– Конечно, нет. Я думаю, к нему приходила та женщина. Росита Ороско. Благодаря церковной деятельности моего мужа к нам приходило много несчастных заблудших, умолявших о спасении их душ.

– Вы видели Роситу на проповедях вашего мужа? – спросил Андерхилл.

Хельга как будто покрепче уперлась обеими ступнями в пол и уставилась на Тима. Казалось, она дышит сквозь кожу. В течение нестерпимой паузы никто не проронил и звука.

– Я вовсе не хотел обидеть вас, миссис Денглер, – наконец проговорил Андерхилл.

– На наши проповеди приходили белые люди, – медленно и ровно проговорила она низким голосом. – Порой бывали католики. Но все они были достойные люди. Поляки. Но они могут быть такими же добропорядочными, как и все остальные.

– Понимаю, – сказал Андерхилл. – Мать Мэнни на своих службах вы не видели никогда.

– У Мэнни не было матери, – повторила она все тем же ровным, размеренным голосом. – Ни матери, ни отца.

Андерхилл поинтересовался, арестовала ли полиция человека, до смерти забившего Роситу Ороско.

Хельга очень медленно покачала головой, как ребенок, который клянется никогда не выдавать секрет:

– Никому не было дела до того, кто это сделал, учитывая, кем была та женщина, и все такое. Тому, кто это сотворил, все равно суждено предстать перед Господом. Он – наш высший суд во веки вечные.

С пронзительной ясностью галлюцинации Пул вспомнил камеры пыток в Садах Тигрового бальзама, искаженные получеловеческие фигуры, преклонившие колени пред властным судией.

– Значит, его так и не нашли.

– Не припоминаю.

– А ваш муж не проявил интереса к этому делу?

– Разумеется, нет, – сказала она. – Мы и так сделали все, что могли.

Она прикрыла глаза, и Пул решил сменить тему вопросов:

– Когда умер ваш муж, миссис Денглер?

Глаза ее открылись и сверкнули на него:

– Мой муж умер в тысяча девятьсот шестидесятом году.

– И тогда же вы закрыли мясную лавку и церковь?

Странный, пугающий внутренний свет вновь отразился на ее лице:

– Немногим раньше. Мэнни был слишком молод, чтобы продолжить дело мясника.

«Как вы умудрились не понять? – едва не спросил ее Пул. – Как могли вы не увидеть, каким подарком был тот мальчик для вас, вне зависимости от того, как он к вам попал?»

– У Мэнни не было друзей, – продолжила она, говоря почти так, будто услышала мысли Пула. Его внутренний слух уловил прозвеневшую в голосе Хельги эмоцию, и лишь после следующей ее фразы он определил эту эмоцию как гордость. – У мальчика было много дел – так он помогал Карлу. Мы старались делать так, чтобы он был все время занят, детей надо приучать к выполнению своих обязанностей. Да-да, своих обязанностей, поскольку только так они научатся жизни. Когда Карл был мальчиком, у него не было друзей. Я держала Мэнни подальше от других мальчиков и воспитывала его так, как мы считали правильным. А когда он вел себя плохо, мы поступали так, как учит Писание, – она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Мэгги. – Нам надо было выбить из него мать. Вот так. Да… Мы могли бы изменить ему имя, знаете ли. Дать мальчику законное немецкое имя. Но он должен был знать, что он наполовину Мануэль Ороско, даже если другая половина его фамилии станет Денглер. А Мануэля Ороско нужно было приручить и заковать в цепи. Кто бы что ни говорил. Вы делаете это из любви и из чувства долга. Позвольте мне показать вам, какие плоды это принесло. Вот, взгляните.

Она принялась перелистывать страницы старого альбома, рассматривая их с восторженным и в то же время абстрагированным выражением на лице. Пул с интересом бы поглядел на все фотографии в этом альбоме. С того места, где он сидел, ему казалось, что он мельком видит костры и большие флаги, но на самом деле – лишь нечеткие фрагменты снимков.

– Вот, – сказала она. – Нашла. Смотрите. Мальчик, занятый мужской работой.

Она показала газетную вырезку, хранимую за прозрачным листом так же, как ее мебель хранилась под пластиковыми чехлами.

«„Милуоки Джорнал“, 20 сентября 1958 года», – гласила надпись чернилами в верхней части страницы. Под фотографией – напечатанная сопроводительная подпись: «Мальчик-мясник: восьмилетний Мэнни Денглер помогает в папином магазине на Маффин-стрит. Он самостоятельно разделывает оленью тушу! Это можно расценивать как настоящий рекорд».

А между двумя надписями, на полстраницы старого альбома, помещалась фотография маленького черноволосого мальчика, стоящего лицом к камере в окровавленном фартуке, настолько большом, что дважды обвивал его, завернув, как оболочка сосиску. В своей поднятой правой худенькой детской руке он держал огромный тесак. Фотограф попросил его подержать тесак, потому что инструмент слишком велик как для его руки, так и для предстоящей работы с тушей, аккуратно разложенной перед ним, – обезглавленного туловища оленя, с которого содрали шкуру и аккуратно разрезали на три части: плечи, длинная изящная грудина, изогнутые бока, широкие влажные бедра, напоминающие женские. У маленького мальчика было лицо Денглера, и на нем – пронзительное выражение, в котором смешивались тихонравная слащавость и неуверенность.

– Из него мог выйти прок, – сказала мать Денглера. – Вот доказательство. Самый маленький мальчик в штате Висконсин в одиночку разделывает оленя, – ее лицо на мгновение осветилось радостью, и Пул подумал, переживает ли она горе сейчас или просто вспоминает о своем горе. У него же было такое чувство, будто он глотал огонь.

– Позволь они остаться мальчику дома вместо того, чтобы забрать его в армию воевать там вместе с вами против… – леденящий взгляд на Мэгги. – Если бы не это, он мог бы сейчас работать в нашей лавке, а я могла бы иметь заслуженную старость. Вместо вот этого. Нищенского существования. Правительство украло у меня сына. Разве они не знали, чего ради мы взяли его к себе?

Сейчас она презирала их всех. Румянец окрасил ее лицо и в следующее мгновение исчез, словно оптическая иллюзия.

– После всего того, что они понарассказывали, – Хельга говорила по большей части для себя самой. – О, в этом-то вся прелесть! После того, что они сказали, стало ясно: это они убили его.

– Что же они сказали? – спросил Пул.

Он похолодел от взгляда, который она буквально метнула в него.

Пул встал и почувствовал, что у него дрожат колени. И огонь, что он проглотил, все еще обжигал ему горло.

Прежде чем Пул смог заговорить, Андерхилл попросил разрешения заглянуть в комнату мальчика.

Старая женщина поднялась на ноги.

– Они украли у меня сына, – повторила она, все еще недобро глядя на Мэгги. – Они оболгали нас.

– Армия лгала, когда призвала Мэнни? – спросил Пул.

Полный презрения и озарения, взгляд Хельги переполз на него.

– Не в одной лишь армии было дело, – сказала она.

– Комната Мэнни? – напомнил Андерхилл старой женщине, вокруг которой словно клубилось морозное искрящееся облако.

– Да, конечно, – сказала она, на самом деле улыбаясь. – Вам покажу. Никому другому не позволила бы. Ступайте за мной.

Она развернулась и, тяжело ступая, вышла из комнаты. Пул представил, как из центра своих паутин в уголки убегают пауки, как удирают в норы крысы, когда шаги хозяйки приближаются к ним.

– Мы, стало быть, идем наверх, – сообщила она и повела их в прихожую и к лестнице. Запах плесени и древесной гнили ощущался здесь гораздо сильнее. Скрипела каждая ступенька лестницы, а от головок гвоздей, крепивших линолеум к ступеням, расплывались неровные коричневые пятна ржавчины.

– У мальчика была своя комната, у него было все самое лучшее, – рассказывала она. – Совсем недалеко от нас, по коридору. Мы могли поселить его в подвале, а могли и на задах мясной лавки. Но ребенок должен жить рядом с родителями – там ему место. Уж это я точно знаю: рядом с родителями. Как говорят, яблочко от яблоньки. И Карл мог видеть мальчика в любое время. Каждого здорового ребенка надо не только наказывать, но и хвалить.

Скат крыши понижал потолок коридора, и Пулу с Андерхиллом пришлось пригибаться. В самом конце узкого коридора из единственного оконца, серого от пыли и водяных знаков потеков, открывался вид на телефонные линии, покрытые длинными снежными шапочками.

– А вот и комната Мэнни, – объявила Хельга и стала у двери, как экскурсовод в музее, когда они вошли.

И попали словно в чуланчик или стенной шкаф – комнатенку футов, наверное, восемь на десять. Пул потянулся к выключателю и щелкнул им, но свет не зажегся. Затем он увидел свисающий с потолка провод с пустым патроном. Заколоченное досками два на четыре дюйма окно выглядело как прямоугольная деревянная коробка. На какую-то секунду у Пула мелькнула безумная мысль о том, что вот сейчас мать Денглера захлопнет дверь, заперев их троих в этой клетушке без окон, – и тогда они действительно окажутся в детстве Денглера. Но Хельга Денглер застыла у открытой двери, опустив глаза, поджав губы, безучастная к тому, что они видели и что думали.

С тех пор как Денглер покинул комнату, в ней мало что изменилось. Узкая кровать, накрытая армейским одеялом. Детский столик у стены, рядом с ним – детский книжный шкаф с выстроившимися на полках немногочисленными книгами. Пул склонился над ними и удивленно хмыкнул. На верхней полке стояли «Бабар» и «Король Бабар» в красных переплетах, точно такие же, как те, что остались лежать в багажнике его машины. Мэгги подошла к нему и тихонько охнула, когда увидела книги.

– Читать мальчику мы не мешали, не подумайте о нас плохо, – сказала миссис Денглер.

На полках была представлена своеобразная диаграмма предпочтений Мэнни: от «Сказок братьев Гримм» и «Бабара» до Роберта Хайнлайна и Айзека Азимова. «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна». Рядом с этими книгами пристроилась игрушечная машинка, где-то потерявшая два колеса, – ее краска почти вся облезла от частого использования. Книги о фоссилиях, птицах и змеях. Несколько религиозных трактатов и карманная Библия.

– Бывало, он проводил здесь день-деньской, когда мы позволяли, – рассказывала Хельга. – Ленивым он был. Или, скорее, стал бы таковым, если бы мы допустили это.

Комната-клетушка показалась Пулу невыносимо клаустрофобной. Ему вдруг захотелось обнять маленького мальчика, укрывшегося в этой конуре без окон, утешить его, сказать, что он вовсе не плохой, не ленивый, не обреченный.

– Мой сын тоже любил Бабара, – сказал он.

– Ничто не заменит Писания, – отчеканила Хельга. – Впрочем, нетрудно догадаться, откуда это все взялось, – в ответ на вопросительный взгляд Пула она сказала: – Его мать. Это она купила книжки про слонов. Хотя, скорее всего, стащила откуда-нибудь. Как будто ребенку под силу одолеть такую толстую книгу. Они лежали у нее там, в больнице, а когда она сбежала, оставила их с младенцем. Я тогда сказала: «Выбросьте их, это такая же грязь, нечисть, нечисть, как и все там, откуда пришла она сама», но Карл сказал: «Нет, пусть у мальчика останется хоть что-то от его родной матери».«Неродной матери! – сказала я. – Кислое вскорости испортит сладкое», но того хотел Карл, так мы и поступили. Карл знал, что похожие книжки пропали из ящика в церкви, в котором валялся всякий хлам, но то были другие экземпляры.

«А она вообще видит ли меня сейчас, – подумал Пул, – или у нее перед глазами только эти мраморные шарики, готовые дать трещины на раскаленной сковороде и затем быть склеенными в бесконечные повторения одного и того же узора?» Затем он понял: она не войдет в комнату. Ей очень хотелось бы войти и вытащить их оттуда, но ноги не несли тело внутрь, ноги отказывались переступить через порог.

– …все листал, смотрел и смотрел в эти книжки, мальчик-то. «Что ты там ищешь, ничего там не найдешь», – твердила я ему. – Неразумие одно. Слоны не придут тебе на помощь, говорила я. Это все вздор, мусор, который в конечном итоге оказывается в сточной канаве. Вот что я ему говорила. И он понимал, о чем я. О да, он знал.

– Пожалуй, нам пора уходить, – сказал Андерхилл.

Мэгги пробормотала что-то – Пул не расслышал, до него только сейчас дошло, что он все еще смотрит на Хельгу Денглер, стоявшую лицом к нему, но видевшую перед собой лишь то, что видела она одна.

– Он был всего лишь маленьким кукушонком, которого мы взяли к себе, – продолжила она, – принесли в наше гнездо. Мы были благочестивыми людьми, мы поделились с мальчиком тем, что имели, дали ему собственную комнату, хорошо кормили и заботились… А он обратил все в пепел. – Она отступила в сторону, давая гостям выйти из комнаты сына, а затем обвела их взглядом и сказала: – Он ведь тоже кончил дни свои в канаве, не так ли? Как и его мать, да? Карл всегда был слишком добр.

Они спустились по лестнице.

– Что ж, теперь ступайте, – проговорила она и прошаркала мимо них к входной двери.

Ледяной воздух гулял по коридору, пока они застегивали свои пальто. Когда Хельга улыбнулась, ее белые щеки сдвинулись, словно посыпанные мукой плиты.

– Мне бы хотелось поговорить с вами подольше, но я должна вернуться к работе. Поберегите себя, застегнитесь хорошенько, как следует.

Они вышли на свежий морозный воздух.

– Прощайте, – мягко проговорила она с порога, когда они начали спускаться с крыльца. – Прощайте-прощайте. Да. Прощайте.

Когда они вернулись в машину, Мэгги пожаловалась, что ей нехорошо и она хотела бы вернуться в «Пфорцхаймер» и прилечь, а Майкл с Тимом пусть идут без нее в бар «Горошек» на встречу с другом Спитальны.

– Мне нужно время, чтобы прийти в себя, – сказала она, и Пул догадался, что она имела в виду.

– Вот значит, как рос Денглер, – сказал Андерхилл, пока они ехали на север по скованным морозом улицам.

– Родители купили его, – сказала Мэгги. – Чтобы вырастить из него себе раба. Из бедного маленького мальчика с его книжками про Бабара.

– А на кого она все время пеняла – какие-то «они»?.. Которые лгали? Она так ничего толком не объяснила.

– Чует мое сердце, я еще пожалею об этом, – проговорил Андерхилл. – Но после того, как мы отвезем в отель Мэгги, я бы хотел, чтобы ты подбросил меня до главного отделения библиотеки Милуоки. Оно, наверное, где-то в центре, недалеко от нашего отеля. Хочу поискать кое-что в местных газетах. Эта женщина так и не объяснила очень многого.

За пятнадцать минут до встречи Пул припарковался на забитой машинами стоянке возле бара «Горошек»: длинное приземистое здание с двускатной остроконечной крышей выглядело так, будто его стены следовало плотно увить плющом и поставить в немецком лесу, а не на этой мрачной улочке, круто уходящей вниз, в темноту Долины. Над головой гудел от проходящего транспорта длинный мост – они втроем проезжали по нему по пути к дому Спитальны. Низкие круглобокие, цвета свинца облака, казавшиеся крепкими, как броня линкора, неподвижно висели в воздухе, а на верхушках колонн трепетали ярко-красные языки пламени. Неоновые вывески в маленьких боковых окнах таверны звали отведать пива.

Майкл толкнул дверь и вошел в длинный, наполненный сизоватым дымком сигарет и громом рок-музыки зал. Работяги в рабочей одежде и кепках уже заняли свои посты у барной стойки, выстроившись в два ряда. Белокурая официантка в узеньких джинсах и жилете-пуховике разносила на блюде по столикам кувшины с пивом и миски с попкорном. Вдоль стен тянулись кабинки, большинство их пустовало. Пол покрывал ковер из опилок, попкорна, арахисовой скорлупы. «Горошек» был баром рабочего люда, а не пуританской местной пивной со слишком ярким светом и слезливой музыкой. Большинство из сидевших здесь ровесников Пула побывали во Вьетнаме – в этом городе не давали отсрочку за учебу в колледже. Первые несколько минут в «Горошке» Пул чувствовал себя как дома – впервые с момента приезда на Средний Запад.

Ему удалось протиснуться к свободному стулу в дальнем конце стойки.

– «Пфорцхаймер», – сказал он бармену. – Я должен встретиться тут с Маком Симроу. Он уже пришел?

– Да рановато еще для Мака, – ответил бармен. – Займите кабинку, я скажу ему, что вы здесь.

Пул занял кабинку и сел лицом ко входу. Через пятнадцать минут в дверь вошел огромный бородач в лопающемся по швам пуховике и армейской панаме. Здоровяк повел внимательным взглядом по ряду кабинок, и Пул сразу понял, что это Мак Симроу. Наконец гигант отыскал глазами Пула и широко улыбнулся, сверкнув зубами из зарослей бороды. Пул встал. Шагающий к нему через зал человек близок по духу, озадачен и открыт для всего, – все это прочитал Пул по его лицу. Подойдя, Симроу взял его за руку и пробасил без пауз:

– Вы, наверное, доктор Пул, давайте-ка возьмем кувшинчик и немного облегчим жизнь Дженни, что тут скажешь, это пойло в любом случае лучше всего пить из бочки…

А потом они сидели в кабинке друг против друга с кувшином пива и миской попкорна между ними. После посещения дома Денглеров Майкл заметил, что стал особенно восприимчивым к запахам, а от Мака Симроу веяло, наверное, неразбавленным дыханием Долины: машинным маслом и металлической стружкой. Должно быть, так же пахло и в утробе одного из тех свинцовых облаков застывшего дыма. Симроу работал слесарем в компании «Дукс», производившей шарикоподшипники и детали двигателей, и обычно заглядывал сюда после рабочей смены.

– Вы меня прямо ошарашили, – сказал Симроу, – когда начали расспрашивать о Вике Спитальны и все такое. Я столько всякого навспоминал…

– Надеюсь, вы не против поговорить обо всем этом побольше?

– Ну а зачем я здесь. Вы говорили еще с кем-нибудь?

– С его родителями.

– И как? Не было вестей от него?

Пул покачал головой.

– Когда с Виком все закрутилось, Джордж совсем слетел с катушек. Стал слишком закладывать за воротник, да еще, как говорили, и на работе. Частенько ввязывался в драки. «Глэкс» отправили его на месяц в отпуск. Тогда-то он и открыл для себя Джорджа Уоллеса во всем его величии. Он начал выполнять для Уоллеса кое-какую работу, и это помогло ему взяться за ум. Джордж до сих пор не желает слышать и слова против Уоллеса… А с кем еще вы говорили? С Дебби Мацик? Или как сейчас ее фамилия – Туса?

– Да, и с ней.

– Славная крошка. Она всегда нравилась мне.

– А Виктор? Он тоже нравился вам?

Симроу подался вперед, и Пулу бросилось в глаза, какие у него мощные предплечья и огромная голова:

– Знаешь, я вот все думаю: к чему все это? Я не против пообщаться с тобой, приятель, совсем нет, но для начала хотелось бы знать предысторию. Вы с Виком служили в одном взводе?

– Да, все время.

– Драконова долина? Я-Тук?

– На каждом этапе.

– Ты сейчас на гражданке?

– Я врач. Детский врач, работаю в пригороде Нью-Йорка.

– Детский врач, – расплылся в улыбке Симроу: ему понравился ответ. – Не коп, не из оперативно-розыскного отдела или Военной полиции, не из треклятого ЦРУ – просто врач.

– Просто врач.

Симроу продолжал ухмыляться.

– Просто да не просто, что-то ведь есть, а? Ты считаешь, что этот человек жив. И ты хочешь найти его, так?

– Очень хочу найти.

– Он либо должен тебе кучу денег, либо ты услышал что-то этакое об этом парне… что-то очень плохое. Он, наверное, ввязался во что-то, и ты хочешь его остановить.

– Вроде того.

– Значит, Вик все-таки жив. Мать честная!..

– Многие дезертировавшие из армии по-прежнему живы. Для того, собственно, они и дезертировали.

– Понятно, – сказал Симроу. – Никто из тех, кто ушел на эту войну, не вернулся прежним. Ты, типа, думаешь, что знаешь, как далеко может зайти тот или другой, а может, и не знаешь. Может, никогда и не узнаешь, – одним глотком он осушил едва ли не полкружки. – Расскажу-ка я тебе, как мы с Виком познакомились. В школе «Руфус Кинг» я был кем-то вроде недоделанного бандюгана. У меня был здоровенный «харлей», высокие башмаки, злые татухи (они сохранились, но я их прячу), и я строил из себя крутого парня. Мне в голову не приходило, что можно занять себя чем-то другим. По сути, хулиганом-то я вовсе не был, просто мне нравилось гонять на том большом старом байке. Как бы там ни было, Вик стал крутиться возле меня. Наверное, думал, что вся эта байкерская фишка – хрен знает как круто. Отвязаться от него мне никак не удавалось, и через некоторое время я плюнул и перестал даже пытаться.

Пул вспомнил Ортегу, единственного близкого друга Виктора Спитальны во взводе и бывшего вожака банды байкеров «Дьявольские жеребцы»: Спитальны просто перенес свою привязанность к Симроу на Ортегу.

– Прошло немного времени, и он мне вроде как начал нравиться. Я думал, пацаненок забитый какой-то, папаша гнобит его, дышит в шею. Я попытался дать ему совет. Типа, ты, мелкий ушлепок, должен позаботиться о себе сам, говорил я ему. Даже пробовал уговорить его оставить в покое Мэнни Денглера, потому что тот уж точно был в дерьме по уши каждый божий день. Это я к тому, что я заботился об этом мальце!

– Сегодня днем я встречался с его матерью.

Симроу покачал лохматой головой:

– А мне ни разу не довелось. Но вот его папаша – Карл – о, приятель, это что-то с чем-то! Вон там, на улице, на тех углах, каждое утро, каждый вечер вопил в свой маленький мегафон: мелкий Мэнни что-то напевает, гимны или еще какое дерьмо, тужится во всю мочь, а потом тянет руку со шляпой. А старик надевал на него наручники прямо там, на улице. Это, я тебе скажу, было настоящее шоу! В общем, сразу после того, как я бросил школу, Вик тоже завязал с учебой. Я пытался уговорить его вернуться, но он – ни в какую. Я-то знал, что не поеду отсюда никуда, мне светит Долина, но сначала хотел нацепить форму и стать героем с М-16, внести, так сказать, свой вклад. Ты ж понимаешь. Сам побывал там – знаешь, как все было. Я видел, как хороших парней косило и рвало на части – ни за что ни про что. Меня самого там поломало будь здоров.

Симроу служил в роте «Браво» четвертого батальона 21-го пехотного полка Американской дивизии и провел год, сражаясь при 120-градусной[135] жаре в долине Хьеп-Дуэ; был дважды ранен.

– Там, в районе боевых, удавалось общаться с Виком?

– Обменялись парой писем, собирались как-нибудь встретиться, но так и не сложилось.

– А после того, как он дезертировал, писем от него не было?

– Так и знал, что спросишь об этом. И я должен вылить это пиво тебе на голову, детский доктор, потому что я уже сказал тебе, что никогда и ничего не слышал от него. Наверное, просто решил отрезать себя от всех и вся.

– Как думаешь, что с ним стряслось?

Симроу повозил свою кружку по лужам на мокром столе. Он поднял взгляд на Пула, будто проверяя правильность своей мысли, затем вновь опустил глаза на кружку.

– С таким же успехом я могу задать тебе тот же самый вопрос. Но я скажу, доктор, что думаю на этот счет. А думаю я, что он оставался в живых от силы месяц. Я думаю, у него закончились деньги, и он попытался ввязаться в какую-то авантюру, чтобы раздобыть их, но сообщник убил его. Потому что это именно то, в чем был хорош Виктор Спитальны. А хорош он был в том, чтобы облажаться. Не думаю, что он протянул больше шести недель с того момента, как вышел из игры и стал сам себе хозяином. По крайней мере, я так не думал, пока не нарисовался ты.

– Думаешь, это он убил Денглера?

– Черта с два, – сказал Симроу, вскинув голову и остро глянув на Пула. – А ты?

– Боюсь, что да.

Поколебавшись, он открыл было рот что-то сказать, но тут в баре поднялся шум, и оба они повернулись посмотреть, что его вызвало. Группа молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати лет окружила пожилого мужчину с вьющимися волосами и пухлым блаженным лицом.

– Коб, – орали они. – Ну-ка давай, давай, Коб!

– Посмотрим-ка, – сказал Симроу.

Молодые люди столпились вокруг того, кого называли Кобом, давали несильные тычки в плечо, шептали ему что-то на ухо. Пул уловил какой-то горьковатый, очень знакомый запах – кордит[136]? напалм? Ни то ни другое, но запах явно из того мира.

– Коб! – подзуживали они. – Ну, давай, ты, чмошник!

Тот, кого звали Кобом, глупо улыбался и пригибал голову, довольный тем, что стал объектом столь пристального внимания. Внешним видом он напоминал уборщика, «толкателя половой щетки» в компании «Глэкс», «Дукс» или «Флюгельхорн Бразерс». Его кожа имела странный сероватый оттенок, а в кудряшках волос застряли какие-то стружки, напоминавшие карандашные очистки.

– Давай, дебил! Сделай это, Коб! – не унималась толпа.

– Кое-кто из этих парней, – пояснил Симроу, перегнувшись через стол, – утверждают, что однажды видели, как Коб оторвался от пола на полтора фута и запросто висел так секунд тридцать-сорок.

Пул с сомнением посмотрел на Симроу и услышал громкий металлический звук, похожий на серию частых выхлопов в карбюраторе или очередь из пулемета: «Тра-та-та-та!», совершенно не похожий на звук, который мог бы издать человек. Он быстро перевел взгляд в сторону как раз вовремя, чтобы увидеть торпедообразный лист пламени длиной в четыре фута, выстреливший к центру бара и как бы втянувшийся обратно в точку, откуда вылетел. Кордито-напалмовая вонь стала заметно сильнее, а затем исчезла.

– Неплохо очищает воздух, да? – заметил Симроу.

Молодые люди хлопали Коба по спине, совали ему купюры. Коб попятился и запнулся, но удержался на ногах. Один из парней вложил ему в руку кружку пива, и Коб одним залпом опорожнил ее себе в глотку, словно вылил в колодец.

– Коронный трюк Коба, – сказал Симроу. – Может выдать его два, а то и три раза за вечер. Не спрашивай меня, как он умудряется это делать. И его тоже не спрашивай – ответить не сможет. Он вообще не говорит – у него языка нет. Я тебе вот что скажу: думаю, перед тем, как прийти сюда, бедолага набирает полный рот жидкости для зажигалок и ждет, когда кто-нибудь попросит его показать этот фокус.

– А ты хоть раз видел, как он подносит спичку ко рту?

– Ни разу, – Симроу подмигнул Майклу, затем подлил себе еще пива. – Тут есть еще один фокусник: когда изрядно зальет за шиворот, может съесть свой стакан. – Он глотнул пива. – Так говоришь, встречался с матерью Денглера. Рассказывала что-нибудь о том, как папашу Карла посадили в тюрьму?

Майкл удивленно раскрыл глаза.

– Ну да, вряд ли она заикнулась об этом, – продолжил Симроу. – Папашу Карла арестовали, когда мы учились в девятом классе. Социальный работник заглянул к Денглерам проверить ребенка и обнаружил его запертым в мясной морозилке и изрядно избитым. Предок обошелся с ним немного суровее, чем обычно, и посадил в морозилку, чтобы не мозолил глаза, пока он не успокоится. Ну, а мамаша вызвала копов, и пацан выложил им все.

– Что все?

И Мак Симроу рассказал ему:

– Папаша, отец Карл, насиловал его. Пару раз в неделю, начиная с пяти или шести лет. Он угрожал мальчику, что отрежет ему член, если узнает, что тот путается с девчонками. Мэнни пришлось давать в суде показания против отца. Судья отправил Карла на двадцать лет, но отсидел он всего пару годков – его убили в тюрьме. Наверное, подбивал клинья не к тому мальчику.

«После всего того, что они понарассказывали, – вспомнил Пул слова Хельги. – Они оболгали нас».

А еще: «Мы старались делать так, чтобы мальчик был все время занят».

И еще: «… и заковать в цепи. Кто бы что ни говорил».

И еще: «И тогда же вы закрыли мясную лавку и церковь?.. Немногим раньше…»

Майклу вспомнилось одухотворенное лицо Денглера, несущего какую-то чушь о «долине смертной тени»[137].

Она сказала: «Мы и не предполагали, что нас ждет».

И: «Свои фантазии надо держать в узде! Этому надо положить конец».

Он проигнорировал либо неверно истолковал все эти ее слова.

В баре человек, которого звали Коб, расслабленно улыбался потолку, глаза его были расфокусированы; а кожа на лице какого-то странного оттенка между светло-фиолетовым и серым цветом железных опилок.

«После всего того, что они понарассказывали»… Если бы человек был способен подняться в воздух на полтора фута и провисеть там тридцать секунд, он бы выглядел именно так. Левитация непременно дала бы о себе знать. За такой талант надо заплатить цену. Не говоря уже и о том, сколько здоровья может забрать «огнедышание».

«…Был горазд на выдумки? Разве же это не одна из первопричин главной беды?»

«Это левитация сотворила такое с беднягой Кобом», – подумал Пол.

Один из молодых людей коснулся плеч Коба и развернул его так, чтобы тот увидел несколько наполненных рюмок – Пул не разглядел, шесть, восемь или десять, – выставленных рядком в его честь. Коб начал опрокидывать в себя их содержимое. Пулу он напомнил хищное животное, пожирающее добычу, только что убитую им на охоте.

– Вижу, это для тебя новость, не так ли? – сказал Симроу. – Мэнни Денглер не ходил в школу целый год, ему пришлось оставаться на второй год. И конечно, его травили еще больше, чем раньше.

И Пул вспомнил: «Угомонись, Вик. Все это было давно и неправда…»

– Все это было давно… – произнес он, словно озвучивая всплывшую в памяти фразу.

– Ага, – кивнул Симроу, – но я скажу тебе, что реально бесит меня. Эти люди усыновили его. Все знали, что Карл Денглер сумасшедший, и все равно им позволили взять мальчика. И даже после того, как все выяснилось и Карла упекли в «Вопун»[138], где какой-то мальчишка едва не оттяпал ему голову самодельным ножом, Мэнни остался жить в том доме на Маффин-стрит. С этой старушенцией.

– И снова начал ходить в школу… – продолжил Пул, продолжая смотреть на Коба.

– Ну да.

– И каждый день возвращаться домой.

– Он закрывал за собой дверь, – рассказывал Симроу. – Но бог его знает, что происходило за той дверью? О чем она говорила с ним? Думаю, пацан был счастлив до чертиков, когда его наконец призвали в армию.

4

Все то же самое узнал Тим Андерхилл, проработав два часа в библиотеке с микрофильмами материалов двух газет Милуоки. Он прочитал о суде и приговоре Карла Денглера, а также об его убийстве в тюрьме штата. «Проповедник преступлений на сексуальной почве», – гласила подпись под фотографиями Карла Денглера. «Проповедник сексуальных преступлений и его жена прибывают в суд на десятый день разбирательства» – гласила подпись под фотографией Карла Денглера в серой фетровой шляпе, глядящего куда-то в пространство, в то время как более молодая и стройная Хельга Денглер с толстыми белокурыми косами, закрученными вокруг головы, буквально взорвала камеру пронизывающим ледяным взглядом бледных глаз. Была в материалах и фотография дома на Маффин-стрит с пустым крыльцом и опущенными шторами. Рядом с домом мясная лавка «Агнец Божий» уже выглядела бесхозной. В ближайшие несколько дней дети станут бросать кирпичи в витрину лавки, а еще через несколько, судя по фотографии из «Сентинел», городские власти заколотят ее окна.

«Социальный работник ходатайствует об отдаче ребенка в приют», – гласил подзаголовок статьи с информацией о последнем дне судебного разбирательства. Сорокачетырехлетняя мисс Филли Грин, которая обнаружила ребенка в морозильнике с мясом сильно избитым, в полубессознательном состоянии и сжимающим в руках свою любимую книгу, попросила суд найти новый дом для Мануэля Ороско Денглера. Однако «представитель» миссис Денглер «выступил решительно против» этого, заявив, что семья Денглеров уже испытала достаточно боли. «Ходатайство социального работника о приюте отклонено», – через неделю после приговора сообщил «Джорнал»: на отдельном слушании судья постановил, что мальчика следует «вернуть к нормальной жизни как можно скорее». Ребенка должны были снова отправить в школу в первый день новой четверти. Второй судья порекомендовал «оставить эту печальную историю позади, а Хельге и Мануэлю Денглерам «продолжить жить дальше», поскольку «пришло время залечивать раны». И мать с сыном вышли из зала суда, добрались на автобусе до Саут-Сайда и дома на Маффин-стрит и закрыли за собой дверь.

«Они оболгали нас».

Тимоти Андерхилл узнал все это и кое-что еще. Отец Мануэля Ороско Денглера был действительно отцом Мануэля Ороско Денглера.

– То есть его настоящий отец Карл Денглер? – спросил Пул.

В тот вечер они с Андерхиллом возвращались в «Пфорцхаймер» в половине восьмого. На Висконсин-авеню освещенные витрины универмагов проплывали мимо, как диорамы в музее. Влюбленные на качелях у крыльца, мужчины в свободных ярких свитерах «Перри Комо» и кепках, собравшиеся на лужайке для гольфа.

– Кто же была его мать? – на мгновение сбитый с толку, спросил Пул.

– Росита Ороско, как и сказала Хельга Денглер. Росита дала мальчику имя Мануэль и оставила в больнице. Но в формуляре, который она заполнила при поступлении в больницу, отцом ребенка она указала Карла Денглера. И он никогда не оспаривал это, потому что его имя значится в свидетельстве о рождении Мэнни.

– В библиотеке хранятся свидетельства о рождении? – удивился Пул.

– Я прогулялся пару кварталов до Городского архива. Меня вдруг осенило: как удалось Денглерам усыновить брошенного ребенка без положенной волокиты. Эта женщина из Никарагуа, проститутка, приходит буквально с улицы в родильное отделение, рожает ребенка и исчезает, а через пятнадцать дней Денглеры усыновляют его. Я считаю, все оговорили заранее.

Андерхилл потер ладони; колени его торчали – им было тесно в маленькой машине.

– Держу пари, что Росита сообщила Карлу о своей беременности, а он заверил ее, что усыновит ребенка и сделает все открыто и законно. Может даже, пообещал жениться на ней! Как все на самом деле было, мы никогда не узнаем. Может быть, Росита вовсе не была проституткой. В больничной анкете она написала, что работает портнихой. Мне представляется, что Росита как-то забрела в церковь «Агнец Божий» – или храм, как называл свою лавку Карл, когда не продавал там мясо, – и, возможно, Денглер, завидев ее, подошел к ней и уговорил заглянуть к нему на «частную службу». Чтобы жена не увидела.

Сзади засигналили машины, и Пул понял, что прозевал тот момент, когда светофор переключился на зеленый. Он проскочил перекресток до того, как успела погаснуть стрелка, и остановился у входа в отель.

Пул и Андерхилл прошли сквозь пелену густого искусственного света под входом в отель к стеклянным дверям, которые с легким шипением разъехались перед ними. Из роя вопросов, пронесшегося в голове, Пул задал только самый, на его взгляд, актуальный:

– Знала ли Хельга Денглер, что Карл – отец мальчика?

– Так это прописано в свидетельстве о рождении.

Друзья переместились в вестибюль, и клерк поприветствовал их кивком. Вестибюль встретил их почти домашним теплом; большие развесистые папоротники казались настолько пышущими здоровьем и силой, что могли выскользнуть из своих кадок и слопать каких-нибудь мелких животных.

– Знаешь, не исключено, что она просто не желала знать, – предположил Андерхилл. – И это делало ее еще безумнее. Мальчик послужил доказательством неверности ее мужа, причем изменившего ей с женщиной той расы, которую она считала низшей.

Они вошли в лифт.

– Где обнаружили тело Роситы? – спросил Пул, нажав кнопку четвертого этажа.

– Неподалеку от берега реки Милуоки, в квартале или двух от Висконсин-авеню. В середине зимы – примерно как сейчас. Нашли ее голой, со сломанной шеей. Полиция предполагала, что ее убил какой-нибудь клиент.

– Через две недели после рождения ребенка?

– Думаю, решили, что она была доведена до отчаяния, – сказал Андерхилл; двери лифта раскрылись. – Да скорее всего, просто не стали придавать значение смерти какой-то мексиканской проститутки.

– Никарагуанской, – поправил Пул.

5

Все это им пришлось пересказать Мэгги, которая спросила:

– Откуда взялись книги про Бабара?

– По-видимому, Карл Денглер просто взял их из ящика, или как там они его называли, в своей лавке и отдал Росите. Должно быть, она попросила его дать что-нибудь ребенку, а Карл просто взял первое, что попалось ему на глаза.

Нарисованные собаки стерегли окровавленную дичь, а самодовольные толстяки смотрели на них так, словно упивались тем, что остались запечатленными на века.

– И Мэнни хранил книжки до тех пор, пока его не призвали.

– «Бабар» – это книга о мире на Земле, – сказал Пул. – Мне кажется, именно за это он любил книгу.

– Не такая уж там мирная жизнь, – возразила Мэгги. – Буквально на первых страницах охотник убивает мать Бабара. Неудивительно, почему ваш друг Денглер хранил эти книжки.

– Что, правда? – Андерхилл резко выпрямился от удивления.

– Конечно, – ответила Мэгги. – И есть еще кое-что. В конце книги «Король Бабар» летающие слоны, олицетворяющие Мужество, Терпение, Знание, не знаю, что там еще – Радость и Разум, – прогоняют прочь злых существ: Глупость, Злобу и Страх плюс множество других гадостей. Не кажется ли вам, что это много значило для Мэнни? Ведь судя по тому, что я слышала о Денглере, ему удалось сделать это в собственной жизни: изгнать из памяти воспоминания обо всем ужасном, что происходило с ним. И кое-что еще, правда, не знаю, что об этом подумаете вы. Когда я была ребенком, мне нравилась страница в этой книге, на которой нарисованы жители города слонов. Доктор Капулосс, сапожник Тапитор, скульптор по имени Подулар, фермер Путифур, большой сильный дворник Хатчимбомбитар… и клоун по имени Коко.

– Коко? – переспросил Андерхилл.

– По буквам: К-о-к-о.

Словно некое важное осознание почти зримо соткалось в воздухе между ними.

Пул вскинул руки:

– Единственно действительно важная вещь, которую мы здесь узнали, – это то, что Спитальны и Денглер знали друг друга еще по средней школе. А в поиске Спитальны мы не приблизились ни на йоту. Я считаю, нам следует вернуться в Нью-Йорк. Самое время перестать потакать Гарри Биверсу и рассказать этому детективу Мерфи все, что знаем. Остановить его может только полиция. Нам это не по силам. – Он посмотрел в глаза Мэгги. – Пора заняться другим.

Она кивнула.

– Что ж, тогда возвращаемся в Нью-Йорк, – услышал Майкл голос Андерхилла. Он то ли не мог, то ли не хотел отвести глаз от Мэгги Ла. – Я скучаю по Виню. Скучаю по тем моментам по утрам, когда я работаю, а он просовывает голову в мою маленькую комнату, чтобы спросить, не желаю ли я еще чашечку чаю.

Пул с улыбкой повернулся к Тиму – тот лукаво смотрел на него, постукивая карандашом по передним зубам, – и сказал:

– Ну да, кто-то же должен позаботиться о Вине. Бедняга вкалывает, не разгибая спины.

– Итак, вы собираетесь осесть и обзавестись семьей? – спросила Мэгги.

– Вроде того.

– И вести простой, умеренный образ жизни?

– Мне нужно написать книгу. Позвоню старине Фенвику Тронгу, просто чтобы дать ему знать, что восстал из мертвых. Я слыхал, что Джеффри Пенмейден больше не работает в «Гладстоун хаус», так что, может быть, мне удастся вернуться к своим старым издателям.

– А это правда, что ты послал ему какашку в коробочке? – спросил Пул. – Тина рассказывал мне…

– Если бы ты знал Джеффри, ты бы меня понял. Он во многом был похож на Гарри Биверса.

– Мой кумир, – обронил Пул и, сняв телефонную трубку, забронировал билеты на ближайший рейс в Нью-Йорк, вылетающий следующим утром в десять тридцать.

Он положил трубку и вновь посмотрел на Мэгги.

– О чем вы сейчас думаете? – спросила она.

– О том, что надо позвонить Гарри.

– И это правильно, – кивнула она.

Он набрал номер Гарри и услышал автоответчик.

– Гарри, это Майкл, – проговорил он. – Мы возвращаемся завтра. Республиканский рейс, прибытие в Ла-Гуардиа около двух часов дня. Зацепок никаких, но кое-что выяснили. Гарри, я считаю, пришло время обратиться в полицию со всем, что мы знаем. Я поговорю с тобой, прежде чем что-либо предпринимать, но мы с Тимом решили встретиться с Мерфи.

Затем он позвонил Конору в дом Эллен Войцак и сообщил, во сколько они прибудут в Ла-Гуардиа. Эллен вклинилась в разговор и пообещала вместе с Конором встретить их в аэропорту.

Они скромно поужинали в ресторане отеля. Мэгги и Пул разделили бутылку вина, а Андерхилл выпил содовой. В разгар трапезы он объявил: до него вот только дошло, что сегодня своего рода годовщина, – он не пьет уже чуть больше двух лет. Они подняли за это бокалы, но в остальном ужин прошел необычайно сдержанно, и Майкл испугался, что это он заразил друзей своим настроением. Андерхилл коротко рассказал о книге, которую начал в Бангкоке после того, как очистил свой организм и написал «Голубую розу» и «Можжевельник» – что-то о ребенке, вынужденном жить в деревянном сарайчике позади своего дома, и о нем же, только двадцать лет спустя, – однако Пул по-прежнему чувствовал себя опустошенным и одиноким, таким же отрезанным от жизни, как астронавт, плавающий в открытом космосе. Он завидовал Тиму – его одержимости работой: тот продолжал писать в самолете, писал по утрам, писал ночью в их номере. Пул всегда считал, что писателям необходимо уединение, но, похоже, Андерхиллу нужны были только блокноты 8-дюймовой линованной бумаги и запас карандашей «Блэкуинг», которые, как оказалось, принадлежали Тине Пумо. Тина всегда тщательно следил за тем, чтобы орудия труда были под рукой, и в ресторане до сих пор оставался солидный запас таких карандашей. Мэгги отдала четыре коробки Андерхиллу, а тот пообещал ими закончить свою книгу. Он отметил, что эти карандаши быстрые, с ними рука по бумаге будто сама собой скользит. Вот и сейчас Тим, углубившись в себя, уже скользил где-то – парил на ковре, сотканном из слов, которые ему не терпелось записать.

Когда все трое поднимались на лифте, Пул решил, что, как только они окажутся в номере, он позволит Андерхиллу уплыть на своем воображении и карандашах «Блэкуинг», а сам заберется в кровать с «Послами». Стрезер только что предпринял небольшое путешествие из Парижа на день или два, и на просторах французской провинции, как выразился Генри Джеймс, «целиком положился на благожелательный день». В настоящий момент Стрезер обедал на террасе с видом на реку. Все вокруг казалось прекрасным, восхитительно отстраненным. Поднимаясь в отделанном ореховыми панелями лифте с Мэгги Ла, стоящей так близко, Пул испытывал светлый восторг, так созвучный восхитительному отстранению героя книги.

Лифт остановился. Они вышли в широкий холодный коридор и повернули к своим номерам. Андерхилл держал в руке ключ от номера – похоже, он уже мысленно был там и даже не замечал присутствия друзей.

Пул стоял за спиной Андерхилла и ждал, пока тот открывал дверь; он полагал, что Мэгги, заходя в свой номер, лишь улыбнется или кивнет. Она прошла мимо них, а затем остановилась, как только Андерхилл щелкнул замком.

– Майкл, не мог бы ты зайти ко мне ненадолго? – тихо попросила она голосом нежным, но наполненным такой скрытой силой, что Майкл услышал бы его сквозь бетонную стену. – Кажется, сегодня вечером Тим не станет обращать на тебя никакого внимания.

Майкл похлопал Тима по спине, сказав, что увидится с ним позже, и последовал за Мэгги. Она выглядывала из-за двери своего номера, стоя на одной ноге и глядя на Майкла с той же натянутой и сосредоточенной улыбкой, с которой вчера смотрела на Джорджа Спитальны.

Номер ее представлял собой не более чем прямоугольную коробку с огромным, от пола до потолка, окном в дальней стене. Стены были пыльно-розового цвета, в номере имелись стул, письменный стол, двуспальная кровать. На сложенном покрывале Пул увидел томик «Прелестной муфты кошечки Китти».

Мэгги рассмешила его шуткой, которая на самом деле была не вполне шуткой, а как бы переиначенной фразой, – остроумным высказыванием, мелькнувшим в воздухе, как взмах меча, и заставившим его подумать, что надо непременно запомнить эту ее манеру изъясняться, пока не забыл. Мэгги резко обернулась и подарила Майклу улыбку с таким лукавым милым выражением лица, что оно, в отличие от ее остроумной фразы, мгновенно отпечаталось в его памяти. Она все еще говорила. Затем села на кровать, Пул сказал что-то и едва ли понял, что именно. Он чувствовал свежий, с ноткой черного перца, аромат, который исходил, казалось, от ее волос и рук.

– Поцелуй меня, Майкл, – проговорила она.

Так он и сделал.

Губы Мэгги показались ему изумительно мягкими и упругими – шок от встречи с такой податливой, приветственной мягкостью пронзил его тело. Ее круглые изящные руки поднялись и притянули его к себе, и они оба упали на кровать. Теперь губы девушки показались ему огромными, они будто вобрали его в себя. Майкл подложил руки ей под спину, и они утонули в кровати.

Наконец она с неподдельной нежностью отодвинула от него голову и улыбнулась. Ее лицо казалось огромным, как луна. Он никогда не видел такого лица. Глаза Мэгги были такими быстрыми, и понимающими, и как будто оправдывающимися.

– Хорошо, – проговорила она. – Хорошо, что ты больше не выглядишь грустным. За ужином ты казался таким безотрадным.

– Я как раз думал о том, чтобы вернуться в свой номер и почитать Генри Джеймса.

Лунное лицо Мэгги снова поплыло к нему, и ее острый розовый язычок скользнул меж его губ.

Одежда как будто оплавилась и стекла с их тел, и они слились вместе, как ложки в ящике комода, как обычные любовники в обычной постели. Кожа Мэгги показалась ему удивительно гладкой: на ней словно не было пор, а только шелковистый блеск. Тело Мэгги волшебным образом увеличилось и приняло, поглотило Майкла целиком. Он целовал ее ладошки, исчерченные тысячей тоненьких линий, и ощущал легкий привкус соли и меда. Он опустил лицо в плавный изгиб шеи Мэгги и вдохнул всю ее: чем бы она ни пахла раньше – сейчас она пахла свежим хлебом.

– О, ты прекрасен… – прошептала она.

Он скользнул во влажное теплое лоно и с неожиданной радостью ощутил, что он дома. Да, он действительно был дома: Мэгги почти сразу же задвигалась и затрепетала от оргазма, а вместе с ней затрепетало от блаженства и тело Майкла. Он был дома.

Позже Майкл лежал ошеломленный, усталый и благодарный, обвитый уснувшей Мэгги. Все было похоже на путешествие: путешествие не в какое-то конкретное место, но сразу в целую страну. Мэгги Ла, флаг своей нации, само сокровище и ключ к сокровищу. Счастливое блаженство Майкла легко и незаметно унесло его в сон.

34. Завершение поисков

1

Ему не сиделось на месте, он был твердо убежден, что сегодня все решится, – сегодняшний день определит его дальнейшую жизнь. Он не сводил глаз с телефона, молча приказывая ему: «Звони! Сейчас!» Он вскочил со стула перед окном, подошел к телефону и коснулся трубки кончиками пальцев – на тот случай, если вызов произойдет именно сейчас, успеть схватить ее за мгновение до того, как зазвенит звонок.

Вчера телефон зазвонил, и когда он поднял трубку – не подумав или глупо думая о чем-то постороннем, как это почему-то бывает всегда в те моменты, когда с вами происходят действительно важные вещи, – он поздоровался и подождал, его мозг как бы замер на секунду, пока человек на том конце линии колебался, и спустя секунду или две он почувствовал, как рассудок его вновь прояснился, напряглись нервы, обострилось внимание, потому что позвонивший ему человек продолжал молчать, и этим человеком был Коко. Боже, что за момент! Он почувствовал нерешительность Коко, его потребность поговорить с ним и даже страх, который удерживал Коко от разговора. Это как на рыбалке: когда вы почувствовали рывок и сильное натяжение лески и поняли, что попавшееся что-то крупное, и такое нужное вам, там, в глубине, принимает решение.

– Я хочу поговорить с тобой, – наконец сказал в трубку Гарри и ощутил, как вся атмосфера зарядилась волнением и ожиданием. Будь его сердце не в порядке, оно бы лопнуло, как изношенная шина, прямо сейчас. И Коко мягко, как будто даже с неохотой, положил трубку – Гарри почудилось, что он слышал его нужду и сожаление, потому что в такие моменты слышишь все, потому что в такие моменты все звучит, и тоже положил свою трубку, уверенный, что Коко позвонит снова. Гарри теперь для него как наркотик, перед которым он не в силах устоять.

И обстоятельства сложились идеально. Майкл Пул и Тим Андерхилл, которые, по мнению Гарри, оказались типичным образцом «пятого колеса», благополучно отправились на Средний Запад в поисках выпускного альбома Виктора Спитальны или чего-то в этом роде, он же остался здесь, в эпицентре.

И сегодня поведет Коко в мясорубку.

Он принял душ и надел свободную одежду – единственные свои джинсы, черный свитер и черные кроссовки «Рибок». Наручники спрятались на ремне, укрытые свитером. Гравитационный нож покоился в боковом кармане, как спящий маленький жестокий зверек.

Гарри подошел к телевизору и включил канал NBC. Джен Поли и Брайант Гэмбл улыбались друг другу, поделившись какой-то шуткой: через год они будут произносить его имя, улыбаться ему, смотреть на него с удивлением и восторгом… На экране появилась симпатичная девушка с местными новостями. Темные брови, влажные пухлые губки, напряженный и будто зовущий взгляд – интеллектуально-сексуальный нью-йоркский стиль. Гарри положил ладонь на пах и наклонился ближе к экрану, представляя, что сказала бы девушка, знай она о нем и о том, что он замышлял…

Он отошел к окну и посмотрел вниз на наемных рабов, покидающих его здание группками по двое, по трое. Одна девушка выскользнула из здания и, подгоняемая холодным ветром, повернула в сторону Десятой авеню. Звони, телефон, звони! Девушка, двигавшаяся к Десятой авеню, отсюда, с высоты окна Гарри, казалась такой маленькой, тем не менее ему представилось, что под ее пальто наверняка двигалась пара хорошеньких ножек и весьма аппетитная попка… Та девица, ведущая Четвертого канала, Джейн Хэнсон, – миллионы мужиков мечтают встретить похожую на нее, но когда все это закончится, она заговорит с экрана о нем. Пройдет совсем немного времени, и он будет сидеть перед камерами в студии в Рокфеллер-центре – хитрость не в том, чтобы знать, где это находится, а в том, чтобы вас туда пригласили. Над миром наемных рабов существовал мир, похожий на большую вечеринку, полную приглашенных на нее знаменитостей, которые знают друг друга. И если тебя туда пригласили – ты становился участником вечеринки. И у тебя наконец появлялась семья, которую ты заслуживаешь. Двери перед тобой открыты, на твоем пути возникли новые возможности – ты становишься частью этого мира, где тебе и место.

Когда ему было двадцать, его фотография украсила обложки журналов «Тайм» и «Ньюсуик».

Гарри зашел в ванную и пригладил волосы перед зеркалом.

Он съел стаканчик вишневого йогурта и сырный даниш, обнаруженные в холодильнике. Ближе к половине одиннадцатого, за просмотром на этот раз канала CNN, он умял батончик «Маундс», закусив печеньем с шоколадной крошкой из заначки вкусностей, которые хранил в ящике стола. Безумно хотелось выпить, но он всегда считал, что человек, который выпивает перед важным заданием, не заслуживает ничего кроме презрения..

Позже он переключился на канал обычной сетки вещания, выкрутил звук и включил новостную станцию на радио.

Примерно в одиннадцать тридцать Гарри позвонил в ресторан «Биг Вок», что на другой стороне Десятой авеню, и заказал себе доставку: лапшу с кунжутом и жареную свинину.

Программы сменялись, едва отличимые друг от друга. Гарри почти не чувствовал вкуса китайской еды, которую отправлял в рот.

В половину третьего он вскочил с кресла и включил автоответчик. Меж тем день тянулся своим чередом. Ничего заслуживающего внимания не произошло: в проливе Харлем утонул ребенок; еще одного ребенка жестоко избил отчим, после чего затолкал в духовку и сжег; тридцать детей в Калифорнии заявили, что подвергались сексуальному насилию в детском саду, – «Лживые маленькие ублюдки, – подумал Гарри. – На следующий день объявятся еще пара десятков малолеток, которые примутся орать, что воспитатель заставлял их показывать пиписки или показывал им свою. Половина из них только и думали о том, чтобы он это сделал, и спрашивали, можно ли им поиграть с его сосиской. Маленькие калифорнийские девчонки, уже вовсю красящиеся, с серьгами, болтающимися в проколотых ушах, тугие маленькие попки в дизайнерских джинсах для девочек…»

Землетрясение, пожар, крушение поезда, сход лавины… Сколько всего погибших? Тысяча? Две?

В половине пятого, не в силах больше терпеть, он проверил, включен ли автоответчик, надел пальто и шляпу и вышел на улицу прогуляться. Чувствовалось, что февраль прощается: в воздухе висела та сырость, что, проникая под одежду, пробирает до костей. Тем не менее Гарри чувствовал себя раскрепощенным. Пусть сумасшедший ублюдок перезвонит: ну разве есть у него выбор?!

Гарри быстрым шагом двигался по Девятой авеню, легко обгоняя всех попутчиков на этой улице. Время от времени он ловил на себе их тревожные или беспокойные взгляды и тогда понимал, что говорит сам с собой.

– Самое время пообщаться. Нам есть что сказать друг другу. Я хочу помочь тебе. В этом весь смысл твоей и моей жизни.

– Мы нужны друг другу, – сообщил Гарри ошарашенному мужчине, сажавшему девушку в такси на Двадцать восьмой улице. – Это даже можно назвать любовью.

На углу Тридцатой улицы он заскочил в небольшой магазин и купил батончик «Марс». В искусственном тепле помещения у него на мгновение закружилась голова. По лбу побежали струйки пота. Надо срочно выйти на воздух, надо двигаться! Гарри сунул два четвертака толстяку за кассой и, обливаясь потом, стал ждать сдачи. Толстяк, посмотрев на него, нахмурился: мешки под его глазами как будто потемнели и набухли, словно вот-вот готовые лопнуть, и Гарри вспомнил, что дал мужчине точную сумму, и шоколадные батончики стоят не цент и не пятнадцать центов или что бы он там ни думал, и он ведь прекрасно знал об этом, разве не дал он этому отвратному типу нужную сумму? Он развернулся и выскочил обратно, окунувшись в холодный здоровый воздух.

– Выскочил, прямо как тогда из пещеры, – сказал себе Гарри.

Всю жизнь судьба, словно сияя за спиной, озаряла ему дорогу, выделяя его как одного из особенных, – тех немногих «приглашенных». Иначе почему другие так завидовали ему, обижались на него и пытались cдержать?

Ты выбежал из пещеры, чтобы найти нас. С тех пор ты все пытаешься вернуться.

Ты хотел стать частью всего этого.

Гарри чувствовал, как бьется кровь в висках, как горит кожа, как от всего тела валит пар, словно от здорового молодого жеребца.