— Тебе не нужен месяц здесь. Тебя уже ничего не изменит.

— Так я угорь?

— А может ты камень?

— Я — ребенок.

— Самое время напомнить тебе об этом.

Анссет предпочел не упрямиться. Эссте довела его до гостиницы, там они собрали свои вещи и выехали из Богга еще до наступления рассвета. Все рухнуло, думала про себя Эссте. А я ведь считала, что здешняя смесь человеческих отношений сможет открыть его. Только все, что он открыл, это лишь то, что в нем уже было. Бесчеловечность. Несокрушимая стена. И уверенность, что он может делать с людьми все, что только пожелает.

Слишком хорошо читал он незнакомую аудиторию. Такого до сих пор в Певческом Доме не случалось. Анссет не был только лишь блестящим певцом. Он мог слышать песню в людских сердцах, и безразлично, умели те петь сами или нет; он мог слышать их, усиливать, мог петь эту же песнь им в отместку. В Певческом Доме ему придали форму, но мальчик был отлит не из такого ковкого материала, как остальные. И отливка не соответствовала форме.

Так в чем же была ошибка, размышляла Эссте. Что треснуло в первую очередь?

В этот момент она не могла поверить, что причина этому был сам Певческий Дом. Несмотря на всю кажущуюся силу, Анссет был чрезвычайно хрупок. Если в подобном состоянии он отправится к Майкелу, поняла Эссте, он будет действовать вопреки всем моим связанным с ним планам. Майкел силен, возможно, что он достаточно силен, чтобы сопротивляться коварному дару Анссета. Но были и другие: Анссет может уничтожить их. Понятное дело, совершенно не понимая того. Они вновь и вновь придут испить из его источника, не зная того, что выпивают себя сами, пока не иссякнут.

В автобусе мальчик спал. Эссте обняла его, прижала к себе и все время пела и пела ему песнь любви.

13

— У меня нет на это времени, — сказала Эссте, позволив, чтобы в голосе ее сквозило раздражение.

— У меня тоже, — с вызовом заявила на это Киа-Киа.

— На Тью имеются превосходные учебные заведения. И стипендия у тебя, более чем достаточная.

— Меня пригласили в Принстонский Государственный Институт.

— Чтобы содержать тебя на Земле, понадобится в десять раз больше средств. Не говоря уже о стоимости полета на Землю. Плюс, к тому же тебе нужны будут деньги и на жизнь — это громадная сумма.

— Она в десять раз меньше того, что вы получаете в год за одну Певчую Птицу.

Довольно верно. Эссте вздохнула про себя. Слишком много выпало на один день. Я не готова встретиться с этой девушкой лицом к лицу. То, что не забрал Анссет, довершила усталость.

— Но почему именно Земля? — спросила она, понимая, что даже Киа-Киа распознает вопрос как последнюю попытку сопротивления.

— Земля потому, что в своей области я тоже Певчая Птица. Я понимаю, что вам с этим трудно согласиться, что некто может делать что-нибудь великолепно, но не петь, только…

— Можешь идти. Мы заплатим.

Тон ее голоса отпускал девушку. Совершенная неожиданность решения и его как бы случайность совершенно лишили победу ее вкуса. Киа-Киа подождала еще немного, затем пошла к двери. Но там остановилась, обернулась и спросила:

— Когда?

— Завтра. Вызови ко мне казначея.

После этого Эссте вернулась к разложенным у нее на столе бумагам. Пользуясь возможностью, Киа-Киа, оглядела Высокий Зал. Это я выбрала тебя на это место, думала она, пытаясь чувствовать себя победительницей. Только вот радости никак не было. Все было так, как говорил Хррей — она сделала совершенно очевидный выбор. Любой, кто знает Певческий Дом, мог бы выбрать Эссте на это место.

В зале было холодно, но жалюзи, по крайней мере, были закрыты. Здесь гуляли сквозняки, но уже не ветер. Эссте явно не собиралась умирать в ближайшее время. Киа-Киа глянула на окно, из которого чуть не выпала. С закрытыми жалюзи оно было окно как окно или даже часть стены. Даже само помещение вовсе не находилось на километровой высоте от земли — как и остальные строения Певческого Дома. И сам он был всего лишь зданием, и девушке было плевать на то, что больше она его никогда не увидит, она не испытывала глубинной связи с его камнями, она не собиралась вспоминать о нем и даже рассказывать о нем своим новым друзьям в университете.

Но ее пальцы погладили камень стены, когда она выходила.

Услышав, что Киа-Киа выходит, Эссте подняла голову. Наконец-то ушла. После этого она подняла лист бумаги, занимавший ее гораздо сильнее, чем все потребности Глухой, пытавшейся мстить за свой собственный промах.


Песенному Мастеру Эссте:
Майкел вызвал меня на Землю для службы в дворцовой охране. Наряду с этим, он переслал мне инструкции, чтобы я забрал с собою и его Певчую Птицу. Насколько я понимаю, мальчику уже исполнилось девять лет. У меня нет никакого выбора, кроме как исполнять приказ. Я так распланировал свою поездку, что Тью будет последней остановкой перед Землей. У вас есть двадцать два дня с момента получения этого сообщения. Прошу прощения за неожиданность, но приказ есть приказ.
Рикторс Ашен.


Письмо пришло сегодня утром. Двадцать два дня. И что самое паршивое, Анссет уже готов. Готов. Готов.

А я не готова.

Двадцать два дня. Эссте нажала кнопку у себя на столе.

— Пришлите Анссета ко мне.

14

Ррук пришла в Ясли и Капеллы, как ей и следовало по распорядку. В ее голосе не было особенной силы, но она была чудесной певицей и доставляла удовольствие всем, кто ее слышал. Тем не менее, она испытывала страх. Ясли и Капеллы были гораздо большим шагом вперед, чем между Скрипучкой и Колокольчиком или даже между Колокольчиком и Ветерком. Здесь она была одной из самых младших, а в своих Яслях младше ее никого и не было. И только одно помогало забыть ей про робость — это были седьмые Ясли. Ясли Анссета.

— А сам Анссет придет? — спросила Ррук у сидящего рядом паренька.

— Не сегодня.

Разочарование не проявилось на лице девочки, но прозвучало в ее песне.

— Понимаю, — сказал на это парень. — Тут дело такое. Он здесь никогда не пел.

До Ррук доходили слухи об этом, только она никак не могла в них поверить. Анссету не давали петь? Но это было правдой. И она пробормотала песню, в которой была несправедливость этого запрета.

— Я и сам не знаю, за что его, — сказал ей сосед. — Однажды я тоже пел подобное в Капеллах. Меня зовут Ллер.

— Ррук.

— Я слыхал про тебя. Ты та самая, кто первая пропела Анссету песню любви.

Тут была некая связь — они оба чем-то жертвовали, осмеливаясь сделать что-то ради Анссета. Но тут начались занятия, и их беседа прекратилась. Сегодня Ллер пел в трио. Он вел высокую партию — звонкое жужжание, меняющееся лишь изредка. Но он все время контролировал общее звучание трио, в центре которого находились все время меняющие свое место остальные два голоса. Виртуозно пользуясь своим умением, он делал песню необыкновенно красивой. Теперь он еще сильнее нравился Ррук, из-за своих способностей, а не только его участию в деле Анссета.

После окончания занятий, совершенно не договариваясь заранее, Ррук с Ллером пришли в ясли к Анссету.

— Еще до начала спевки его вызвали к Песенному Мастеру Эссте в Высокий Зал. По-моему, он скоро вернется. Обычно сама Эссте приходит учить его, так что, возможно, она вызвала его, чтобы объявить о снятии запрета.

— Я надеюсь на это, — согласилась с парнем Ррук.

Они постучали в дверь Анссета. Она открылась; сам мальчик молча пропустил их вовнутрь.

— Анссет, — начал было Ллер, а потом замолчал. Любого из своих товарищей они могли спросить прямо. Но долгая изоляция Анссета, его совершенно не похожая на ребячью экспрессия, вечное отсутствие интереса к чему-либо — эти препятствия преодолеть им было нелегко.

Когда молчание уж слишком затянулось, Ррук, не подумав, ляпнула:

— Мы слыхали, ты ходил в Высокий Зал.

— Ходил, — коротко ответил Анссет.

— Так что, сняли запрет?

Мальчик только молча глянул на нее.

— Ой, — девочка прикрыла рот рукой. — Извини. — И голос ее сам выдал, как стыдно ей было.

А после этого Ллер заметил, что постель Анссета скатана.

— Ты уходишь? — спросил он.

— Да.

— Куда же? — поинтересовался Ллер.

Анссет подошел к кровати, взял сложенное белье и направился к двери.

— В Высокий Зал.

После чего он обошел товарищей и пошел по коридору.

— Зачем, чтобы жить там? — спросил вдогонку Ллер.

Но Анссет не удостоил его ответа.

15

— Это работа не для искателя, — сказал сам искатель.

— Знаю, — ответила ему Эссте, а затем пропела свои извинения, в которых было объяснение важности и необходимости этого дела.

Смягченный этим, искатель доложил:

— Я занялся тем, что проверил все секретные файлы рынка продажи детей-певцов за десять лет. На Доблей-Ми бизнесом заниматься просто. Если у тебя имеются деньги, и ты знаешь, кому их сунуть, то можно устроить все, что угодно.

— Так вы нашли?

— Анссет был похищен. Его родители все еще живы, и они готовы заплатить любые деньги, лишь бы вернуть его обратно. Когда его забрали у них, он был достаточно взрослым, чтобы помнить своих родителей и знать, что они не хотели бы отпускать его просто так. Его похитили у них в театре. Похититель, с которым я разговаривал, сейчас сделался мелким государственным служащим. Налоги или что-то вроде того. Мне пришлось сговориться с несколькими наемными убийцами, и его хорошенько избили, прежде, чем доставили ко мне. Очень неприятный род деятельности. Несколько недель я не мог петь.

— Его родители?

— Очень богатые люди. Мать — весьма интересная женщина. Отец — тут песня более двусмысленная. Вы же знаете, я не слишком могу судить о взрослых. Впрочем, мне это и не нужно. Но я почувствовал, что в нем есть чувство вины за то, что он пугается. Возможно, что он мог бы сделать и больше, чтобы вернуть Анссета. А может, вина его лежит в чем-то другом. Ага, еще одно, хотя и не к месту. По закону, как вы и я знаем, было бы страшным преступлением, не отдать ребенка назад.

Эссте глянула на него, спела несколько нот, после чего оба рассмеялись.

— Понимаю, — сказал искатель. — В Певческом Доме у тебя нет никаких родителей, никакой семьи.

— А родители не догадываются?

— Для них их малыша зовут Бирвин. Я же сказал, что один нервный мальчик из нашей больницы на Мюррейне имеет анализы крови совершенно не соответствующие крови их сына.

Стук в дверь.

— Кто?

— Анссет, — прозвучало за дверью.

— Могу я его увидеть? — спросил искатель.

— Можете. Только не разговаривайте с ним. А когда вы уйдете, закройте дверь на засов с внешней стороны. Передайте Слепому, что еду я буду получать посредством автоматов. Сюда же никто не должен входить. Все послания только через компьютер.

Искатель был заинтригован.

— Зачем такая изоляция?

— Я готовлю Певчую Птицу для Майкела, — ответила ему Эссте.

После этого она поднялась с места, подошла к двери и открыла ее. Анссет вошел в комнату, волоча за собой сверток с постелью. На искателя он глянул без малейшего интереса. Взрослый мужчина тоже поглядел на мальчика, хотя и не так бесстрастно. Два года поисков прошлого Анссета делали мальчика в глазах искателя кем-то чрезвычайно важным. Но, разглядывая его, и увидав пустоту в глазах, он быстро опустил глаза и коротко пропел свое сочувствие для Эссте. Она запретила ему разговаривать, но кое-какие вещи делать следовало. Он не мог уйти просто так.

А потом искатель вышел. Засов вошел в пазы с обратной стороны двери. Анссет и Эссте остались одни.

Мальчик довольно долго стоял перед наставницей и ждал. Но Эссте ничего ему не сказала. Она просто глядела на него, лицо у нее точно так же ничего не выражало, хотя, в связи с возрастом, какое-то выражение было на нем впечатано, посему женщина никак не могла выглядеть столь бесстрастной, как Анссет. Ожидание показалось Эссте бесконечным. Терпение мальчишки оказалось гораздо большим, чем у многих взрослых. Только и оно, возможно, не бесконечно. Все еще не говоря ни слова, Анссет подошел к каменной лавке возле закрытого жалюзи окна и присел на нее.

Первая победа.

Теперь уже Эссте могла идти к столу и заняться делом. все документы поступали через компьютер; сама же она сделала для себя кое-какие наметки; какие-то важные заметки она вводила в компьютер. Пока она работала, Анссет сидел тихо на лавке до тех пор, пока не устал и не замерз. После этого он поднялся и походил туда-сюда. Он даже не стал испытывать дверь или жалюзи. Все было так, как будто он воспринял происходящее как некое испытание, попытку померяться силой между его Самообладанием и наставницы. Двери и окна не могли быть выходом в этом испытании. Единственным выходом могла стать только лишь победа.

За окнами становилось все темнее, свет в щелях ставней совсем погас. Свет горел только лишь над поверхностью стола, почти никто еще не видел, чтобы этим столом пользовались — иллюзия примитивности была настроена для людей случайных, только лишь обслуживающий персонал и Песенные Мастера знали, что Высокий Зал на самом деле не был пустым и простым, как могло показаться. Правда, главная задача создания подобной иллюзии была не в этом. Песенный Мастер Высокого Зала в обязательном порядке был из тех, кто вырос в холодных каменных залах и Общих Комнатах, в Яслях и Капеллах Певческого Дома. Неожиданный комфорт не был бы каким-то удобством, наоборот — он вел бы к безумию. Вот почему Высокий Зал выглядел столь пустым, за исключением тех случаев, когда необходимость требовала использования кое-какого современного оборудования.

Когда Эссте, в конце концов, закрыла ящики стола и разложила свою постель на полу, Анссет присел в полутьме в углу высокого Зала. Движения наставницы как бы позволяли двигаться и ему самому. Он расстелил свою собственную постель в дальнем углу, закутался в одеяло и заснул раньше, чем Эссте.

Второй день прошел в полнейшей тишине, точно так же и третий. Большую часть этого времени Эссте работала за компьютером, Анссет же ходил, стоял или сидел, как ему хотелось, но его Самообладание не позволило ему издать хотя бы звук. Они молча ели полученную через автомат еду, молча ходили в расположенный в углу помещения туалет, где их испражнения собирались как бесценный продукт и поглощались стенами и полом.

Эссте обнаружила, что это трудное дело: все время думать о работе. В течение всей своей жизни она еще не оставалась столь долго без музыки, никогда она еще столь долго не обходилась без пения. И в последние несколько лет каждый день она слыхала голос Анссета. Это становилось невыносимым, и она это понимала — ведь даже когда ею же был наложен запрет на выступления мальчика перед другими обитателями Певческого Дома, его голос всегда звучал у него в Яслях, опять же, неоднократно они часами беседовали. Правда, именно воспоминания об этих беседах и заставили принять ее нынешнее решение. Необычайно развитый для своих лет интеллект Анссета, полнейшее восприятие того, что таится в людских умах, но в мальчишке не было ни единого проявления собственного сердца. И к этому сердцу нужно было пробиться, сказала Эссте сама себе. И я обязана быть достаточно сильной, чтобы нуждаться в мальчике меньше, чем он нуждается во мне, и все для того, чтобы спасти его, без слов кричала она себе.

Спасти его?

Всего лишь отослать его в столицу всей человеческой расы, к правителю всего человечества. Если он не найдет при этом способа перекрывать глубинные источники в самом себе, Анссет никогда не сможет выйти из такого состояния. Там, далеко, его исключительная замкнутость будет оценена и принята как должное. Там его карьера будет сделана, но, когда ему исполнится пятнадцать лет, и он возвратится сюда, в Певческий Дом, от него не будет никакой пользы. Он никогда не сможет учить — только петь. И он будет Слепым. А это его убьет.

И это же убьет и меня.

Потому-то Эссте продолжала молчать все эти три дня, а в четвертую ночь она проснулась, услышав голос Анссета. Сам он спал. Но голос из него исходил. В своем сне он пел, эти песни были бессмысленными, совершенно случайными напевчиками, такие песенки запоминают новички и Скрипучки. Зато во сне его Самообладание, хоть немного, но было сломано.

Четвертый день снова начался с полной тишины, как будто устоявшийся порядок будет продолжен вечно. Но где-то в средине дня, Анссет вдруг принял про себя решение и после обеда, когда в Высоком Зале сделалось теплее, заговорил.

— У вас должно быть имеется причина молчать, но у меня такой причины нет, если не считать того, что вы молчите. Так что, если вы всего лишь не хотите, чтобы я упрямился и говорил, я буду говорить.

Мальчик великолепно контролировал свой голос, все его нюансы убеждали в том, что формально он сдался, но о настоящем поражении не могло быть и речи. Малая победа, но очень малая. Эссте и виду не подала, что заметила голос Анссета. Правда, она была благодарна, не столько потому, что это был следующий шаг вперед, сколько потому, что снова слышала мальчика. Его разговор, контролируемый абсолютным Самообладанием, лишь чуточку сделался приближением к ее истинной цели, чем когда он просто молчал с тем же исключительным самоконтролем.

Когда Эссте не ответила, Анссет вновь замолчал, часами он не произносил ни слова, лишь время от времени делал физическую разминку. Но поздно вечером, когда Эссте уже легла на свою постель, и Анссет устроился на своей, он начал петь. На сей раз уже не во сне. Его песни были выбраны обдуманно — нежные мелодии, которые доставляли Эссте массу удовольствия. Они заставляли верить, что все будет хорошо, что все ее заботы не стоят и выеденного яйца, что с Анссетом все будет в порядке. После всего, они даже заставили ее чувствовать, будто мальчик уже исправился, что все ее страхи относительно него были преувеличенными и не следует так за него бояться.

Но тут же Эссте была удивлена. Ее самообладание не давало никаких внешних проявлений, но внутри себя она была взбешена. Анссет испытывал на ней свой голос, свой дар. Он ощущал ее настроение озабоченности, ее желание покоя и игрался этим, пытаясь снять установленную ею защиту.

Я взяла ношу не по силам, вдруг поняла Эссте. Я всего лишь Скрипучка, пытающаяся спеть дуэтом с Певчей Птицей. Как может сравниться мое молчание с его пением, если это виды оружия в нашей битве?

Этой ночью Анссет пел несколько часов, а она лежала на своей постели и сопротивлялась тем, что концентрировалась на обдумывании проблем и забот Певческого Дома. Попытка давления со стороны Стивесса на Дом с целью открытия северо-западного сектора владений для добычи нефти. Вуд был недоволен тем, что пираты используют необитаемые острова на юго-западе владений Дома как базы нападений на торговые корабли в заливе. Вопрос о том, куда вкладывать невероятные средства, которые император станет платить каждый год за Певчую Птицу. Опасность, способная возникнуть, когда Майкел Грозный уже получивший для себя Певчую Птицу и все остальное человечество, вдруг решит, будто Певческий Дом, единственная независимая организация в галактике, то ли путем нажима, то ли денег, снизила свои стандарты.

Даже в обычных обстоятельствах все эти размышления могли занять дни и недели. Но на периферии этих мыслей были песни Анссета. Правда, хотя они позволили Эссте отвлечься от проблем, забыть о них полностью она тоже не могла. Даже после того, как Анссет замолчал, она лежала без сна, опасаясь того, что будет завтра. Я так беспокоилась о том, как все это повлияет на мальчика, думала Эссте с иронией, но оказалось, что это мое самообладание в опасности, а не его.

На следующий день Анссет вновь несколько раз пел для нее, но, проснувшись, Эссте обнаружила, что может сопротивляться лучше, чем устав после целого дня работы. Но сопротивление требовало и усилий, так что к вечеру устала еще больше, чем вчера, и держать себя в руках было труднее.

Правда, ее Самообладание не дало трещины; но, хотя Анссет и чувствовал, что ее самообладание позволяет ей скрывать ее состояние от других, он даже не понимал, насколько близок был к успеху. На шестой день он снова замолчал, к огромному облегчению Эссте. И теперь по нему было видно, что он испытывает напряженность. Теперь Анссет репетировал чаще. Он чаще глядел на Эссте. И дважды он коснулся двери.

16

Она что, с ума сошла? Такая мысль приходила к Анссету не раз и не два. Он мог почувствовать то, что у Эссте не было никаких причин запирать его здесь ради абсолютного молчания. Ни молчание, ни пение ни к чему хорошему не привели. Так чего же она хочет?

Может она меня ненавидит? Такой вопрос часто всплывал в его сознании в последние несколько лет. За время запрета на публичное выступления, он нашел, что давление на него становится практически нестерпимым. Но он доверял ей — а кому еще мог он доверять? Было ужасно знать, что каждый дивится, чего же он сам, Анссет, мог делать неправильно, когда сам он знал, только не мог сказать, что никакой ошибки не совершал. А ее сумасшедшие идеи относительно его психики — мальчик часто не понимал, чего добивается его наставница, но иногда чувствовал, что близко к нему подходит. Она обвиняла его в том, что он поет только ради себя. Но вместе с тем он знал, что пение доставляет ему радость, что оно единственное счастье в его жизни. Глядеть на людей, понимать их, петь для них и менять их; он сам чуть ли не создавал их по-новому, он чувствовал это так, будто берет их и достраивает их, делая лучше, чем были они до того. Так как же это могло приходить только из него самого?

И вот теперь — молчание. Молчание и тишина, так что болит голова. За всю жизнь не было такой тишины, и он не знал, что с ней делать. Зачем ты стала мне столь близкой, если этим пытаешься меня оторвать от себя? И ведь она даже не отрывает меня от себя; здесь, в Высоком Зале, он был с нею каждое мгновение. Нет, она вовсе не пытается только сделать мне больно. В этом была какая-то цель. Какая-то безумная цель.

Каким-то образом она понимает меня неправильно. Анссету было грустно от того, что каждый сразу же неправильно понимал его. Ребята не могли на него рассчитывать; учителя и мастера вообще плохо его знали, но Эссте… Эссте знала его как никто другой. Я спел ей все песни, что были у меня для нее, а она все их отвергла. Я показал ей, что могу петь в театре для чужаков и переменить их, а она сказала мне, что в этом был мой промах. Она не может принять то, что я могу сделать что-то хорошо.

Может она ревнует? Ведь она и сама была Певчей Птицей. Может она увидать, что я лучше ее, и может как раз это и заставляет ее делать мне больно? Подобная мысль была воспринята им, потому что в ней предлагалось какое-то рациональное объяснение. Вот это могло быть правдой, в то время как безумие совершенно не годилось для ясного объяснения причин, и не важно, как часто он сам пытался себя в этом убедить. Значит, ревность.

Если Эссте сама поймет это, то больше не сможет подвергать его этим пыткам. Они вновь станут друзьями, как в тот день в горах у озера, когда она обучала его Владению Собой. До того момента он его не понимал. Но вот озеро — с ним все сделалось ясно, оно рассказало ему о причине Самообладания. И главным было уже не просто не плакать, не смеяться или просто сдерживаться, когда тебе говорят, все эти бессмысленные штучки, с которыми он так боролся, которые ненавидел и пропускал мимо ушей, обучаясь в Общих комнатах. Самообладание существовало вовсе не для того, чтобы связывать тебя по рукам и ногам, а для того, чтобы наполнять тебя доверху. И в тот необычный день этого урока он расслабился, он позволил самообладанию войти в себя не как что-то подавляющее его снаружи, но как бы пришедшее изнутри и позволяющее чувствовать себя в безопасности. Я никогда не чувствовал себя счастливее. Жизнь никогда еще не представлялась легче, думал он в то время. Все было так, будто опасения и страхи, мучившие его до сих пор, куда-то исчезли. Я сделался озером, думал он, и только во время пения, что-то вытекало наружу. Но и петь было легче, оно становилось более светлым и естественным. Благодаря Владению Собой я могу видеть печаль и горе и знаю их песню. Теперь я уже не боюсь их как боялся ранее — они дарят мне музыку. Смерть — это тоже музыка; боль, радость, все, что испытывают люди — все это музыка. Я позволяю всем им войти в меня, все эти чувства заполняют меня — а наружу исходит только музыка.

Так что же она пытается делать? Она и сама не знает.

Я должен помочь ей. Я воспользовался собственной музыкой, чтобы помочь чужим людям в Степе, разбудить спящие души в Богге. Но я никогда не воспользовался ею, чтобы помочь Эссте. Она беспокоится и не знает, почему так, а думает, будто это мой промах. Я покажу ей, чего она боится по-настоящему, и тогда, возможно, она меня поймет.

Когда я пел ранее, я старался успокоить, смягчить ее страхи. На сей раз я покажу их ей более ясно, чем сама она видит их.

Приняв такое вот решение на восьмой день своего пребывания в Высоком Зале, Анссет заснул. Понятное дело, что все занимавшие его мысли никак не отразились у него на лице. Его тело было одинаково напряженным — и когда он пел, и когда он спал.

17

На сей раз Анссет уже не пристроился на периферии Высокого Зала, не стал делать упражнений как раньше. На восьмой день пребывания взаперти, он уселся посреди комнаты на полу, прямо перед столом, и стал глядеть, как работает Эссте. Сегодня он собирается атаковать, тут же заключила Эссте и собрала свою волю в кулак. Только она была не готова. От того, что приготовил на сегодня Анссет, защиты у нее не было.

Его песня была прелестной и сладкой, только уже не расслабляющей. На сей раз его песня пробудила воспоминания в памяти женщины. Мальчик нашел мелодию ностальгии. Эссте силой заставляла себя работать (внешне не показывая этого). Но, когда она раскрыла отчеты, касающиеся лесозаготовок в Белом Лесу, женщина уже не чувствовала себя как Эссте, пожилой Песенный Мастер Высокого Зала. К ней вернулось воспоминание о себе, как Певчей Птице Полви, и вместо каменных стен краем глаза видела она кристаллы.

Кристаллы дворца Полви, который был выстроен для его семейства на поверхности заснеженной гранитной вершины, дворца, который выглядел более естественным, чем окружающие его горы. Если ты хоть раз увидал дом Полви, весь остальной мир казался тебе искусственным. Но гораздо лучше она помнила его внутреннее убранство, чем внешний вид. Солнце просвечивало сквозь тысячи призм в каждую комнату; сотни лун поднимались на небе, когда она глядела на них ночью; полы, которые казались невидимыми, комнаты, не имеющие правильных пропорций, но, тем не менее, совершенные, но даже красоту замка превосходила красота людей.

Полви был самым замечательным заказчиком, которого кто-либо мог вспомнить. Он прибыл в Певческий Дом, чтобы заказать для себя Певчую Птицу или певца буквально за несколько недель до того, как Эссте была готова к отъезду. Он поговорил с Песенным Мастером Блюнне, и та в первую же минуту сказала: «Вы можете взять себе Певчую Птицу». Тот даже не спросил про цену, а когда пришло время платить, он даже внимания не обратил на то, что это половина его состояния. «Все мои богатства можно отдать за это», — говорил он Эссте, когда той исполнилось пятнадцать, и она готовилась возвратиться в Певческий Дом. Сюда приходили только добрые, хорошие люди, и во дворце Полви всегда пелось только лишь о радости и о любви.

Радость, любовь и Грефф, сын Полви.

(Я не могу помнить об этом, говорило какое-то местечко в сознании Эссте, и она пыталась заниматься своим делом, только на сей раз на периферии ее зрения был Высокий Зал, а кристаллы и свет сделались реальностью. Она застыла у себя за столом, ее самообладание удерживало ее от того, чтобы выдать хоть какие-то эмоции, но работать или хотя бы притвориться работающей Эссте не могла, потому что песня Анссета проникла в нее слишком далеко и глубоко.)

Грефф был сыном своего отца. С самого момента ее приезда, он более заботился о счастье Эссте, чем о своем собственном. Ему было десять, а ей — девять лет; за последний год эффект действия снадобий начал уменьшаться, и Эссте достигла созревания буквально за несколько месяцев до срока. Это не повлияло на ее голос и лишь в меньшей степени отразилось на ее теле. Зато Грефф ласкал пушок под губой и становился даже еще более нежным, чем раньше, он касался девушки со стыдливостью, которая наполняла Эссте чувством бесконечной доброты, и они неожиданно занялись любовью, как неожиданно снег выпал на хрустальный замок этой зимой.

Подобное не запрещалось, это даже не было нарушением Самообладания — наоборот, она пела всем своим естеством и обучалась при этом новым мелодиям. Но теперь девушка не хотела оставить любимого. До нее вдруг дошло, что Грефф для нее более важен, чем кто-либо в Певческом Доме. Кто еще любил ее так, как он? Кого еще любила она так? Она пыталась быть рассудочной, говоря себе, что вот уже семь лет, почти половину своей жизни она пробыла с Греффом, как с самым ближайшим ее другом, и не важно, что она при этом испытывает, что она была творением Певческого Дома и не сможет быть счастливой, если будет жить вне его вечно.

Впрочем, ничего не помогало. Песенный Мастер прибыл, чтобы забрать ее, а она отказывалась уезжать.

Песенный Мастер был терпеливым. Тогда он был еще в своих средних летах; должно было пройти еще много лет, прежде чем его назвали Песенным Мастером высокого Зала, и Ннив еще не научился бесцеремонности, которая в последние годы жизни делала его тяжелым в обращении. Вместо того, чтобы уговаривать девушку, Ннив попросил у Полви позволения ненадолго задержаться. Сам Полви был озабочен. «Я ничего не знал об этом», — говорил он, но, как впоследствии Ннив спел Эссте: «Даже если бы он им знал, его бы это не взволновало». Естественно, что не взволновало бы. Эссте полюбила Греффа с их первых детских прогулок по хрустальному замку.

Чем дольше оставался Ннив, тем более терпеливо он ждал, тем более важной становилась для Эссте память о Певческом Доме. Она начала вспоминать своих преподавателей, наставника, певшего в капеллах. Все больше и больше времени стала она проводить вместе с Ннивом. Как-то раз они спели вместе дуэтом. А на следующий день она отправилась домой.

(Песня Анссета оставалась такой же суровой. Многие годы Эссте не вспоминала про тот день. И никогда еще не вспоминала о нем с такой четкостью. И она не могла сопротивляться, вновь переживая его.)

— Я уезжаю, Грефф.

А Грефф изумленно глянул на нее, с болью в голосе он сказал:

— Почему? Ведь я же люблю тебя.

Ну что она могла ему объяснить? То, что дети Певческого Дома нуждались в других певцах как и в том, что им самим нужно было петь? Он никогда бы не понял этого. Тем не менее, она пыталась ему это сказать.

— Эссте, Эссте, я нуждаюсь в тебе. Без твоих песен…

Это было уже другое дело. Песни — если бы она осталась с Греффом, она всегда могла бы выступать. Она не могла отказаться от пения, но за те семь лет, которые она пела для людей, чьи собственные песни были всего лишь грубым приближением того, что они сами думали, чувствовали или (хуже того) лгали, она уже подустала.

— Если ты того не хочешь, можешь не петь! — кричал Грефф, в его голосе слышалось отчаяние, лицо покрыто слезами. — Эссте, что сделал с тобою Песенный Мастер? Ты была готова сразиться с целой армией, чтобы остаться со мной, и вдруг сегодня тебе на все это наплевать, ты готова, без малейшего раздумья, покинуть меня.

Она вспоминала его объятия, поцелую и ласки, но даже тогда сработало самообладание, и в конце концов парню пришлось отступить с неописуемой болью в душе, потому что тело ее было холодно к нему. С огромным терпением Эссте представила ему единственную причину, которую мог он понять. Она рассказала Греффу про лекарства, которые на годы оттягивают созревание, и что в результате певцы и весь Певческий Дом сделались стерильны для жизни.

— Как ты считаешь, почему мы берем детей из внешнего мира? Такого бы не было, если бы дети рождались в Певческом Доме. Мы больше озабочены тем, чтобы быть родителями, чем быть певцами. Я не смогу выйти за тебя замуж. У нас не было бы детей.

Но Грефф все настаивал и уговаривал. Ему было плевать на детей, лишь бы заботиться о ней, и в конце концов до нее дошло, что любить — это не только давать, но еще и…

(Я не хочу вспоминать об этом! Но песня Анссета не давала выхода…)

Любовь означала еще и владение, обладание, зависимость, самоотречение. После этого она повернулась и вышла из комнаты, пошла к Нниву и сообщила, что готова хоть сейчас возвратиться в Певческий Дом. Грефф ворвался к ним, в руках у него была бутылочка с таблетками, и он пообещал покончить с собой, если она уедет. Эссте ничего ему не ответила, лишь пожелала, чтобы он воспринял все это с честью, лишь пожелала, чтобы не принадлежащие к Певческому Дому люди тоже учились Владению Собой, потому что оно смягчает боль как ничто другое в жизни. Потому она сказала Греффу:

— Я уезжаю, потому что вчера вечером мы с Ннивом пели дуэтом. Ты же, Грефф, никогда не сможешь спеть со мной. Вот почему я не могу с тобой остаться.

Она повернулась и вышла. Впоследствии Ннив рассказывал ей, что Грефф проглотил яд. Понятное дело, его спасли. В доме, где полно слуг, самоубийством покончить очень трудно, к тому же Грефф и не намеревался умирать, а всего лишь принудить Эссте остаться с ним.

Правда, вся эта история потребовала всего самообладания Эссте, чтобы не вернуть все назад, не переменить свое решение у входа в звездолет и не искушать судьбу остаться с Греффом.

Самообладание спасло ее. А песня Анссета настойчиво требовало:

— Оставь мне мое Самообладание. Не разбивай его!

На дворе была ночь. Эссте сидела за столом, над головой горела электрическая лампа. Анссет спал в уголке. Она не знала, как давно пошел мальчик спать, когда закончилась его песня, как давно сидит она, скорчившись, за столом. Спина и руки болели, только самообладание не позволяло выступить на глаза скопившимся слезам, и она знала, что сегодня победил Анссет. И никак невозможно было узнать, какая часть ее прошлого несла в себе больше боли — но пение мальчика пробудило эту память, и Эссте боялась наступления следующего дня. Она боялась того, что будет утром, тех песен, которые может петь Анссет; тем не менее, она тут же улеглась, мгновенно заснула, спала без сновидений, и ночь прошла в одно мгновение.

18

Рикторс Ашен без объявления прибыл на планету Герибали, последнюю свою остановку перед Тью. Отправляясь по поручениям императора, он предпочитал прибывать без предупреждения. Только сейчас не было никакого знака, что Рикторс собирается кого-либо волновать; когда он предъявлял свои полномочия на таможне, никакой паники не возникло. Чиновник всего лишь просто кивнул, спросил, какого рода гостиницу предпочтет высокий гость, после чего обеспечил частную машину, чтобы туда доехать. Все это обеспокоило Рикторса, поскольку означало, что дела здесь идут даже хуже, чем намекали донесения. Проблемы могли быть с самим населением Скейла, где приземлился Ашен, а может и со всей планетой, но они явно ожидали прибытия имперского вестника — и на номинально свободной планете это могло означать лишь то, что им известен повод, по которому прибывает имперский посланец.

Кто-то потрудился позвонить сюда. Гостиничный персонал был готов встретить гостя. С улыбкой на губах Рикторс глядел на исключительную предупредительность служащих, за которой стоял страх — но это значило, что здесь, в гостинице, за эмиссаром Майкела никто следить не станет.

А в его номере Ашена ожидала женщина.

Рикторс закрыл дверь.

— Вы здесь по службе или обычная проститутка? — спросил он.

Она только пожала плечами.

— Может быть, проститутка на службе?

Женщина улыбнулась. На ней ничего не было.

Только на Рикторса это никакого впечатления не произвело. Какими бы шустрыми здесь, в Скейле, они не были, вкуса им явно не хватало.

— Таласо, — сказал он

— Да? — удивленно спросила женщина.

— Я хотел бы встретиться с ним.

— Нет, нет, — беспомощно сказала она. — Этого я сделать не могу.

— А мне казалось, будто вы можете. И сделаете это.

— Но ведь никто не может встретиться с ним без дого…

— Такая договоренность у меня имеется.

Ашен протянул руку и чуть ли не в аффекте коснулся женской шеи. Только в руке у него была небольшая стрелка, и поскольку женщина сама наткнулась на острие, наркотик подействовал быстро.

— Таласо? — сонным голосом спросила она.

— И немедленно.

— Не знаю, — сказала женщина.

— Но вам же известно, кто знает.

Женщина вывела его из гостиницы. Рикторс не побеспокоился даже, чтобы одеть ее; под действием наркотика она не испытывала стыда, и Ашену казалось, что так и надо. Было символично, что весь мир был перед ним обнажен.

Чтобы попасть к двери офиса Таласо, потребовалось ввести наркотик еще одному чиновнику. Понятное дело, что секретарь Таласо вызвал охрану, и тут же появилось трое солдат с нацеленными на Рикторса стволами, готовые стрелять, если тот осмелится войти. Но потом дверь открылась, и в них стоял сам Таласо, самоуверенный и невозмутимый.

— Позвольте мистеру Ашену пройти. Я собирался встретиться с ним завтра, но раз ему так не терпится, приму его сейчас.

Охрана тут же пропустила Рикторса, и он прошел в офис, после чего немедленно выложил обвинения:

— Известно, что вы конструируете звездолеты, которые можно использовать для ведения военных действий. Известно, что вы уклоняетесь от налогов. Вы подозреваетесь в том, что содержите полицейские силы, в три раза превосходящие легальный максимум, вы обвиняетесь в том, что намереваетесь подавить под себя, требуя при этом поклонения, как минимум четыре нации на Герибали. Этих фактов, подозрений и обвинений уже достаточно, чтобы доставить вас на императорский суд. Если вы станете сопротивляться аресту, у меня имеются все полномочия провести расследование и исполнить приговор. Я обвиняю вас в государственной измене; вы арестованы.

Таласо не переставал улыбаться. Может потому, подумал Рикторс, что он даже не осознает грозящей ему опасности. Или он считает, раз мой тон был таким решительным, он сможет сопротивляться или оправдаться.

— Мистер Ашен, это серьезное обвинение.

— Вы должны немедленно следовать за мной, — приказал ему Рикторс.

— Конечно, я почитаю императора, но…

— Это еще не судебное разбирательство, у меня нет времени выслушивать ваши протесты, и ничего хорошего это вам не принесет. Пойдемте, Таласо.

— Мистер Ашен, у меня тут срочные дела. Я не могу бросить их просто так.

Рикторс глянул на свои часы.

— Любая отсрочка или попытка затянуть время будет рассматриваться как сопротивление аресту, и наказание за такое преступление одно — смерть.

— Вы забыли, — заметил Таласо, — что у вас за спиной стоят три моих охранника, и что сами вы сделали глупейшую ошибку, прибыв сюда, в мой город один.

— С чего это вам в голову пришла идея, будто я один? — спокойно ответил на это Рикторс.

Таласо, похоже, был раздражен; Рикторс знал, ч то это первый раз его противник понял, что где-то сделал промах.

— Вы единственный пассажир, сошедший с рейсового пассажирского корабля.

— Солдаты императора уже установили полнейший контроль над космопортом, Таласо.

— Но ведь это пассажирский корабль! — раздраженно заметил Таласо. — И нечего морочить мне голову. Запечатанный идентификатор свидетельствовал, что это пассажирское судно! Такой идентификатор невозможно подделать…

— По личному приказу императора, — сообщил Рикторс.

— Убейте его! — крикнул Таласо охранникам, стоящим с лазерами наизготовку. Но те уже свалились на землю, находясь под воздействием наркотика, который Рикторс выпустил в воздух из носка своего ботинка, дав сигнал, крепко сжав мышцы своих ягодиц. Вся самоуверенность Таласо мгновенно испарилась, он задрожал, стал громко звать на помощь, одновременно пытаясь вытащить оружие из ящика стола.

— Таласо, вы обвиняетесь в государственной измене и приговариваетесь к смерти; поглядите на меня.

Тот попытался было укрыться за столом; тем не менее, он глянул на Рикторса — всего лишь на мгновение, но и его было достаточно, чтобы выпущенная Ашеном стрелка впилась ему прямо в глаз.

Таласо поднял руку к лицу, но яд подействовал мгновенно. У преступника началась рвота, причем настолько неожиданная и сильная, что тот вывихнул челюсть. Он раскинул руки на столе, но тут начались спазмы. Таласа дергался будто вытащенная из воды рыба; при очередном спазме он рванулся так сильно, что сломал шею. А потом он застыл, волосы смешались с блевотиной; голова висела под таким неестественным углом, что даже невозможно было бы предположить, что это тело совсем недавно еще было живым.

Рикторс поморщился. Его служба в качестве императорского эмиссара не всегда была приятным делом. Тем не менее, он честно исполнял ее вот уже ряд лет, и вот теперь его ждало повышение в дворцовую охрану. Теперь можно было оставить его работу убийцы, весьма неприятное занятие, задачей которого было, чтобы смерть была скрытной и более всего походила на естественную. Рикторс был уверен, что сделался хорошим убийцей, и у него были хорошие друзья среди самой элитной группы — только управлять было гораздо приятнее. Это была та часть его работы, которая ему нравилась намного больше, и слава Богу, что император избрал его, чтобы идти далее этим, а не другим путем.

Ашен повернулся и открыл дверь. К этому времени подошли и другие охранники. Рикторс убил их всех, включая секретаря Таласо, проститутку и смущенного чиновника, который привел его сюда.

После этого он созвал остальных бюрократов из ближайших комнат. Заведя их в кабинет их хозяина, он показал им на труп.

— Надеюсь, что голографическая записывающая аппаратура действует, — сказал он. Так оно и было. — Скопируйте запись и немедленно пустите ее в эфир на Скейл и на всю планету. — Чиновник, на которого поглядел Ашен, был смущен. — Друг мой, — заявил Рикторс, — мне плевать на то, чем вы тут занимались раньше. Сейчас я являюсь правительством в Скейле по приказу императора Майкела, и вы станете делать все, что я скажу, иначе умрете.

Валяющиеся повсюду трупы были прекрасным доказательством его власти. Чиновник быстро убрался, а Рикторс начал раздавать приказы, тут же вводя в жизнь все те изменения, которые должны были быть сделаны за неделю, положенную по графику; их целью было, чтобы в течение сотен лет уже ни один новый диктатор не возник на планете Герибали. После этого он поднял трубку и позвонил в космопорт. Его заместитель ждал этого звонка.

— Сделано, — сообщил Рикторс. — Таласо здесь — естественно, мертвый.

— У меня имеется сообщение для вас, от самого императора. Его агенты на Клайке выяснили, что все слухи были безосновательными, так что ваш полет туда отменен. Вам приказано, когда все будет завершено, отправляться на Тью.

Тью. Певческий Дом и Певчая Птица Майкела.

— В таком случае, будьте добры передать в Певческий Дом сообщение о том, что мы прибудем на неделю раньше, чем было договорено.

Про вежливость нельзя было забывать, если вы хотели, чтобы вся машинерия империи крутилась гладко. Певческий Дом. И эта замороженная, пугающая женщина, Эссте, и прелестный мальчик, не захотевший для него петь. С мелкими политиканами и авантюристами типа Таласо управляться было гораздо легче. Но как сражаться с певцами, как завоевать дар, который можно было отдать лишь добровольно — вот какими были вопросы, ответы на которые просто так не найдешь. Это было задание, с которым не справишься, если действовать рутинно, и если все закончится успешно, то лишь потому, что ему так позволят; если же он провалит эту миссию, это будет означать конец его карьеры, полнейший конец всем его амбициозным планам — а все потому, что он оказался единственным, ближайшим к Тью военнослужащим, которому Майкел мог доверять.

Чертова невезуха!

Рикторс уселся за секретарский стол и начал реорганизовывать правительство Скейла, в то время как его солдаты брали под контроль все, одно за другим, правительства на Герибали, отдавая власть над двумя миллиардами человек в руки Рикторса. В упоении власти тот вскоре отодвинул все мысли про Певческий Дом в самый дальний уголок своего мозга. Пока что поводов для волнений не было. Пока что…

19

Пошел четвертый день с того момента, как Анссет начал мучить Эссте. За окном было почти темно, и в Высоком Зале стало холодать. Мальчик прекратил петь с час назад, но он не двигался с места. Он сидел в центре комнаты, глядел на Эссте, и ему было страшно.

Та сидела, не двигаясь, с открытыми глазами, глядя вперед, но ничего не видела. Руки ее лежали на столе. С того мгновения, как Анссет утром начал свою песню, она даже не пошевелилась.

А сейчас он был полон сомнений. Мальчик не понимал, что случилось с ней. Поначалу он был возбужден, потому что какие-то изменения в ней произошли. Хотя она и Владела Собой, и продолжала молчать, работать она переставала, теряя силу сконцентрироваться на компьютере. Ему казалось, что на следующий день все будет кончено. Но и на следующий день она держалась, и на третий день, а сегодня он понял, что она и не собирается ломаться. Анссет знал, что его песни могут вызвать в ней страх. Только он понятия не имел, какие же страхи вызвал на свет.

Каждый вечер он отправлялся спать, оставив ее застывшей у компьютера; каждое утро он просыпался и видел, что она спит на своей постели. Когда же она просыпалась, то ничего не говорила, почти не глядя на мальчика она вставала, ела, шла к столу и бралась за работу. Каждый день он начинал петь и, каждый раз это происходило все быстрее, Эссте прекращала работать и принимала позу отточенной невнимательности.

Что происходит за маской ее лица, чему я стал причиной?

Анссет почувствовал, что устал, что ему надо подвигаться. Он помедлил (Самообладание!), а когда начал подниматься, то поднимался не торопясь (Самообладание!); он уже не стал ходить взад-вперед, но сразу же направился к жалюзи и попытался открыть их. И тут ему пришло в голову, что это знак, что его собственное Самообладание начинает сдавать. Мысленно он все время осознавал присутствие внутри себя каменных стен, глубинное озеро, которое становилось все глубже и глубже. Но на самом дне этого озера что-то шевелилось.

Мальчик коснулся холодной каменной стены между окнами и послушал вой дующего снаружи ветра. Наверное, это идет первая в этом году гроза. Зачем она привела меня сюда? Чего она хочет добиться?

И что я сделал ей?

Анссет поглядел в озеро, глубоко-глубоко, и тут до него начало доходить, что же случилось с ним. После одиннадцати дней пребывания в высоком Зале он начал бояться. Происходящее выходило из под его контроля. А выхода у него не было. Он не мог заставить Эссте заговорить с ним, даже не мог сделать так, чтобы она плакала, чтобы на ее лице появился хоть малейший знак того, что она вообще что-то испытывает. (И вообще, почему так важно, чтобы она показала свои чувства?) Теперь же он начал ощущать такое внутри своих каменных стен, что никак там быть не могло. На дне его спокойствия ворочался страх. Страх — но не того, что могло случиться с ним самим здесь, в Высоком Зале, но того, что он мог сделать с Эссте. Анссет не мог выразить это словами, но понял: если что-то случится с ней, с ним тоже что-то произойдет. Здесь была тесная связь. Каким-то образом они были соединены, в этом мальчик был уверен. И пробуждая ее страхи, он сам пробудил и свои собственные. Они, эти страхи, прятались в засаде. Они выжидали. Они находились внутри его каменных стен, и теперь он не знал, сможет ли управлять ими.

Заговори со мной, Эссте, бессловесно попросил мальчик. Заговори со мной, поругай, требуй, чтобы я переменился, накажи, даже пой идиотские песенки про города на Тью, только перестань передо мной прятаться!

Только Эссте совершенно не была похожа на человека, в ней даже не видно было жизни. Лицо ее было пустым, тело недвижным. А ведь люди движутся, их лица выражают разные вещи.

Я не утрачу умения Владеть Собой.

— Я не утрачу умения Владеть Собой, — мягко запел Анссет.

Но уже запев, он сразу же понял, что это неправда, и что внутри него медленно ворочается страх.

20

Ее удерживал только лишь детский кошмар. Грохот в ушах и громадный, невидимый шар, становящийся все больше и больше, который катился, чтобы раздавить ее чувства, ее дыхание, ее всю…

А шар приближался, грохоча, будто морской ураган. Сама же она была маленькой девочкой, плотно прижимающей одеяло к шее; она лежала на спине, раскрыв глаза, высматривая и не видя потолок общих Комнат, выискивая и не замечая грохот, наполнивший все помещение. Она растопырила пальцы на ладошках, чтобы оттолкнуть шар, только тот был слишком тяжелый, и ей не удалось выпрямить руки под его весом. Тогда она сжала пальцы в кулаки, но вещество шара так просто было не оттолкнуть, и оно протекло сквозь пальцы в кулаки, и получилось, что вместо того, чтобы оттолкнуть шар, она его стиснула. Если же она откроет рот, вещество шара проникнет в нее и наполнит до краев. И неважно, что она закроет глаза, вещество сможет перемениться и без ее взгляда. Потому-то и лежала она часами, пока сон не побеждал девочку, или же пока она не начинала кричать, кричать, кричать…

Только никто не приходил к ней, потому что она не издавала ни звука.

Каменные стены расплывались в тенях. Ночь была темная, и в щелях жалюзи нет было ни проблеска. Анссет уже не находился посреди комнаты. Эссте заметила, что он закутался в одеяло и спит, сидя в уголке. За стеной свистел ветер, и было холодно. Она поднесла застывшие пальцы к клавиатуре компьютера, и в комнате сделалось теплее. Сама Эссте была закаленной, но Анссет был совсем молод. Позволив ему замерзнуть насмерть, ничего не достигнешь.

Эссте медленно поднялась с места, так чтобы тело приспособилось к движению. Спина, протестуя, заболела. Только боль в теле ничего не значила. Сегодня было хуже, чем обычно, и дело было вовсе не в памяти о прошлом — к ней вернулись страхи детства. Я не смогу пережить еще один день такой муки.

Подобное она говорила себе и вчера, но выстояла.

Насколько же я отличаюсь от него, удивлялась Эссте про себя. Я тоже скрываюсь за собственным Самообладанием. Я тоже недостижима так просто, проявляя только те чувства, которые сама желаю. А может, если я чуть-чуть расслаблюсь, чуточку попущу Самообладание, он тоже выйдет из своего заключения и снова будет человеком.

Только Эссте знала, что не может экспериментировать. Он должен открыться первым. Если же первый шаг сделает она, все пропало, и в следующий раз, когда она предпримет вторую попытку, он будет сильнее, а она сама — слабее. И вообще, если вторая попытка еще представит. Двадцать два дня. Эта ночь была двенадцатой, завтра наступит двенадцатый день, они уже потратили большую половину времени, а она еще не отметила ничего особо важного, если не считать, что силы ее на исходе, и неизвестно было, переживет ли она завтрашний день.

Она подошла к свернутой постели, расстелила ее на полу и уже наклонилась, чтобы лечь. При этом она глянула в угол, где спал Анссет, а затем вгляделась повнимательнее и поняла, что мальчик не спит, как это было в прошлые дни. Его глаза были открыты. И он следил за ней.

«Только не пой!! — без слова выкрикнула она. — Оставь меня в покое!»

Он не запел. Только смотрел на нее. А потом спокойно, контролируемым тоном, в котором не было ни малейшего проявления эмоций, он сказал:

— Может прекратим это уже?

Может прекратим это уже? Если бы не самообладание, Эссте бы истерически рассмеялась. Он просит ее сжалиться? Его голос был таким же ледяным; битва все еще продолжалась; но он просит ее закончить. При этом Эссте почувствовала, что какого-то прогресса она достигла. Нет, не так. Это не она достигла прогресса. Это он достиг. И в этом было знамение, что кошмар, возможно, и закончится.

Этой ночью ей спалось чуточку лучше.

Утром в компьютере ее ожидало сообщение. Рикторс Ашен прислал полное сожалений известие, что император отменил некоторые свои распоряжения, так что он сможет прибыть на Тью на неделю раньше намеченного срока. При этом император дает подробные разъяснения. Певческий Дом пообещал ему Певчую Птицу. Певчая Птица нужна ему прямо сейчас. Если Певчая Птица не прибудет немедленно с Рикторсом Ашеном, Майкел будет знать, что Певческий Дом не собирается выполнять обещания, данные Песенным Мастером Ннивом.

На неделю раньше. Осталось три дня.

Эссте позавтракала с Анссетом, все так же — без слова, рассуждая про себя, есть ли какая-нибудь надежда, чтобы покончить со всем еще сегодня.

Когда Анссет уселся посреди комнаты, чтобы начать убивать наставницу своей песней, та застыла над компьютером. Но сегодня он ее не убил. Сегодня мальчик бесцельно бродил по комнате, стучал по камням, садился и тут же вскакивал с места, дергал двери и жалюзи. Как и обычно, он что-то мычал под нос, только это мычание ничего не выражало, в нем был лишь признак нетерпения, а за нетерпением можно было заметить даже страх, но сегодня Анссет уже не пытался манипулировать ею своим голосом. Поначалу она была рада этому, но потом, нагоняя дела, скопившиеся и не сделанные за целых три дня, она вновь начала беспокоиться за Анссета. Сейчас, когда мальчик дал ей отдохнуть от ее собственных страхов, она могла побеспокоиться и о нем.

На его лице появились признаки напряженности. Глаза уже не были пустыми. Они метались из стороны в сторону, но не могли долго задержаться на каком-либо одном предмете. И еще, время от времени, он бил себя по щекам. Его Самообладание было сломлено. Но почему сейчас? Что с ним случилось?

Я должна наблюдать за ним, очень внимательно. Я играю с огнем, на самой грани уничтожения Анссета, и мне нужно знать тот момент, когда смогу заговорить с мальчиком. И при этом он не должен впасть в отчаяние.

Три дня.

После обеда бессмысленное гудение Анссета перешло в речь. Поначалу Эссте с трудом слышала мальчика, ей в голову не приходило, что он с ней говорит. Но вскоре слова сделались более понятными, и она отметила, что голос его полностью заполняет Высокий Зал без повышения громкости. Анссет все еще контролировал свой голос; он что-то выражал, только вот что он хотел им выразить…

— Пожалуйста пожалуйста пожалуйста, — выговаривал этот тщательно контролируемый даже в мелочах голос, — пожалуйста пожалуйста пожалуйста Мне уже хватит Будь добра позволь мне уйти или пожалуйста скажи мне что-нибудь Я не знаю чего ты пытаешься добиться Я ничего не понимаю но пожалуйста Я уже не могу выдержать пожалуйстапожалуйста пожалуйста…

Голос Анссета продолжал гудеть, а сам мальчик не глядел на Эссте, вместо этого он вглядывался в стены, окна и на свою руку, которая не дрожала, когда он смотрел на нее, но легонько дергалась, когда взгляд уходил в другую сторону. За все те годы, что Анссет пел, Эссте никогда не видела, чтобы его мышцы хоть немного шелохнулись. Это же движение не было добровольным, но было движением, и эта-то недобровольность много говорила об ужасных вещах, происходящих сейчас в мыслях Анссета. Эссте так хотелось протянуть руку к мальчику, приласкать его, остановить эту дрожь мышц. Только она этого не сделала. Она осталась сидеть за компьютером, работала и продолжала слушать гудение этого голоса.

— Извини Я заставил тебя бояться Я извиняюсь извиняюсь извиняюсь пожалуйста можно ли это прекратить Я боюсь тебя Я боюсь этой комнаты позволь мне услышать твой голос Эссте Эссте Эссте Эссте пожалуйста…

В конце концов голос его затих, мальчик сел у двери, прижав лицо к толстой деревянной доске.

21

Я умолял ее, а она не ответила. Глубоко во мне плавают киты, а она даже не помогла. Мне нужна помощь. Все чудища мира внутри меня вместо того чтобы быть снаружи меня обманули и загнали в ловушку и они внутри моих стен а не за моими стенами внутри меня а она не желает мне помочь. Когда я не думаю о своих мышцах, они начинают трястись. Когда я перестаю думать про ужасы, они нападают на меня. Я тону а озеро становится все глубже и глубже и глубже и я не знаю как выбраться за стены идти вперед и не знаю как взобраться на них и не знаю как пробиться сквозь стены а она не хочет говорить со мной.

Анссет сильно прижал лицо к деревянной двери, пока не стало страшно больно, но боль помогла ему.

Он помнил. Он помнил пение. Он мог слышать все голоса. Он слышал голос Эссте, критикующую его песни. Он слышал других детей в Капелле. Он слышал голоса своего класса Колокольчиков и своего класса Скрипучек. Голоса в столовой. Голоса в туалете. Голоса чужих людей с Степе и Богге. Голос Ррук, когда она помогала ему узнавать порядки в Певческом Доме. Он слыхал все голоса, которые когда-либо пели ему, но здесь же был один голос, который мальчик не мог распознать, который он не мог слышать ясно, приглушенный и далекий голос, который он не мог понять.

Только это был голос не Певческого Дома. Он был грубый и шероховатый, и его песня была бессмысленной и пустой. Только она не была пустой, наоборот — полной. И она не была бессмысленной, потому что Анссет знал, что если он услышит эту песню, расслышит ее сквозь шум других голосов, то она поможет ему, то эта песня станет что-то значить для него. И, несмотря на свою грубость и шероховатость, песня, которую он старался расслышать, вовсе не раздражала его. Она заставляла его испытывать чувство такого же спокойствия и уюта как еда, как сон, как удовлетворение всех мелких желаний. И потому Анссет так напрягался, чтобы услыхать ее, прижимая лицо к дереву двери, но голос не делался яснее.

Все не делался и не делался, а мальчик все разбивал свое лицо о дверь, вжимался в каменный пол, чтобы боль забрала с собой все остальные голоса, позволяя услыхать один-единственный голос, который он так искал, потому что это был голос, который мог спасти его от ужаса, с каждым мгновением всплывающего все ближе и ближе к поверхности, на которую он мог только глядеть и ждать.

22

Этой ночью никто из них не спал. Эссте глядела, как Анссет загоняет занозы с двери в нос, брови и щеки, до тех пор, пока не потекла кровь. Она глядела, как он царапает камни, пока у него не поломались ногти. Она смотрела на то, как он катается лицом по полу, пока не расцарапал кожу, и Эссте опасалась, что раны останутся навсегда. Казалось, что он уже никогда не заснет. Но между метаниями, деревянным, таким же выдержанным голосом — тело его изо всех сил старалось не дрожать и было напряженным — он говорил:

— Сейчас, пожалуйста. Пожалуйста. Помоги мне.

В голосе было Самообладание, но больше ничего. Не было музыки. Песня ушла.

Только на миг, говорила себе Эссте. Только на сейчас. Его песни, его добрые песни вернутся, если я пережду этот кризис, вся грубость уйдет, как уходит горячка.

Наступило утро, а мальчик так и не заснул. Он уже не бился в конвульсиях, и Эссте направилась к пищевому автомату. Она присела перед мальчиком, но тот не ел. Она вложила еду ему прямо в рот, но вместо того, чтобы проглотить кусок, Анссет куснул ее, со всей силой вонзив свои зубы в пальцы наставницы. Боль была невыносимая, самообладание Эссте никогда еще не испытывало подобного — в ее возрасте физическая боль требовала всех сил. Но она терпела, не говоря ни слова. Несколько минут кровь с ее пальцев текла в рот Анссета, а они оба только глядели друг на друга. И это Анссет издал первый звук — стон, похожий на трескающийся камень, песня, в которой говорилось только лишь об агонии и ненависти к самому себе. Очень медленно мальчик разжал зубы. Боль пронзила всю руку женщины.

Но глаза Анссета были пустыми. Он не видел своей наставницы.

Эссте подошла к автомату, чтобы наложить на пальцы лечебную мазь. После бессонной ночи в ней не оставалось никаких сил, а бешеный укус Анссета обеспокоил ее даже сильнее, чем физическая боль. Я прекращу это. Все зашло слишком далеко, подумала она. Ее рука тряслась, вопреки всякому умению Владеть Собой, вопреки тому, что она пыталась успокоиться. Больше я ничего сделать не смогу, сказала она себе.

Но ведь она молчала целых двенадцать дней, поэтому звук с трудом проходил сквозь горло. Все вообще приходило к ней с трудностью, а когда Эссте глядела в пустое лицо Анссета, она вообще не могла говорить. Поэтому она просто легла на свою постель, которой не воспользовалась этой ночью, и заснула.

Проснулась она от того, что по всему высокому Залу гулял ветер. Было очень холодно, стужа донимала даже через одеяло. И только через несколько мгновений до нее дошло, что все это может значить. Эссте вскочила с постели на полу. Было уже далеко за полдень, но снаружи было темно от мощных туч и ветра. Тучи висели так низко, что с каждым порывом ветра Высокий Зал заполнялся туманной влагой, а землю внизу вообще не было видно. Все жалюзи на окнах были открыты, некоторые из них колотились о каменные стены.

Он спрыгнул вниз с башни. Эта мысль воплем ворвалась в сознание Эссте, и женщина вскрикнула.

Ответом на ее крик был стон. Эссте развернулась на месте и увидала Анссета, лежащего на столе; большой палец он сунул в рот, остальные пальцы вжались в лоб и глаза, сам он свернулся, как часто делают дети. Громадное облегчение заставило Эссте с трудом глотать воздух, заставило ее наклониться над столом. Все иллюзии Самообладания исчезли. Анссет победил, заставив ее сломаться до того, как цель была почти достигнута.