на них работал, на тинкеров. Я вернулся с похорон под мухой, держа в руке пакет с чипсами, — настоящая ирландская нирвана, или, как бы сказали радетели языка, «TirnanOg».
[1] Братцы засадили мне по зубам ломом. Долгие недели в кресле зубного врача — и у меня сияющая улыбка.
Тогда О-хва достал из мешочка на поясе рог животного. На верхушке рога было круглое отверстие, в него старик набил нарезанных корешков и трав, которые собрал накануне днем.
— Да. Потому что это цвет любви.
Я как-то слышал, что депрессию сравнивали с нахождением под толстым слоем мутной, дурно пахнущей воды, без всякой надежды вырваться на поверхность.
Я сделала вид, что внимательно рассматриваю ногти.
А потом голыми пальцами вытащил тлевший уголек из костра и, перекидывая с ладони на ладонь, чтобы не сжечь кожу, бросил в круглое отверстие. И стал дуть в рог. Тоненькая струйка голубоватого дыма потянулась из дырки, поднимаясь в неподвижный воздух по мере того, как внутри рога тлели душистые травы.
Очень верное сравнение.
— Спасибо. Сейчас я уберу его в карман, чтобы не потерять, — сказал он Пейдж. — Но думаю, что на работе его высоко оценят.
Как только «трубка» ровно задымила, О-хва поднялся на ноги и встал позади сидевших на корточках женщин. Приложив губы к отверстию, втянул в себя целый клуб дыма и выдохнул его на женщин. Дым был едким и страшно неприятным, отчего в горле у Сантен появился горьковатый привкус, и сразу защипало. Она запротестовала и попыталась встать, но Х-ани усадила ее снова. Между тем О-хва продолжал попыхивать трубкой, вдыхая и выдыхая дым. Спустя некоторое время девушке показалось, что дым не так уж и мешает. Расслабившись, она оперлась о Х-ани, и та обняла ее за плечи. Мало-помалу Сантен начала понимать, что чувствует себя изумительно хорошо. Во всем теле ощущалась такая легкость, что она, пожалуй, взлетела бы, как птичка, и парила бы в воздухе вместе с этими кольцами голубоватого дыма.
Каждый следующий день был тоскливее, чем предыдущий. Наилучший момент наступал, когда я укладывался в постель и засыпал, прекращая сознательное существование. Если можно было чем-то утешиться, так это только мыслью о самоубийстве. Дерьмово, когда такая мысль — единственный луч света. Несколько месяцев назад я пьянствовал в кабаке на обочине Мерчантс-роуд. Меня туда привлекло ощущение опасности, которое, казалось, можно было пощупать. Русский матрос, застрявший на суше на восемь месяцев, продал мне пистолет «хеклер и кох» 32-го калибра. Клеевая штучка. Я удивился, что он мне достался, причем очень дешево.
Она довольно захихикала.
— Ах, Х-ани, мне так хорошо.
Часто ночами я держал пистолет в руке и думал: «Одно движение вверх — и нажать на спусковой крючок…»
— Фонтейн будет читать нам с Джорданом сказку, когда вы уедете.
Казалось, что воздух вокруг нее искрится необыкновенной чистотой, зрение стало вдруг необычайно острым, словно она смотрела на мир сквозь увеличительное стекло и могла теперь видеть каждую расщелину и каждый уступ в окружавших скалах. Почудилось, что листочки на деревьях в роще сделаны из зеленых кристаллов, ибо солнечный свет отражался от них, сверкая неземным блеском.
Не могу сказать, почему я этого не сделал. Попытался вернуться к книгам. Всегда оставалась возможность почитать. Что бы ни случалось, я всегда мог почитать. Я больше не работал. Самыми надежными моими друзьями были:
— Правда? Какую же?
Потом она поняла, что О-хва склонился перед ней, и улыбнулась ему, как во сне. Он протягивал ей что-то, держа это в обеих руках.
Томас Мертон
— Про злого тролля, который заточил принцессу в башню. И не выпустит оттуда, пока она не угадает его имя.
— Это для ребенка. — Голос долетал откуда-то издалека, отдаваясь в ушах гулким эхом. — Чтобы он родился на этом ковре. Об этом следовало позаботиться его отцу, но этого никак не может быть. Вот, держи, Нэм Чайлд, и роди на нем храброго сына.
Нелсон Алгрен
Дез улыбнулся:
О-хва наклонился и положил подарок ей на колени. Потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем Сантен поняла, что это шкура антилопы, над которой охотник трудился столь долго и упорно. Она так осторожно развернула ее, словно боялась повредить. Шкура была выделана до такой степени тщательно, что была невероятно гибкой и мягкой, а на ощупь тонкой, как шелк, из-за чего хотелось гладить и гладить ее без конца.
— О, я ее слышал. А ты знаешь, как его зовут?
Уолтер Мэкен
— Спасибо, старейший. — Собственный голос казался Сантен чужим и звенящим.
Она уверенно закивала:
Фрэнсис Томпсон.
— Это для ребенка, — повторил О-хва, продолжая потягивать свою трубку.
— Да. Это Румпельписькин.
Нет.
Фонтейн и Дез покатились со смеху.
— Для ребенка, да, — кивнула она. Показалось, что голова существует у нее отдельно от тела. О-хва сделал легкий выдох, голубой дым окутал ей лицо, и Сантен совсем не противилась этому, наоборот — наклонилась вперед и заглянула в глаза старику. Зрачки у него сузились и превратились в две черные, как ночь, мерцающие точки, а радужная оболочка была цвета темного янтаря с черными линиями, веером расходившимися от зрачка. Эти зрачки гипнотизировали ее.
Я не мог читать.
— Черт тебя побери, Фонтейн! — Я шлепнула его по руке. — Это ты ее научил? Если она брякнет такое перед Ричардом, он меня убьет!
— Ради ребенка, пусть мир этого священного места войдет в твою душу, — говорил сквозь дым О-хва.
Вернулся к писателю, который познакомил меня с мраком. Дерек Реймонд, основатель английского нуара, «черной» серии. Еще его звали Робин Кук. Всю свою жизнь он был сродни криминалу, во всем увечным. Образование он получил в этом «очаге мужеложства», Итоне, что явилось, по его словам, «великолепной подготовкой к самому разнообразному злу». Движимый смертельной скукой, он перебрался сначала в Париж, поселившись в легендарном отеле «Бит», а затем в Нью-Йорк, в Истсайд. Первый из его пяти браков закончился катастрофой через шестьдесят пять дней.
Я повернулась к Пейдж:
— Мир, — бормотала Сантен, чувствуя, как где-то в самой глубине ее существа воцаряются дивный, всепроникающий покой и тишина.
Мой собственный брак повел себя аналогично. Еще четыре брака в мои планы не входят.
— Его зовут Румпельштильцхен, котик.
Время, пространство и белый солнечный свет перемешались и слились воедино. Центром вселенной была сейчас сама Сантен. Неясная улыбка блуждала на ее губах. Откуда-то издалека доносилось пение О-хва, и она начала тихонько покачиваться в ритм, ощущая, как кровь бьется в венах. Слышала, как внутри нее шевелится ребенок, свернувшись и поджав ножки, словно для молитвы, а потом произошло невозможное: почувствовала биение его крошечного сердечка, колотившегося, словно птичка в клетке. Чудо свершавшейся внутри нее жизни потрясло Сантен так, что она перестала слышать остальной мир.
Реймонд писал:
Фонтейн ухмыльнулся:
— Мы пришли, чтобы очиститься, — продолжал петь О-хва. — Мы пришли, чтобы повиниться, мы пришли, чтобы искупить наши грехи…