– Ой, – испуганным шепотом обронили обе девушки.

– Простите, – прошептал в ответ Пумо. – Я, похоже, заблудился или…

Оправившись от удивления, они заулыбались и жестом предложили ему проходить первым. Пумо вышел из двери на казавшуюся такой безопасной лестничную площадку.

Когда в тот вечер Пумо вернулся домой, он сказал Мэгги только то, что ему не удалось подтвердить, что другой человек, просматривавший материалы о Я-Туке, использовал имя убитого журналиста. Он не стал рассказывать ей о том, что произошло в хранилище, потому что по сути там ничего и не произошло. После долгого ужина и бутылочки «Бон Маре» в хорошем ресторане в доме напротив ему стало очень стыдно за свою панику. Воображение сыграло злую шутку с материалами его воспоминаний, и Мэгги была права: он все еще пытается избавиться от пережитого во Вьетнаме. Скорее всего бородач назвал ему какое-то имя, по звучанию похожее на Роберто Диаса, а все остальное было просто игрой его воображения, а того яппи убил либо попутчик, либо какой-нибудь накачанный кокаином сотрудник аэропорта Кеннеди. Мэгги сегодня была так хороша, что даже скучавший официант «СоХо» не сводил с нее глаз, и тонкий букет вина показался Пумо превосходным. Пумо смотрел на милое зарумянившееся лицо Мэгги и думал о том, что пока при тебе здоровье и деньги, мир не так уж безумен.

Наутро ни Пумо, ни Мэгги, спеша каждый по своим делам, не заглянули в «Нью-Йорк Таймс» и ни одному из них не пришло в голову остановиться и пробежать глазами заголовки газет в киосках. «Зверское убийство директора библиотеки», – сообщала «Пост» с не бог весть какой достоверностью. «Ньюс» выбрала заголовок в духе Агаты Кристи «Убийство в библиотеке». Оба таблоида выделили половину первой полосы портретному снимку доктора Антона Майер-Холла – высокого бородача в двубортном костюме. Доктор Майер-Холл, директор Проектов публичных библиотек Нью-Йорка и сотрудник библиотеки с 24-летним стажем, был найден убитым в секции стеллажей книгохранилища библиотеки на пятом этаже, вход в которое разрешен только библиотечному персоналу. Предполагалось, что доктор зашел в хранилище, чтобы сократить путь к своему кабинету, где он планировал встретиться с директором рекламного отдела библиотеки Мей-Лан Хадсон. Мисс Хадсон и ее помощница Адриана Ло, проходя тем же сокращенным маршрутом, встретили постороннего на выходе из книгохранилища, где они затем обнаружили тело доктора Майер-Холла, убитого несколькими минутами ранее. Неизвестный, описанием внешности которого обладает полиция, разыскивается для дачи показаний. Газета «Таймс» предлагает своим читателям уменьшенную фотографию и подробную схему места происшествия со стрелками и крестиком, которым отмечено место обнаружения тела.

4

Чего ты боишься?

Боюсь, что я сам его выдумал. И что его лучшие идеи – от меня.

Ты боишься, что он стал воплощенной в жизнь идеей?

Он есть воплощение своей собственной идеи.

Как попал в Бангкок Виктор Спитальны?

Очень просто. В аэропорту он нашел солдата, согласившегося расстаться со своим бейджиком и проездными документами ради того, чтобы вместо Бангкока отправиться в Гонолулу. Таким образом то, что рядовой Спитальны отправился в Гонолулу на рейсе 206 «Эйр Пасифик», доказывало все – не только билеты, но и списки регистрации, списки поднявшихся на борт пассажиров, схемы их рассадки, заполненные в полете, и посадочные талоны. Достоверно установлено, что рядовой первого класса по имени Виктор Спитальны шесть дней проживал в одноместном номере отеля «Ланай» стоимостью, эквивалентной двадцати американским долларам за ночь, и самолетом компании «Эйр Пасифик», рейс 207, вернулся во Вьетнам, прибыв в 21:00 7 октября 1969 года. Также неоспоримо и то, что рядовой Спитальны летал в Гонолулу и вернулся оттуда именно в то время, когда он якобы пропал в разгар уличных беспорядков в Бангкоке.

Наконец, РПК по имени Майкл Уорланд, заявивший о потере всех своих документов, признался, что утром 2 октября 1969 года он познакомился и разговорился с РПК Виктором Спитальны, который предложил ему обменяться местами на период отпуска обоих. Когда 8 октября он не обнаружил РПК в аэропорту, он сдал свои вещи в камеру хранения и вернулся в расположение своей части. Когда раскрылся обман, рядовой Спитальны был внесен в список находящихся в самовольной отлучке.

Что все это дало Спитальны?

Большой выигрыш во времени.

А зачем Спитальны хотел отправиться в Бангкок вместе с Денглером?

Он все спланировал заранее.

Что произошло с девушкой?

Девушка исчезла. Она бросилась бежать сквозь разъяренную толпу в Патпонге, показывая ладони в крови, пролитой еще там, в пещере во Вьетнаме, и, невидимая, годами бежала через весь мир, пока ее не увидел я. И тогда я начал понимать.

Что понимать?

Что она вернулась просто потому, что вернулась.

Тогда почему ты благословил ее?

Потому что, раз уж я увидел ее, значит, я тоже вернулся.

17. Коко

1

Из окна многоквартирного дома на другой стороне Вест-Энд-авеню ему кивнула старушка, и он помахал ей в ответ. Швейцар в нарядной серо-синей форме с золотыми эполетами тоже встретил его взглядом, но куда менее дружелюбным. Швейцар, знавший Роберто Ортиса в лицо, не пустит его, хотя ему просто необходимо оказаться внутри. Перед его глазами до сих пор стояли фотографии из Я-Тука, которые он просматривал в библиотеке, и черная темень в центре этих фотографий, бросавшая его в дрожь и толкавшая его внутрь, к спасительной гавани, которая находилась внутри.

– Да вы в своем уме? – возмутился швейцар. – Вы сдурели, что ли? Сюда нельзя!

Но мне надо войти сюда.

Словно в ответ на молитву, мир подарил ему Пумо-Пуму, стоявшего в комнате микрофильмов, и Коко включил невидимость и последовал за Пумо-Пумой по коридору, вверх по лестнице и далее – в огромный зал, заставленный бесконечными рядами высоких книжных шкафов, где все вдруг пошло не так, мир обманул его, Джокер выскочил из колоды, кривляясь и пританцовывая: на глазах у него умер другой человек, не Пумо-Пума, а снова Билл Дикерсон. Уходить. Скрыться. Так что Коко самому надо прятаться, потому что мир оказался хитрым и безжалостным, он повернулся к тебе спиной. На Бродвее знакомые уже сумасшедшие фигуры в лохмотьях с голыми опухшими ногами бросались на тебя и несли несвязный бред, губы их черны, потому что они выдыхали огонь. Черные сумасшедшие фигуры знали о Джокере, потому что видели его тоже, потому что знали, что Коко растерялся и сбился с пути, а еще они прознали об ошибке Коко в библиотеке. На этот раз Коко выиграл пари, но ставка оказалась неправильной, потому что это был не тот человек. А Пумо исчез, растворился! И когда безумный гомон оборванцев стал понятен ему, он услышал: «Ты делаешь ошибки! Ужасные ошибки! Тебе не место здесь!»

«Не могу вас впустить, – сказал швейцар. – Хотите, чтобы я вызвал копов? Уходите, иначе я позову копов! Проваливай давай отсюда!»

Сейчас Коко стоял на углу Вест-Энд-авеню и Западной 78-й улицы, в расплавленном центре вселенной, и, задрав голову, смотрел на здание, где жил Роберто Ортис. На шее вздулась вена, и холод обжигал лицо.

Вот бы старушка спустилась и провела его внутрь – тогда он смог бы свободно ездить на лифте вверх и вниз и постоянно носить одежду Ортиса. В тепле и спокойствии. Сейчас он в неправильном мире, а в неправильном мире неправильно все. И самое главное, знал Коко, он не должен ютиться вместе с каким-то психом в выделенной Христианской Ассоциацией каморке с голыми стенами.

Он раскрыл на маленьком столе записную книжку. Обвел кружками нужные адреса и телефоны.

Но Гарри Биверс не ответил на его звонок.

Но Конор Линклейтер не ответил на его звонок.

Автоответчик Майкла Пула сообщил ему голосом Майкла Пула номер другого телефона, по которому ответила женщина. Голос ее звучал сурово и неумолимо.

«Мне всегда нравился запах крови», – вспомнил Коко.

Коко почувствовал на лице холодные слезы, отвернулся от окна старушки и зашагал дальше по Вест-Энд-авеню.

У соседа-психа, делившего комнату с Коко, волосы походили на веревки, а глаза были красными. Он вошел, засмеялся и сказал:

– Что это за дерьмо на стенах, братан?

Убивать – значит уравнивать ставку в карточной игре. Сосед-псих был чернокожим и носил поношенную одежку чернокожего.

События разворачивались быстро, и Коко шагал быстро по Вест-Энд-авеню. Замерзшие кусты вспыхивали пламенем, и на другой стороне улицы высокая рыжеволосая женщина прошептала: «Как только убьешь их, будешь за них в ответе веки вечные».

Женщина с суровым голосом это знала.

По широкой многолюдной Семьдесят второй улице он перешел на Бродвей. «Ибо вот, тьма покроет землю»[101]. «И это будет скоро, Я потрясу небо и землю, море и сушу»[102].

Потому что он подобен огню очищающему.

Если он скажет это той женщине, поймет ли она, что он чувствовал в туалете после того, как оттуда вышел Билл Дикерсон? Или в библиотеке, когда Джокер выпрыгнул из колоды и принялся дурачиться и скакать между книгами?

«Я пустился во все тяжкие не для того, чтобы соглашаться на замену», – сказал он себе. То же самое я могу сказать и ей.

Время было иглой, а на конце – игольное ушко. Когда ты прошел сквозь ушко, когда ты прошел сквозь иглу – когда ты протянул иглу через ее собственное ушко вслед за собой, ты стал человеком, познавшим печаль и горе.

Мужчина в золотистом меховом пальто смотрел, не отводя глаз, на Коко, и тот посмотрел на него в ответ.

– Меня абсолютно не волнуют враждебные взгляды незнакомцев, я человек обреченный и презренный, – сказал Коко мужчине в пальто, хотя тот уже отвернулся и уходил прочь.

Напряженный и затравленный, Коко продолжил путь по Восьмой авеню. Путь в двадцать кварталов – от Вест-Энд-авеню до Восьмой – остался у него в памяти как смутный момент, как мазок на холсте. Мир переливался и блестел, как блестит и переливается холодное. Он был снаружи, а не внутри, и дома, в жуткой каморке, ждал его черный человек, чтобы рассказать ему о грехе.

Ухмыляющиеся демоны любили мужчин и женщин, которых сопровождали веки вечные, – демоны обладали великой тайной: они тоже созданы, чтобы любить и быть любимыми.

– Это вы мне? – обратился к нему старик в грязном черном берете; кожа на его гладком лице блестела, будто полированная. Старик не был одним из тех существ в лохмотьях, посланных мучать его: старик говорил по-английски и не нес бред. Капля жемчужиной свисала с кончика его носа. – Меня зовут Хансен.

– Я турагент, – ответил Коко.

– Что ж, добро пожаловать в Нью-Йорк, – сказал Хансен. – Сдается мне, вы не местный.

– Меня долго здесь не было, но скучать мне не дают. Загружают по полной во всех смыслах.

– Так это ж хорошо, – сдавленно хихикнул старик. Он был явно рад тому, что с ним хоть кто-то поговорил.

Коко спросил, не купить ли Хансену выпить, и старик с благодарной улыбкой согласился. Вдвоем они направились в мексиканский ресторанчик на Восьмой авеню, что недалеко от угла с Пятьдесят пятой, и когда Коко заказал «мексиканской выпивки», бармен поставил на стойку перед ними два стакана с шипучим, пенистым супообразным напитком. У бармена были вьющиеся черные волосы, оливковая кожа и черные усы-подкова – он очень понравился Коко. В баре тепло и сумрачно: Коко нравилось царившее здесь спокойствие, нравились плошки с солеными чипсами и мисочки с красным соусом рядом с ними. Старик все удивленно моргал, поглядывая на Коко, – будто не мог поверить свалившейся на него удаче.

– Я ветеран войны, – сообщил ему Коко.

– Вот как… – откликнулся старик. – А мне не довелось.

Старик поинтересовался у бармена, что он думает по поводу того парня в библиотеке.

– Он был ошибкой, – сказал Коко. – Бог проморгал.

– Какого парня? – спросил бармен.

А старик крякнул и проговорил:

– Да про которого все газеты трубят.

Обращаясь сразу к обоим – бармену и старику, – Коко сказал:

– Я человек презренный и отвергнутый, человек печали, познавший горе.

– Вот и я тоже, – сказал бармен.

Старик Хансен поднял стакан за него и даже подмигнул.

– Хочешь услышать песню мамонтов? – спросил Коко.

– О, слоны мне всегда нравились, – сказал Хансен.

– Вот и мне тоже, – поддакнул бармен.

И Коко исполнил песнь мамонтов – песнь такую древнюю, что даже слоны уже не помнят, о чем она, и старый Хансен и бармен-мексиканец слушали в благоговейном молчании.

Часть четвертая. Подземный гараж

18. Шаги к небесам

1

Двумя днями ранее Майкл Пул стоял у окна своего гостиничного номера и смотрел вниз на Суваронг-роуд, настолько забитую грузовиками, такси, легковушками и моторикшами, по-местному тук-туками, что казалось, будто поток транспортных средств представляет собой медленно ползущее живое существо. По ту сторону Суравонг-роуд располагался район Патпонг Дистрикт, где только сейчас начинали открываться бары, секс-шоу и «массажные» салоны. Рядом с Пулом гудел и дребезжал кондиционер: в то утро воздух Бангкока казался не просто мрачно-серым, а почти зернистым, а день – еще более жарким, чем в Сингапуре. За спиной Пула расхаживал по своему номеру Конор Линклейтер, раздухарившийся и пыхтевший, как кондиционер, и напряженный, как уличное движение в этот час, то принимаясь рассматривать мебель, то бесцельно беря в руки книгу записей посетителей или разглядывая открытки в ящике стола, при этом непрерывно разговаривая сам с собой. Он все никак не мог успокоиться от того, что услышал от водителя такси.

– Нет, ну это ж надо! – бормотал Конор. – Уму непостижимо! Не успели приземлиться… В смысле, мы – что, кончать сюда приехали или как?

Таксист заверил их, что этот отель очень удобен, поскольку стоит на окраине района Патпонг, после чего буквально ошарашил Конора, спросив, не желают ли джентльмены сделать остановку в массажном салоне, прежде чем продолжить путь к отелю. Не типичный массажный салон, не какой-нибудь сарай с тощими крестьянскими девчонками, не умеющими себя вести, а изысканный райскийуголок: фарфоровые ванны, роскошные спальни, полный массаж тела, а девушки – девушки настолько красивые, что кончишь два-три раза, не успев начать. Он сулил им красавиц прекрасных, как принцессы, кинозвезды, фотомодели с разворота «Плейбоя», чувственных и уступчивых, как феи из сладострастных снов, длинноногих, с бедрами, как у мажореток, грудью индийских богинь, шелковистой кожей куртизанок, тонким умом поэтов-дипломатов, гибкостью гимнасток, с тонусом мышц пловчих, живой игривостью обезьянок, выносливостью горных козочек и, что привлекательней всего…

– …что привлекательней всего, – рассуждал Конор, – ни намека на женскую эмансипацию. Как тебе такое? То есть я ничего не имею против эмансипации. В мире свободны все, и девушки, разумеется, тоже. И я знаю много женщин, мужское начало в которых лучше, чем у большинства мужчин. Но сколько же от них приходится выслушивать? Особенно в спальне? Я к тому, что большинство из них уже зарабатывает в два раза больше меня, они на «ты» с компьютерами, они рулят офисами, а то и компаниями – полистайте «Донован»[103], там их полно, – они даже не позволяют вам купить им выпивку, они кривят физиономии, даже если вы откроете перед ними дверь и предложите пройти первой… Я это к тому, что, может, нам лучше было прислушаться к совету того парня…

– М-м-м… – глубокомысленно промычал Пул.

Конор и сам не слишком вслушивался в свой лепет, и ответ любого рода счел бы приемлемым.

– …ладно, можно и потом, с этим всегда успеется, эй, здесь в отеле есть два ресторана и классный бар, зуб даю, здесь куда приятнее, чем где бы сейчас ни был наш Чокнутый Босс, который вешает всем лапшу на уши о том, что он полицейский, сотрудник спецслужбы или епископ Нью-Йорка.

Пул от души рассмеялся.

– Верно! Я в том смысле, что рука руку моет, но что до того парня…

Если к четырем часам дня весь Бангкок казался перегруженным транспортом, то несколько кварталов, составлявших Патпонг, уже были забиты наглухо. Проезжие части улиц стояли в пробках, а по тротуарам двигался настолько плотный людской поток, что Пулу не удавалось разглядеть самих тротуаров. Люди толпились перед барами и секс-клубами, поднимались и спускались по лестницам, не гнушаясь даже эвакуационных пожарных. И повсюду мерцали, вспыхивали и гасли вывески: «Миссисипи», «Групповушка», «Жаркий секс», «Виски», «Монмартр», «Секс» и еще «Секс» и множество других – все буквально кричали, требуя внимания.

– Там умер Денглер, – проговорил Конор, глядя вниз на Фат-Понг-роуд.

– Да… – обронил Майкл.

– Все это похоже на один сплошной бордель.

Пул рассмеялся, найдя сравнение удачным.

– Знаешь, мне почему-то верится, что мы найдем его, Майки.

– Мне тоже, – откликнулся Пул.

2

После того как они с Конором в тот вечер вернулись в отель, Майкл дождался, пока оператор тайского коммутатора переведет его звонок по кредитной карте на Вестерхольм, штат Нью-Йорк. Наконец-то у него нашлось, что рассказать об их «миссии», – как назвал их поездку Биверс. В книжном магазине он увидел подтверждение своей надежды на то, что они с Конором не зря прилетели искать Андерхилла в Бангкок. Возможно, на поиск уйдет дня два, и тогда они сразу отправятся домой: в связке с Андерхиллом или нет – как сложится. Майкл надеялся найти какую-нибудь детоксикационную клинику, где Андерхилл смог бы привести себя в порядок и получить отдых, в котором, как был уверен Пул, он очень нуждался, как нуждался в нем любой, кто долгое время провел в Бангкоке. Случись так, что Андерхилл совершил убийство, Пул нашел бы ему отличного адвоката и заставил бы того строить защиту на версии о невменяемости – это, по крайней мере, уберегло бы друга от тюрьмы. Такое развитие, возможно, недостаточно драматично для мини-сериала, но стало бы лучшим финалом для Тима и всех, кто небезразличен к его судьбе.

То, что увидел Пул в заведении, самом нетипичном для бизнеса Патпонга – огромном книжном магазине под названием «Книги Патпонга», – дало ему косвенное доказательство невиновности Андерхилла, а также присутствия Тима в Бангкоке. Конор и Пул зашли в книжный магазин укрыться от жары и хоть ненадолго спрятаться от толпы. В «Книгах Патпонга» было прохладно и малолюдно, и Майкла приятно удивил тот факт, что отдел художественной литературы занимает по меньшей мере треть помещения магазина. Он мог бы приобрести что-нибудь для себя и заодно – для подарка Стейси Тэлбот. Он бродил вдоль полок с литературой, не отдавая себе отчета в том, что ищет имя Тима Андерхилла, пока не наткнулся на целую полку с его романами: по четыре-пять экземпляров каждого – от «Увидеть зверя» до «Кровавой орхидеи».

Не означало ли это, что Тим жил здесь? И что был постоянным покупателем этого магазина? Полка с его романами напомнила Майклу стенд «Отечественные авторы» в «Переплете», лучшем книжном магазине Вестерхольма, и это было почти равносильно подписанному свидетельству о том, что Андерхилл регулярно заглядывал сюда. И если так, то не прямо ли с этого порога он выходил убивать? Пулу стало не по себе – он почти ощутил присутствие Андерхилла рядом с наглядно укомплектованной полкой его книг. Если бы Тим не наведывался сюда, разве стали бы выставлять так много книг малоизвестного писателя?

Все сходилось – по крайней мере, для Пула, и как только он выложил свои соображения Конору, тот сразу же согласился с ним.

Когда в тот день они с Конором вышли из отеля, первым впечатлением Майкла было, что Бангкок – это таиландская Калькутта. Казалось, здесь на улицах трудятся целыми семьями. То и дело взгляд Пула натыкался на сидевших на корточках женщин, починявших тротуар, умудрявшихся одной рукой кормить вертевшихся вокруг них детишек, другой же – крошить молотком бетон. Ближе к центру тротуаров сидели в ряд другие женщины и молотками и кирками рыли траншею. На пустырях и в полуразрушенных зданиях на кострах готовили пищу: из вентиляционных отверстий валил дым. Пыль от штукатурки и жесткие мелкие мотыльки, больно жалившие кожу, и дым, и копоть, и выхлопные газы серой пеленой висели в воздухе. Пулу казалось, будто на лицо невесомой паутиной оседает невидимая воздухопроницаемая пелена.

На глаза попалась большая красная вывеска салона «Райский массаж». Дальше на разрисованных голубыми звездами ступенях в окружении нагромождения связанных грубой веревкой сумок, бутылок и коробок сидела босая тщедушная женщина и с мрачным усердием избивала пронзительно вопившего ребенка. Она отвесила малышу пощечину, затем ткнула кулаком в грудь. Ступени вели к широкому навесу с вывеской: «Ночной клуб „Лакомый кусочек“. Ресторан». Женщина смотрела как будто сквозь доктора Пула, и глаза ее говорили: «Это мой ребенок, и жилище это мое, а тебя я не вижу, нет здесь тебя».

На секунду у Майкла закружилась голова, он окунулся в серый мир теней, мир ежесекундно меняющихся измерений и первозданного хаоса, мир, где реальность оказывалась не более чем очередной иллюзией. Затем ему вспомнилась женщина в синем, падающая на влажную зелень склона холма, и он понял, что пытается бежать от собственной жизни.

Майкл знал, что это значит. Как-то раз он уговорил Джуди съездить с ним в Нью-Йорк посмотреть пьесу «Трассеры», написанную и исполненную ветеранами войны во Вьетнаме. Майкл счел пьесу просто замечательной. Следя за действием на сцене, Майкл иногда чувствовал, что Вьетнам совсем близко, и практически каждую минуту это чувство будило в его памяти события и ощущения того времени. Сам того не ожидая, он и плакал, и смеялся, не в силах контролировать нахлынувшие чувства, как тогда на скамейке в парке Брас Басах. (Джуди же сочла пьесу «Трассеры» этакой формой сентиментальной самопсихотерапии для актеров.) Несколько раз по ходу действия пьесы персонаж по имени Динки Дау направлял ствол М-16 прямо в голову Майклу. Самого Майкла, сидевшего в восьмом ряду, Динки Дау наверняка не видел, да и винтовка не была заряжена, но всякий раз, когда дуло смотрело в его сторону, Майкл ощущал головокружение и слабость. Он беспомощно сознавал, что невольно изо всех сил вжимается в спинку кресла, вцепляясь пальцами в подлокотники. Он очень надеялся, что в эти моменты не выглядит таким же испуганным, каким он себя ощущал.

Сейчас Бангкок разбудил в Майкле те же чувства, что и Динки Дау. На освящении Мемориала последние пятнадцать лет будто исчезли из его жизни. Он всегда оставался звенящим нервом, мальчишкой-солдатом, даже сейчас, укрывшимся за оболочкой симпатичного, участливого, благополучного доктора. В нем все кипело от того, что такой милый и удобный доктор Пул – всего лишь «строительные леса» вокруг оголенного нерва. Странно и неловко было ощущать себя этаким «невидимкой» и сознавать, что никто даже не догадывается о твоем истинном «я». Майкл тогда пожалел, что Конор и Пумо не пошли с ними на «Трассеров».

Майкл и Конор миновали пыльную витрину, заваленную каркасами и муляжами согнутых в колене и похожих на ампутированные женских ножек.

– А знаешь, – заговорил Конор, – я скучаю по дому. Хочу съесть гамбургер. Хочу выпить пива, у которого вкус не такой, будто его сварили из того, что подмели на улице. Хочу по-человечески сходить в туалет: эта дрянь, что прописал мне врач, будто запечатала задницу, оставив только шов. И знаешь, что хуже всего? У меня зачесались руки – хочется снова нацепить пояс с инструментами. Хочется прийти с работы домой, привести себя в порядок и наведаться в свой старый добрый бар. А ты, Майки? Неужели не скучаешь по таким вот штуковинам?

– Не совсем так… – ответил Пул.

– И по работе не скучаешь? – Конор поднял брови. – Не скучаешь по тому, чтобы нацепить халат и этот, как его, стетоскоп и всякое такое? Сказать какому-нибудь ребятенку, мол, сейчас будет немножечко больно?

– Ну, что касается этой стороны дела, я действительно не скучаю, – ответил Пул. – По правде говоря, в последнее время моя практика не слишком-то радовала меня.

– Ну, может, по чему-то или кому-то конкретно скучаешь?

«Скучаю – по девочке в больнице Св. Барта», – подумал Майкл, а вслух сказал:

– Пожалуй, по некоторым своим пациентам.

Конор подозрительно глянул на него, а затем предложил вернуться и пройтись по Патпату, пока не подцепили здесь болезнь шахтеров «Черные легкие». Пешком они добрались уже почти до Чароен-Крунг-роуд, отеля «Ориентал» и реки.

– Патпонгу, – поправил Конора Майкл. – Где убили Денглера.

– А, тот самый Патпонг, – протянул Конор.

Если Патпонг поначалу чем-то и удивил Майкла, то своими масштабами: он оказался не больше, чем то, что Пул видел из окна своего номера. Район Бангкока, привлекавший сюда туристов-мужчин со всей Америки, Европы и Азии, умещался на участке в три улицы в длину и одну в ширину. Майклу представлялось, что, как и район Гамбурга Санкт-Паули, он охватывает еще по крайней мере несколько кварталов. В пять часов после полудня неоновые вывески вовсю полыхали над толпами мужчин, входящих и выходящих из баров и массажных салонов. «123 возбужденных девчонки! Курить разрешается». Стоявший внизу лестницы зазывала свистнул Пулу и сунул ему в руку брошюрку с перечнем «фирменных блюд» заведения:

«– Красавицы девушки-хозяйки – нон-стоп шоу!

– 1 бесплатный напиток каждому клиенту.

– Международная клиентура – любые языки мира.

– Фокусы с шариками от пинг-понга.

– Курение разрешено.

– Фломастеры.

– Кока-кола.

– Стриптиз.

– Женщина с женщиной.

– Мужчина с женщиной.

– Мужчина с двумя женщинами.

– Отдельные комнаты для клиентов, а также кабинки для наблюдения».

Когда Майкл читал сей документ, маленький таиландец вклинился между ним и Конором.

– Вы пришли вовремя! – защебетал он. – Кто опоздать, тот не успеть. Выбирать сейчас – получить лучшее!

Выудив из кармана пухлую визитницу, он ловко раскрыл ее и дал развернуться вниз ленте с фотографиями примерно шестидесяти обнаженных девушек.

– Выбирать сейчас – потом поздно! – предельно довольный собой, своим продуктом и своим посланием, таиландец улыбнулся, явив золотые резцы.

Он сунул ленту с фотографиями к лицу Конора:

– Свободны все! Ехать прямо сейчас!

Майкл увидел, как побагровело лицо Конора, и потянул того прочь по улице, другой рукой отгоняя зазывалу массажного салона, а тот продолжал размахивать лентой с фотографиями и трясти ее, заставляя мелко дрожать.

– И мальчики! Красивые мальчики! Мальчики большие и маленькие! Только сейчас – потом слишком поздно, особенно для мальчиков! – из другого кармана он вытащил еще одну стопку склеенных фотографий и выпустил из ладони водопадом. – Красивые, горячие, все умеют, сосать, трахать, курить с вами…

– Телефон, – сказал Пул; ему показалось, он видел это слово в брошюрке секс-клуба.

Зазывала нахмурился и покачал головой.

– Нет телефон! Что вам надо? Вы самоубийцы? – он принялся собирать фотографии в стопки, пятясь от двух друзей. Несколько мгновений он проницательно смотрел на них. – Вы, парни, правда самоубийцы? Вы правда извращенцы? Надо быть очень-очень осторожный.

– Что это с ним? – сказал Конор. – Покажи-ка ему фотку.

Маленький зазывала стал испуганно озираться. Он свернул ленты фотографий и рассовал по карманам пиджака. Пул показал ему одну из фотографий из манильского конверта. Зазывала нервно облизнул губы длинным бледным языком, затем отступил на шаг, натянуто улыбнулся Конору и Майклу и переключил свое внимание на высокого белого парня в футболке «Твистед Систер».

– Не знаю, как ты, – заявил Конор, – но от пива я бы сейчас не отказался.

Майкл кивнул и поднялся за Конором по ступеням в бар «Монпарнас». Конор скрылся за прикрывавшей вход шторой из голубых пластиковых лент, и Майкл, шагнув следом, очутился в небольшом, тускло освещенном помещении с расставленными вдоль стен стульями. У одной стены притулился крошечный бар, за стойкой которого высился огромный самоанец в туго обтягивающей мышцы красной рубашке. Небольшая деревянная сцена чуть возвышалась в передней части помещения. Конор уже протягивал банкноты тучной женщине, сидевшей на стуле сразу за порогом.

– За вход двадцать батов, – прокаркала она Пулу.

Майкл взглянул на сцену – там пухлая молодая тайка в бюстгалтере проделывала некое подобие танца, вынуждавшего ее низко наклоняться над своими широко разведенными коленями. Дюжина раздетых девушек изучающе глазели на Пула и Конора. Единственным другим мужчиной здесь был худющий пьяный австралиец в пропотевшем коричневом костюме, сжимавший в руке высокую банку светлого «Фостерс». На коленях у него калачиком свернулась девушка – играя с его галстуком, она что-то шептала ему на ухо.

– Знаешь, о чем я подумывал, когда мы стояли там, на улице? – спросил Майкл. – «Курение» – в смысле, о травке.

– Надеюсь, у них здесь этого нет, – сказал Конор.

Девушка на сцене лучезарно улыбнулась и сложила ладони чашечкой чуть ниже вагины. Шарик от пинг-понга появился в ее складках и упал на ладони, затем исчез внутри и следом окончательно выпал на ладони. В поле зрения возник еще один шарик.

Откуда ни возьмись появились четыре девушки – улыбаясь и воркуя, обступили друзей. Две из них уселись на стулья по обе стороны от Конора и Майкла, две других опустились на колени перед ними.

– Ты красавчик, – сказала девушка, присевшая перед Пулом, и стала гладить его рукой по колену. – Моим мужем будь?

– Але, – сказал Конор Майклу. – Если эти фокусницы вытворяют такое с шариками для пинг-понга…

Они заказали выпивку для двух девиц, две другие засеменили в дальний конец комнаты. Тем временем на сцене шарики для пинг-понга появлялись и исчезали со скоростью и постоянством автоматически повторяющегося процесса.

Сидевшая рядом прошептала Пулу:

– Твой готов? Могу помогать.

Из-за ленточного занавеса рядом со сценой появилась еще одна поразительно красивая девушка. Одежды на ней не было, и Пулу показалось, что лет ей не больше пятнадцати. Девушка улыбнулась стоящим перед ней мужчинам и женщинам, затем продемонстрировала сигарету в кончиках пальцев, похожую на тоненькую палочку, и прикурила от розовой одноразовой зажигалки. Плавным акробатическим движением девушка отклонилась назад, выставляя перед зрителями стройные ноги и лобок, и оперлась одной рукой о пол, после чего другую руку просунула между ног и вставила сигарету во влагалище.

– Ну, это, по-моему, перебор.

Кончик сигареты осветился, и на нем образовался столбик пепла с полдюйма. Девушка выпрямилась, наклонилась вперед и вынула сигарету. Из влагалища пыхнуло облачко дыма. Она повторила свой номер несколько раз. Девушка Пула начала поглаживать внутреннюю сторону его бедра и рассказывать о том, как росла в деревне.

– Мой мама бедный, – говорила она. – Мой деревня бедный-бедный. Много-много дней не кушать. Ты взять меня с собой в Америка? Я буду твоя жена. Я буду очень хороший жена.

– Жена у меня уже есть.

– Хорошо, я буду вторая жена. Вторая жена будет лучшая жена.

– Я бы не удивился, – проговорил он, глядя на ее симпатичное лицо с ямочками. Он пил пиво и чувствовал себя очень уставшим и дружелюбно-расслабленным.

– В Таиланде много мужчин иметь вторая жена, – сообщила она.

Малолетка на сцене выдула из вагины идеальное по форме колечко дыма.

– Киска выдувает фракталы! – восторженно взвыл австралиец. – С коллекционерами пластинок не соскучишься, крикетисты лихо машут длинными битами, но математички проявляют себя круче всех!

– А у тебя много телевизоров? – спросила Пула девушка.

– Много.

– А стиральная машина с сушкой есть?

– Само собой.

– А плита – газ или электрический?

Пул на мгновение задумался.

– Плита газовая.

Девица поджала губки.

– У тебя две автомашины?

– Конечно.

– А еще одну купишь – мне?

– В Америке машина есть у каждого. Даже у детей есть машины.

– А у тебя дети есть?

– Нет.

– Я рожу тебе детей, – заверила его проститутка. – Ты хороший человек. Два детей, три детей, сколько хотеть ты. Дать американский имена. Томми. Салли.

– Милые детки, – подхватил Пул. – Уже скучаю по ним.

– Мы иметь лучший секс, всю твою жизнь. Даже с твоей женой секс станет лучше.

– У нас с женой секса нет, – признался Пул, сам себе удивляясь.

– Тогда у нас будет в два раза больше секс, наверстаем.

– Киска выкурила сигаретку и теперь говорит по телефону, – не унимался австралиец. – Киска, ну-ка позвони в университет Квинсленда, передай там, что я малость подзадержусь!

Нимфа на сцене выпрямилась и поклонилась. Все девушки, австралиец и Пул громко зааплодировали. Когда девушка покинула сцену, пластиковые ленточные занавески раздвинулись, и вышла высокая обнаженная женщина с пухлой папкой бумаг и зажатыми в ладони фломастерами.

Допив пиво, Майкл наблюдал за тем, как она вставила себе во влагалище два фломастера и, опустившись на корточки над большим листом бумаги, принялась рисовать лошадь. Получалось очень даже неплохо.

– Куда обычно в Бангкоке ходят геи? – спросил у девушки Пул. – Мы ищем нашего друга.

– Патпонг, три. Через две улицы. Гейчики. Но ты же не гейчик?

Пул покачал головой.

– Идем со мной. Я покурю тебе. – Она обвила его шею руками. От ее кожи исходил восхитительный аромат – смесь яблока, юфти и гвоздики.

Конор и Пул ушли, когда художница на сцене завершала трудиться над пейзажем с горами, пальмами на пляже, парусниками на море и солнцем с лучами.

В квартале от «Монпарнаса» они увидели над открытой дверью вывеску книжного магазина «Патпонг букс» – к нему вели две ступеньки темного цвета. Пока Пул искал полку с романами Андерхилла, Конор отправился полистать журналы. Пул поинтересовался у дежурного продавца и менеджера, знают ли они Тима Андерхилла или не приходилось ли им когда-либо видеть его, но ни один не знал даже его имени. Пул купил «Расчлененного» в твердом переплете, а затем они с Конором отправились выпить пива в «Миссисипи куин».

– Черт, я же собственной рукой подписал одну из карточек Коко, – сказал Конор, когда они сидели в баре.

– Так и я тоже. – сказал Коко, – Ты когда подписывал?

Он и представить не мог, что только один человек из их взвода мог отрезать уши и писать «Коко» на карте из полковой колоды, но признание Конора отозвалось в нем смешанным чувством удивления и утешения.

– На следующий день после дня рождения Хо Ши Мина. Мы тогда должны были выдвинуться в какое-то чертово совместное со вторым взводом патрулирование. Как и в день рождения Хо. Только на этот раз вьетнамцы заминировали периметр, и один из танков зацепил осколочную мину. И это затормозило операцию, причем здорово. Помнишь, как мы едва ползли, пробуя щупами дорогу? Плечом к плечу? И как потом Андерхилл застал врасплох их часового в кустах, а после мы их всех там положили.

– Было дело… – ответил Пул. Он помнил, как видел северовьетнамских солдат, скользивших неслышно, как призраки, как олени, вдоль дороги. Это были не мальчики, а тридцати-сорокалетние солдаты на войне длиною в жизнь. И вот в тот момент ему неудержимо хотелось убивать их.

– А когда все закончилось, я вернулся и обработал их часового, – миниатюрная девушка в черном кожаном лифчике и такой же микроюбке устроилась на барном стуле рядом с Конором и, облокотившись на барную стойку, заулыбалась, стараясь завладеть его вниманием. – В смысле, отрезал у этого жмурика уши, – продолжил Конор. – Черт, и пришлось же мне попотеть. Все ухо – как один сплошной хрящ. В итоге удалось откорнать только верхнюю часть, и она вовсе не выглядела как ухо. На меня, знаешь, в тот момент будто затмение нашло, словно я был не я. И все пилил и пилил… И когда наконец отпилил, его голова шлепнулась прямо в грязь, а ухо осталось у меня в руке. Тогда пришлось перекатить труп и начать все по новой.

Девушка, внимательно слушавшая его рассказ, оттолкнулась от стойки, пересекла помещение и стала шептаться с другой девицей из бара.

– И что ты сделал с ухом? – спросил Пол.

– Швырнул в заросли. Я ж не извращенец.

– Ну да… – кивнул Пул. – Надо быть действительно больным на голову, чтобы хранить такие сувениры.

– В самую точку, – сказал Конор.

3

Жужжание в телефонной трубке сменилось мертвой тишиной, а та – противным высокочастотным свистом. Конор оторвал взгляд от фотографий голых девушек в журнале, который купил в «Патпонг букс», и спросил:

– А ты когда?

– Что – когда?

– Подписал карту Коко.

– Спустя примерно месяц после сообщения о том, что назначены трибуналы. После патрулирования в долине Ашау.

– Значит, конец сентября, – сказал Конор. – Помню. Я тогда собирал трупы.

– Ну да.

– В подземном ходе сообщения – там еще обнаружили большой склад риса.

– Точно.

– Дружище Майки! – воскликнул Конор. – Черт, да ты просто зверюга.

– Знаешь, до сих пор не пойму, как меня угораздило сотворить такое, – признался Пул. – Мне потом несколько лет снились кошмары.

Свист в трубке прервал голос оператора:

– Соединяем вас с абонентом, сэр, – и Майкл Пул мысленно приготовился к разговору с женой, невольно удерживая в памяти отчетливую картину, как он, орудуя своим «Ка-Баром»[104], отпиливает уши трупу, прислоненному к пятидесятифунтовому мешку с рисом, а затем из темного закоулка памяти всплыла картина более зловещая: тем же ножом он выкалывает покойнику глаза.

Первым увидел покойника Виктор Спитальны: выбравшись из схрона, он проревел: «Нишшштя-а-ак!»

Тишина в трубке ширилась и сгущалась. Затем линия выдала два плотных щелчка, будто установив некие сложные, но надежные соединения с открытым космосом.

Пул бросил взгляд на часы. Семь вечера в Бангкоке, значит, в Вестерхольме, штат Нью-Йорк, семь утра.

Спустя, казалось, вечность он услышал знакомый, как колыбельная, тон американского гудка, который внезапно оборвался. И снова – бездонная космическая тишина, из которой всплыли робкие и как будто неотчетливые телефонные гудки, прервавшиеся щелчком, – включился автоответчик. Семь утра – Джуди либо еще в спальне, либо спустилась вниз, на кухню.

Майкл дослушал до конца сообщение Джуди. Когда раздался звуковой сигнал, он проговорил в трубку:

– Джуди? Ты дома? Это я, Майкл.

Три, четыре, пять ударов сердца.

– Джуди?

Едва он собрался повесить трубку, как услышал громкий щелчок и следом – голос жены, лишенный эмоций:

– А, это ты…

– Привет. Я рад, что ты ответила.

– Да я, пожалуй, тоже рада. Как вы там – детишки резвятся на солнышке?

– Джуди…

– Ты не ответил.

Острая, как ожог, вспышка вины – воспоминание о том, как девушка потирает ему промежность.

– Если хочешь – называй это «резвятся». Мы вообще-то разыскиваем Андерхилла.

– Рада за вас.

– Мы узнали, что из Сингапура он уехал, поэтому Биверс сейчас в Тайбэе, а мы с Конором – в Бангкоке. Думаю, в ближайшие дни мы его найдем.

– Здорово. Ты в Бангкоке переживаешь свою сексуальную молодость, а я здесь, хожу на работу в Вестерхольме, где вообще-то твой дом и твоя медицинская практика. Надеюсь, ты помнишь (если, конечно, твоя никудышная кратковременная память еще не стерла это), что я не слишком обрадовалась, когда ты объявил, что отправляешься в это свое путешествие?

– Вообще-то я объявил об этом в несколько ином смысле, Джуди.

– Как я и говорила, кратковременная память у тебя никуда не годится.

– Думал, ты будешь рада моему звонку.

– Что бы ты там ни думал, ничего дурного я тебе не желаю.

– У меня такого и в мыслях не было.

– Знаешь, в каком-то смысле я почти рада твоему отъезду: он дал мне возможность заняться тем, чем давно собиралась, – как следует подумать о наших отношениях. Я всерьез задаюсь вопросом: приносит ли еще кто из нас двоих хоть какую-то пользу для обоих?

– Ты хочешь сейчас поговорить об этом?

– Просто скажи мне одну вещь: ты просил кого-нибудь из своих дружков периодически названивать мне, чтобы проверить, дома я или нет?

– Не понимаю, о чем ты.

– О том маленьком гномике, который так полюбил звук моего голоса на автоответчике, что звонит по два-три раза в день. И кстати, если ты перестал мне доверять, меня это не особо волнует: я человек самостоятельный и могу сама о себе позаботиться, Майкл, как, впрочем, всегда и было.

– Так тебя донимают анонимные звонки? – спросил Майкл, обрадовавшись тем, что понял причину ее враждебного тона.

– Ты будто не в курсе.

– Ох, Джуди. – В его голосе отчетливо прозвучали боль и сочувствие.

– Да ладно, – обронила она. – Все нормально.

– Позвони в полицию.

– Ну, а что толку!

– Если он продолжит названивать так часто, они смогут вычислить и взять его.

Повисла долгая пауза, показавшаяся Майклу такой… уютной – супружеской.

– Деньги на ветер, – сказала Джуди.

– Видимо, кто-то из твоих учеников решил пошутить. Не волнуйся, Джуди, попробуй немного расслабиться.

Джуди помолчала.

– Ну, что ж, Боб Банс пригласил меня поужинать с ним завтра. С радостью выберусь из дома.

– А, специалист по осам? – вспомнил Майкл. – Неплохо.

– Ты это о чем?

Два года назад на факультетской вечеринке Майкл рассказал кое-кому из собравшихся историю о том, как Виктор Спитальны вылетел из пещеры в Я-Туке, вопя о том, что на него набросились и стали жалить тысячи ос. Это был единственный эпизод из произошедшего в Я-Туке, о котором он мог поведать людям, – эпизод абсолютно безобидный: в нем никто не погиб. Единственный пострадавший – Виктор Спитальны: он вырвался из пещеры, царапая ногтями лицо, и вопил до тех пор, пока Пул не завернул его в свою плащ-палатку. Когда Спитальны умолк, Пул распеленал его. Лицо и руки Спитальны покрывали быстро исчезающие красные рубцы.

– Во Вьетнаме нет ос, братишка, – сказал рядовой SP4 Коттон, фотографируя Спитальны, наполовину вынырнувшего из-под плащ-палатки. – Любой другой вид насекомых, но только не осы.

Преподаватель английского Боб Банс – шесть футов и три дюйма ростом, обладатель пышных светло-русых волос и худого аристократического лица, любитель красивых твидовых костюмов – авторитетно заявил Майклу, что, поскольку осы распространены по всему Северному полушарию, они непременно должны водиться и во Вьетнаме. «Кичливый самодовольный всезнайка, – решил для себя Майкл. – Скорее всего, из обеспеченной семьи среднего класса и преподает английский язык потому, что чувствует в себе жреческое призвание». Банс олицетворял собой хрустальную мечту либерала. Затем Банс сообщил, что, поскольку Вьетнам является страной с субтропическим климатом, осы там встречаются редко, да и в любом случае, большинство видов ос во всех частях света ведут преимущественно одиночный образ жизни. И затем вкрадчиво поинтересовался:

– А скажите, Майкл, разве в Я-Туке не произошло чего-либо более заслуживающего внимания, чем этот эпизод?



– Да ладно, неважно, – сейчас ответил Майкл Джуди. – И куда собираетесь пойти?

– Он не уточнил, Майкл. Куда он меня повезет, не так уж и важно. Ты же знаешь, запросы у меня невелики, и все, чего мне хочется, – это всего лишь небольшая компания. Общение.

– Хорошо.

– Не уверена, что ты там изнываешь от недостатка общения, так ведь? Сдается мне, однако, в Вестерхольме тоже есть массажные салоны.

– Не уверен, – рассмеялся Майкл.

– Все, я больше не хочу разговаривать, – быстро проговорила Джуди.

– Ладно.