Действительно, от духоты я начала задыхаться. Никакого дневного света, тесный коридор, низкий потолок… Как они тут работают?

Надзирательница, белая женщина лет пятидесяти, шла, слегка покачиваясь и тяжело, с присвистом дыша. Эмфизема, подумала я.

— Ты еще не была тут, когда действительно жарко, — сказала она, дыша через рот. Остановилась возле открытой двери в камеру и добавила: — Бывает, подсудимые догола раздеваются. Кому охота появляться перед судьей мокрой от пота?

В отличие от мужчины в приемном отделении, эта дама не очень-то нас жалует, поняла я.

Я шагнула в камеру, и у меня сжалось сердце. Душная крошечная клетка без окон. Стены выкрашены в желтый цвет, пол — в синий, возможно, в стремлении хоть чуть-чуть оживить обстановку. Из всей мебели — бетонная скамья с деревянным настилом. Я в своем пластиковом нагруднике очутилась в подземелье, без солнечного света и вентиляции, в невыносимой жаре.

Дверь за моей спиной с шумом захлопнулась. Я опустилась на деревянную скамейку. Сидя в положении «носки вместе — пятки врозь» и опустив руки на колени, я пытаясь сохранять спокойствие: вдох носом — выдох ртом.

* * *

Через некоторое время меня посетил судебный адвокат Роберт. Я ждала его меньше часа, но мне казалось, что прошло несколько дней. Не распускайся, снова и снова говорила я себе. Ты будешь сидеть здесь день за днем, каждый обеденный перерыв, каждое утро и каждый вечер, каждый раз, когда случится какая-нибудь задержка. Тут гораздо хуже, чем в тюрьме. Ты должна это выдержать. Но у меня не было сил.

Совсем не было.

За мной пришла та же равнодушная надзирательница. Она проводила меня в комнату для совещаний, которая отличалась от камеры только тем, что в ней стояла привинченная к полу металлическая конструкция, объединявшая стол и два стула. Наверное, для того чтобы подсудимый не схватил стул и не шарахнул им по стене. Или по голове адвоката.

Роберт успел надеть мантию и парик. Он неуклюже устроился на металлическом сиденье, при этом мантия съехала у него с плеча. Она оставалась в том же положении на протяжении всей нашей беседы, и я с трудом удерживалась, чтобы не поправить ее материнским жестом. Позднее я заметила, что и в суде, вставая, он часто позволял мантии спуститься с одного плеча. Я пришла к выводу, что он, возможно, не вполне осознанно, играет роль взъерошенного и рассеянного доброго дядюшки. Не стоит недооценивать Роберта, сказал мне Джаспер. Он способен производить впечатление этакого растяпы, но это всего лишь уловка. У него острая реакция, и он прекрасно знает свое дело.

Роберт положил на стол между нами пухлую папку.

— Неважные новости, — начал он. — Они организовали инвалидную коляску для его отца.

Он пояснил, что отец Джорджа Крэддока будет присутствовать на всех заседаниях, ему выделен сопровождающий — сотрудник службы по делам семьи. Вообще в суде разрешают находиться не более чем четырем близким родственникам жертвы. «Нашу жертву», как выразился Роберт, будет представлять только отец, страдающий рассеянным склерозом на ранней стадии. Роберт не верил, что этот человек постоянно прикован к инвалидной коляске. Знакомый полицейский намекнул ему: обвинение надеется, что вид несчастного отца в инвалидном кресле склонит присяжных к обвинительному приговору.

— С другой стороны, — продолжил он, — можно будет включить этот пункт в апелляцию как обстоятельство, вызвавшее предвзятость присяжных. Нет худа без добра.

Роберт мне очень нравился, несмотря на краткость нашего знакомства. По правде сказать, цинизм нашей беседы слегка меня озадачивал, но я ловила себя на том, что согласно киваю. Надо же, мы едва начали, а я уже думаю теми же категориями, что и они. Мысль о том, что мы толком еще ничего не обсудили, а он уже заговорил об апелляции, я постаралась подавить в зародыше.

Роберт ознакомил меня с предполагаемым расписанием первого дня: клятва присяжных, вступительная речь обвинения. Он не думал, что в первый день начнутся какие-то юридические споры между сторонами, но сказал, что в дальнейшем они будут возникать довольно часто. В таких случаях объявляют перерыв, а присяжных выводят из зала, что, разумеется, тормозит процесс. Роберт выразил надежду, что я понимаю необходимость таких процедур. Во все время нашей встречи я старалась рассуждать логично, но унять приступ клаустрофобии не могла. Вытащите меня отсюда, хотелось крикнуть мне, очень вас прошу.

Консультация закончилась. Роберт встал и извинился: ему нужно заскочить к себе в кабинет, проверить, в порядке ли документы. Я подозревала, он просто хотел немного отдышаться. Перед уходом он пожал мне руку, успокаивающе похлопав по ней. У него были густые белые брови, нависшие над удивительно светлыми голубыми глазами. Я чувствовала, что слегка раскисла и постаралась скрыть это широкой, уверенной улыбкой. Пришла надзирательница и отвела меня в камеру.

* * *

После ожидания, которое показалось мне растянувшимся на несколько дней, дверь камеры открылась. За ней стояли два судебных конвоира — женщина и мужчина — в аккуратных белоснежных рубашках. Они мне улыбались.

Женщина сказала:

— Ну что, идем наверх?

Я подумала, а что бы было, начни я биться в истерике, отказываясь покидать камеру? Несмотря на улыбку, лицо мужчины выражало деловую сосредоточенность. Он смотрел на меня так, будто оценивал — быстро и без эмоций, — будут ли со мной проблемы. Мы ненадолго задержались у стойки регистрации, где я сняла пластиковый нагрудник. Его положили в шкаф позади стойки в гнездо с соответствующим номером; в таких гнездах раньше в отелях хранили ключи.

Конвоиры встали как положено — один впереди меня, другой сзади, и мы вернулись все в тот же кремового цвета узкий коридор, сделали несколько шагов и остановились возле двери, расположенной напротив моей камеры. За ней обнаружилась короткая бетонная лестница. Мы поднялись по ней, охранник, шагавший впереди, открыл дверь, и я с ужасом поняла, что сейчас мы войдем в зал суда. Я-то представляла себе многочисленные коридоры и думала, что бесконечные переходы дадут мне время успокоиться и собраться. Но нет, зал суда и скамья подсудимых находились непосредственно над моей камерой, на расстоянии нескольких бетонных ступенек.

Переступив порог, я увидела полный народу зал суда. Высокие потолки, деревянные панели, яркий свет. Роберт с помощницей уже были на месте; оба повернулись и кивком поприветствовали меня. Помощницу Роберта — молодую женщину по имени Клэр — я раньше не встречала, хотя слышала о ней. Ее веснушчатое лицо озаряла широкая улыбка. Защита, собравшись в кружок, что-то вполголоса обсуждала. Позади адвокатов сидели два юриста из Королевской службы уголовного преследования, в следующем за ними ряду — инспектор Кливленд. Атмосфера напоминала небольшой железнодорожный вокзал: людской гомон, суета, ожидание. Охранники завели меня в кабину, огороженную высокими панелями из пуленепробиваемого стекла, где стоял ряд откидных стульев с зеленой матерчатой обивкой. Это и была скамья подсудимых.

Впоследствии у меня накопилось много других наблюдений о географии камер и зала суда. Я так и не привыкла к тому, что камеры находятся так близко от зала номер восемь — несколько раз за время процесса я слышала доносившиеся оттуда крики заключенных. Дверь, через которую входил и выходил судья, располагалась с другой стороны зала; я прикинула, что кабинеты судей — я сразу представила себе толстые ковры, большие дубовые столы, серебряные ведерки для льда с монограммами — находятся как раз над камерами: мир париков над мрачным подземельем преступного мира. Мира, к которому я теперь принадлежала. Пока судьи обедали за большим овальным столом (в качестве официантов, по моему предположению, выступали судебные клерки), я, сидя в цементной клетке под ними, ела свой ланч — стандартный набор на подносе, какие дают в самолете.

Но все эти мысли пришли ко мне позже, когда процесс был уже в разгаре и у меня благодаря бюрократическим и юридическим паузам, которые, как я постепенно поняла, составляют его неотъемлемую часть, появилась масса времени для размышлений. Но когда я, оглушенная светом и людским гомоном, в первый раз вошла в кабину, мне не пришлось об этом думать, потому что на скамье между двумя охранниками уже сидел ты.



Мой любимый, подумала я. Как ты изменился. Я позволила себе только короткий взгляд, но успела вобрать в него всего тебя, и у меня замерло сердце. Ты усох — физически усох, и это бросалось в глаза, несмотря на то что я стояла, а ты сидел. Почему предварительное заключение сделало тебя меньше ростом? Твой костюм — тот самый дорогой серый костюм, к которому я прикасалась в Подземной часовне Вестминстерского дворца, — свободно болтался у тебя на плечах. Кожа на впалых, чисто выбритых для суда щеках отливала серым. Твои аккуратно причесанные волосы заметно поредели на макушке. Не помню, они были такими всегда? Или я заметила это только сейчас, когда ты выглядишь таким беззащитным? Твои большие темные глаза, которые так пристально смотрели на меня в первые дни нашего романа, стали пустыми, словно ты смотришь на меня, но ничего не видишь. Наши взгляды на мгновение встретились. Ничего не произошло.

Я заняла свое место. Между нами сидели два конвоира — один твой, другой мой.

Наверное, он притворяется, думала я. Он знает, что между нами не должно быть общения, что это может навредить нам обоим. Но пустота в твоем взгляде ужасала. Где ты?

Тебя держат в камерах категории А, в другом отсеке, не там, где меня. Тебя первым привели в зал. В обвинительном заключении твое имя идет первым, поэтому в течение всего процесса начинать будут с тебя. Я не смогла удержаться и через головы охранников бросила на тебя еще один взгляд. В последний раз я видела тебя на пассажирском сиденье моей машины, когда мы подъезжали к станции метро «Южный Харроу». Я отдала бы все на свете за возможность побыть наедине с тобой хотя бы полчаса, до того как все это начнется. Я не стала бы обсуждать вопросы нашей защиты, а просто посмотрела бы тебе в глаза, прикоснулась к твоему лицу.

Я помнила твой темно-серый костюм. Ты был в нем, когда вел меня в Подземную часовню и опускался на колени у моих ног, помогая надеть сапог и застегнуть молнию. На мгновение я снова вернулась туда и подумала, каким отвратительным выглядело бы то, что нас связывало, знай мы об этом суде. Но все было так невинно! Мы никому не причинили вреда.

Какое счастье, что ничего из этого не всплывет здесь, на суде! Я не стыдилась того, чем мы занимались; я боялась, что это будет представлено в ужасном свете, особенно на фоне выдвинутых против нас обвинений, и использовано, чтобы очернить и погубить нас. Как бы ни хотелось обвинению пронюхать о нашей связи, они ничего не узнают, уж в этом-то я уверена. Я неплохо разбираюсь в законе о раскрытии информации. Ты тоже наверняка видел документы, на которых строятся обвинения против нас. Может, ты неслучайно надел в первый день суда этот серый костюм — чтобы послать мне сигнал, что хотя бы по этому пункту мы победили. Никто не знает о нас и никогда не узнает. Все, что нам нужно, — это не терять самообладания. Чтобы отвлечься от мыслей о тебе, я перевела взгляд на адвокатов. И чуть не вздрогнула от неожиданности. Я увидела представителя обвинения — как меня и предупреждали, им оказалась молодая, немного за тридцать, женщина, миниатюрная, безукоризненно выглядевшая, с рыжевато-каштановыми волосами и стальным взглядом. Но почему она сидит не там, где полагается? Мне подробно описали планировку судебного зала. Почему же она сидит за одним столом с Робертом, справа от него? Я посмотрела на другую сторону зала и все поняла. Молодая красавица не была прокурором. Обвинение представляла женщина в очках примерно моего возраста, в своей черной мантии похожая на пожилую полную учительницу. Она сидела слева от прохода. Ее молодой помощник раскачивался на стуле.

Рыжеволосая женщина входила в команду защитников — только не моих. Она представляла тебя.

Открылась дверь, и в зале появилась кудрявая темноволосая женщина — судебный пристав. Она была в мантии, но без парика. Встав на возвышении, она скороговоркой затараторила традиционное вступление: «Встать, суд идет. Всем, кто имеет отношение к слушанию дела, занять свои места… — Ее голос понизился до неразличимого бормотания, чтобы на последних словах снова возвыситься: — Боже, храни королеву». Женщина держала открытой дверь, в которую должен был войти судья. Участники заседания поднимались на ноги. Молодой помощник прокурора перестал раскачиваться на стуле и вскочил вместе со всеми. Сидящая слева охранница толкнула меня локтем, хотя я уже вставала. Это коллективное выражение почтения наглядно показало мне, насколько серьезно мое положение. С той поры как я вышла из детского возраста, я еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной перед другими людьми.

Я в первый раз увидела судью. Он был невысокого роста, с невыразительным морщинистым лицом. К своему креслу он не шел, а шествовал — как человек, привычно несущий тяжкую ношу ответственности и принимающий данную ему власть с благодарностью, но без удивления. Повернувшись к залу, он поприветствовал присутствующих. Адвокаты, прокуроры, клерки и полицейские дружно изобразили поклон, после чего сели. Судья перевел взгляд на скамью подсудимых. Я неуклюже поклонилась и тоже села.

Пригласили присяжных. Они вошли через левую дверь и столпились под балконом для посетителей, пока еще пустым. Обыкновенные мужчины и женщины в уличной одежде, с сумками или рюкзаками, они выбивались из общего фона, словно некий чужеродный элемент.

Клерк называл каждого по имени, и они по очереди шли через зал. Не только я, но и все остальные провожали их внимательными взглядами, прикидывая, кто из них какую позицию займет. Вот бритый парень с серьгой в ухе — покрасневший от волнения, но шагающий с высоко поднятой головой; судя по виду, и сам не дурак подраться; возможно, к мужчине, способному за себя постоять, отнесется с уважением. Седая дама — социальный работник? — скорее поддержит версию защиты об ограниченной вменяемости. Пожилой мужчина с военной выправкой; такой вполне может считать женщин лживыми и хитрыми от природы созданиями — или наоборот. Не исключено, что в нем жив дух рыцарства и он верит, что женщины — опять-таки от природы — менее склонны к насилию.

Наконец все двенадцать расселись по местам. Стихли покашливания. Большинство присяжных избегали смотреть в нашу сторону, все как один — и мужчины, и женщины — выглядели смущенными. Настало время клятвы. Друг за другом они вставали и принимали присягу. Семеро поклялись Всемогущим Богом. Из оставшихся пяти двое вспомнили Аллаха и один — священную книгу сикхов «Гуру Грантх Сахиб». Лишь двое предпочли светскую присягу.

Судья произнес вступительную речь, призывая присяжных выносить решение на основе доказательств, которые будут им предъявлены в ходе процесса. Они ни в коем случае не должны читать о рассматриваемом деле в газетах и интернете, в том числе в «Фейсбуке» и «Твиттере». В устах человека, чью голову украшал парик из конского волоса, эти названия прозвучали комично, и кое-кто из присяжных не сдержал улыбки.

Затем судья опустил глаза на лежащие перед ним бумаги, наклонился к секретарю и вежливо произнес:

— Простите, но я не вижу документа с порядком прений.

Секретарь встал и показал на лист, лежащий слева от судьи:

— Вот он, милорд.

— Ах да, большое спасибо.

Похожая на матрону прокурорша уже поднялась на ноги. Солидная дама, на вид неповоротливая и даже грузная, но серьезная и внушающая доверие. Я бы такой точно поверила. Судья кивнул ей. Она заговорила, обращаясь к присяжным:

— Леди и джентльмены, в этом деле я представляю Корону…

Ее голос, смягченный шотландской картавостью, звучал негромко и строго, без всякой театральности. Она не пылала праведным гневом, но лишь констатировала печальную необходимость, вынуждающую ее — и всех нас — находиться сейчас в этом зале.

— В один из воскресных дней октября прошлого года человек собрался выпить у себя на кухне чашку чаю. — В помещении стало очень тихо. — После развода он жил один, и по выходным ему было нечем особо заняться. Он налил в чайник воды, выложил на тарелку два печенья, и тут зазвонил телефон. Звонил его отец из Западного Мидленда.

Открылась дверь на балкон — после небольшой задержки впустили публику. Подняв головы, все в зале наблюдали, как группка смущенных людей протискивалась мимо охранника. Я сразу увидела Сюзанну. Она едва заметно мне улыбнулась. За ней шли двое молодых парней, сопровождавшие мужчину постарше, — студенты-юристы с преподавателем? Кроме них было еще с полдесятка зрителей, по-видимому, просто любопытные.

Прокурорша прервалась не больше чем на минуту.

— Отца зовут Раймонд, — продолжила она, дождавшись тишины в зале. — Раймонд — вдовец, отошедший от дел священник-методист — был единственным, с кем этот человек поддерживал близкие и теплые отношения. Он ответил на звонок и подробно расспросил отца о здоровье. Его отец — практически инвалид, страдающий рассеянным склерозом на ранней стадии. Минут через десять человек упомянул, что заварил чай, и отец предложил ему пойти налить себе чашку, пока чай, как он выразился, не перестоялся…

Прокурорша сделала паузу, опустила взгляд на свои бумаги и, взяв стоявший перед ней стакан воды, сделала небольшой аккуратный глоток. Прежде чем продолжить, еще раз заглянула в записи — не потому, что что-то забыла, а чтобы подчеркнуть серьезность описываемых событий. Пока шел процесс, мне довелось неоднократно наблюдать эту картину, и я пришла к выводу, что это такой же прием, как съехавшая с плеча мантия Роберта, — игра, тщательно продуманный жест. Прокурорша снова подняла голову.

— Мужчина закончил разговор, сказав, что выпьет чаю и перезвонит отцу. Отец ответил, что собирается ненадолго отлучиться в магазин, и если сын его не застанет, то он позже перезвонит сам. Мужчина попросил отца быть поосторожнее, поскольку тот передвигался с трудом.

На этом месте она опять сделала паузу, но уже не такую долгую. Она понимала, что находится не на сцене.

— Это был его последний разговор с отцом. Собственно говоря, это был вообще его последний разговор. — Небольшое покашливание. — Если, конечно, не считать человека, который его убил.

Меня так заворожила ее речь, что я не сразу сообразила: мы уже в пути. Нет больше Икса и Игрека, нет никаких мифов и загадок. Есть только доказательства. Судебный процесс «Корона против Марка Лиама Костли и Ивонн Кармайкл» начался.

17

Начиная вступительную речь, прокурорша миссис Прайс говорила медленно и скорбно, как будто ей действительно страшно не хотелось копаться во всей этой истории, но — что поделаешь! — долг есть долг. Но постепенно ее голос крепчал и спина выпрямлялась, как будто правда делала ее выше и сильнее, и всем становилось ясно: даже такой сдержанный, как она, человек не может не возмущаться нашим отказом признавать свою вину.

— Леди и джентльмены! — обратилась она к присяжным. — Вы услышите аргументы защиты. Вы услышите, что первый обвиняемый по этому делу должен быть признан невиновным по причине ограниченной вменяемости, что он не несет ответственности за содеянное потому, что страдает… — она сделала маленькую паузу, которой вполне хватило, чтобы посеять в мыслях присутствующих крупицу недоверия к убийце, — страдает расстройством личности.

Вы услышите доводы в защиту второй обвиняемой, утверждающей, что она… — еще одна едва заметная пауза, — полностью невиновна. Что она не знала о намерениях первого обвиняемого и о содержимом его сумки с запасной одеждой, когда в своей машине везла его к человеку, который жестоко ее изнасиловал. Она якобы не имела представления о том, что происходило, пока она сидела в машине — сидела очень долго, — дожидаясь возвращения человека, которого, по ее словам, всего лишь подвезла. Вам скажут, что у нее не возникло даже тени подозрения, что случилось нечто ужасное, когда он наконец вернулся в другой одежде и обуви, правда, забыв сменить носки, кровь с которых попала на коврик под сиденьем ее машины. — Последовала новая, более продолжительная пауза, чтобы те самые крупицы недоверия успели не просто сложиться, но соединиться, как атомы, образуя некую новую сущность. Миссис Прайс немного понизила голос: — Обвинение считает, что это, леди и джентльмены… Она заговорила громче. — Что это просто ерунда. По версии обвинения, это было совместно задуманное убийство, которое оба участника обсудили и согласовали. Они заранее хладнокровно спланировали, что первый его совершит, а вторая обеспечит безопасные пути отхода. Каждый из них владел всей полнотой информации о действиях сообщника, что делает обоих виновными в равной степени.

Завершив этот шедевр красноречия, она посмотрела на свой стол, где лежала большая белая папка-регистратор, а также два альбома в пластиковых переплетах. Точно такие же были у каждого присяжного и у нас. В них содержались доказательства — приложения один, два и три. Прокурорша переложила их с места на место, как мне показалось, чтобы в очередной раз подчеркнуть серьезность момента.

— Приложение первое. Я буду ссылаться на него. Могу ли я попросить вас, леди и джентльмены, открыть папку на первой странице?

В папке лежало несколько карт. На первой, мелкомасштабной, были помечены квартира Крэддока в Южном Харроу, а также наши дома. От них шли стрелки к вынесенным на поля нашим адресам — твоему в Туикенеме и моему в Аксбридже. На другой карте, более крупного масштаба, было указано местоположение дома Крэддока. К некоторым картам прилагались снимки с камер видеонаблюдения.

Представительница прокуратуры комментировала каждую карту, подробно объясняя, сколько времени занимает путь от одной точки до другой — пешком и на машине, где расположены станции метро, автобусные остановки, магазины. «Пускала пыль в глаза, — потом скажет мне Роберт. — Обвинение должно представить как можно больше фактов. Присяжные ведь смотрят телевизор. Они хотят фактов — твердо установленных, неоспоримых. Вот обвинение и собирает все, что под руку попадет, даже если так называемые факты не имеют к делу никакого отношения».

Покончив с картами, миссис Прайс, снова понизив голос на пол-октавы, обратилась к присяжным:

— Леди и джентльмены, прошу вас перейти ко второй папке. Это Приложение два, в котором собраны рисунки.

Интересно, почему она сбавила тон, подумала я. Ничего, сейчас узнаем.

— Прошу вас не поддаваться искушению, — продолжила прокурор, — и не смотреть все рисунки сразу. Мне хотелось бы представлять вам их по очереди.

На первом рисунке была изображена розового цвета верхняя половина человеческого тела, голая и лысая, как портновский манекен. Переворачивая страницу, я краем глаза заметила, что ты не открываешь свою папку, а смотришь прямо перед собой.

— Леди и джентльмены! Я намерена довести до вашего сведения, какие травмы получил в тот субботний день мистер Крэддок, и доказать, что он получил их спустя несколько минут после своего последнего разговора с отцом-инвалидом; получил от рук мужчины, которого вы видите на скамье подсудимых, при поддержке и попустительстве сидящей рядом с ним женщины.

Я рассматривала следующую картинку: то же розовое тело с предыдущей страницы, к которому с помощью фотошопа пририсовали раны. Выглядели они поразительно реалистично. Несколько широких, какого-то сероватого оттенка порезов на торсе. Алая отметина на лбу, еще одна — на щеке. Разбитые губы. Сплющенный (по-видимому, сломанный) нос. Шею пересекала красная полоса. Дальше в папке был рисунок головы крупным планом, за ним — та же голова в профиль, с разорванным ухом и содранной со лба кожей.

Листая страницы, миссис Прайс озвучивала перечень телесных повреждений, нанесенных жертве. Судя по расположению синяков (на теле остались четкие следы от подошв кроссовок), часть ударов обрушилась на Крэддока, когда он лежал на полу. У покойного был сломан нос, разорваны губы и правое ухо, выбиты четыре передних зуба. Причиной смерти стал отек головного мозга, последовавший в результате черепно-мозговой травмы.

Она закончила описывать травмы, и в зале воцарилась тишина. Я сидела, глядя прямо перед собой, как и ты. Каким бы пафосным ни казалось начало процесса — торжественное принесение присяги, эмоциональная вступительная речь прокурора, — сейчас все эти соображения отступили перед единственным фактом: человек умер ужасной смертью.

— Вызываю первого свидетеля. Доктор Натан Уитерфилд, прошу вас!

Пристав вышел из зала.

Внешне доктор Уитерфилд мало напоминал стереотипный образ судебного патологоанатома. Высокий, носатый, с ясным голосом и энергичной жестикуляцией, он громко и уверенно произнес слова присяги и отклонил предложение присаживаться. Его задача заключалась в том, чтобы подтвердить заявления прокурора относительно характера телесных повреждений жертвы. В отличие от обычных свидетелей, он как эксперт имел право высказывать догадки и давать оценки, но вряд ли в данном случае его мнение могло выйти за пределы констатации очевидного.

— Ваше имя доктор Натан Уитерфилд?

— Да.

— И вы?..

Последовала серия вопросов, проясняющих квалификацию свидетеля. Затем ему предложили открыть большую белую папку. Миссис Прайс обратилась к присяжным:

— Прошу вас открыть такую же папку, раздел номер четыре, страница двенадцать. Убедительно прошу вас не заглядывать на следующие страницы, пока я не поясню, что вы видите на каждой фотографии. Это важно.

По залу разнеслось клацанье металлических защелок и шелест страниц, будто налетела стая чаек. На несколько секунд шум заглушил жужжание кондиционера. Прокурор ждала, пока мы разберёмся с папками и ознакомимся с фотографиями. Твоя папка, как до этого альбом с рисунками, оставалась закрытой.

— Леди и джентльмены! Заранее приношу извинения, если кому-то из вас ознакомление с этой частью доказательств причинит душевную боль. На большинстве снимков лицо жертвы затенено, чтобы скрыть вид наиболее страшных травм.

Это были уже не рисунки. Это были цветные фотографии, запечатлевшие Джорджа Крэддока лежащим на спине на полу своей гостиной, совмещенной с небольшой кухней. Действительно, на лицо убитого наложили тень, но все остальное просматривалось хорошо — футболка, задранные на одной ноге джинсы, обе ступни в серых носках и кожаных тапочках. Я рассматривала его кухню: набор белых шкафчиков с деревянными ручками, холодильник с морозильной камерой, газовую плиту. Позже на других фотографиях я увижу коричневый кожаный диван с оранжевыми подушками в африканском стиле; на стенах — фотографии дикой природы: леопард на охоте, парящий орел; оставленное на сиденье стула большое белое полотенце; на одном конце стеклянного обеденного стола — бумаги и книги, на другом — миска с хлопьями, кружка и ложка. Позади стола — книжные полки. Нормальное холостяцкое жилище, смелая попытка придать пристойный вид съемной квартире в захудалом районе. В некоторой степени удачная — очень многие в Лондоне живут в гораздо худших условиях. Но что-то в этой картине меня насторожило, и в конце концов я поняла что: миска с хлопьями. Крэддок был университетским преподавателем, уважаемым и образованным человеком, подтверждением чему служили книги на полках, но эта миска… Она так и стояла на столе во второй половине дня, что свидетельствовало о неряшливости хозяина квартиры.

Прокурор предложила нам сравнить рисунки с фотографиями, чтобы изучить полученные Крэддоком травмы. Дойдя до раны на шее, она спросила:

— Вы можете сказать, доктор Уитерфилд, каким образом можно нанести подобную рану?

— Да, — охотно ответил патологоанатом. — Это травма от сильного удара тупым предметом, нанесенного человеку, лежащему на полу лицом вверх. Например, от удара ногой.

— На каком основании вы делаете вывод, что удар был сильным?

— В первую очередь об этом говорят кровоподтеки. Также у жертвы раздроблена гортань. Чтобы причинить жертве такие повреждения, она должна неподвижно лежать на полу, а нападающий — или нападающая — наносить удары, подпрыгивая.

Тишину разорвал резкий звук, похожий на треск электрического разряда. Если попытаться передать его словами, то это было похоже на «А-а-а-арх», на высоких нотах и с каким-то бульканьем. Все головы повернулись в тот угол, где в инвалидном кресле сидел отец Крэддока. Судья бросил на него свирепый взгляд. Зрители на балконе перегнулись через перила — они слышали странный крик, но не видели, чей. Сотрудница полиции, сидевшая рядом с отцом Крэддока, положила руку ему на плечо и, наклонившись к самому уху, тихо заговорила, но он продолжал кричать. Выглядело это так, словно он помимо возможности передвигаться вдруг лишился еще и дара речи. Но вдруг он прервал свой вой и выкрикнул: «Джордж! Джордж, мальчик мой! Джорджи!» Я посмотрела на судью — тот нахмурился, но инспектор Кливленд уже проворно пробирался к месту происшествия. Он и другие полицейские окружили отца Крэддока, развернули его коляску и вывезли старика из зала. Постепенно жуткий вопль затих.

Вскоре объявили обеденный перерыв. Секретарь провозгласил: «Всем встать!» — и мы стояли, пока судья не покинул зал. Адвокаты потягивались, полицейские, толпясь возле дверей, негромко переговаривались. Сотрудница службы по делам семьи вернулась в зал одна, без отца Крэддока, и, качая головой, что-то рассказывала своим коллегам. Моего локтя коснулась рука охранника, и я, не глядя на тебя, встала, чтобы идти в камеру. Меня привели в тот же цементный сине-желтый гроб и принесли ланч. Серые мясные шарики плавали в луже безвкусного коричневого соуса. Я поклевала немного риса, откусила от треугольного бутерброда с маргарином и подавилась куском хлеба, застрявшего в гортани, — так застревает частичка кожуры, которую организм отказывается принимать. Я запила хлеб водой из пластикового стакана, поставила поднос с едой на скамью, прислонилась к бетонной стене и закрыла глаза. Сдавленный крик отца Крэддока снова зазвучал у меня в голове. Перед глазами стояла картина содеянного тобой. Она была настолько ужасна и настолько противоречила всему, что я о тебе знала, что мое сознание отказывалось ее принять. Я видела мысленным взором, как злоба искажает твое обаятельное лицо, превращая его в маску яростной ненависти.

* * *

После перерыва встала молодая мисс Боннард, твой адвокат, чтобы провести перекрестный допрос патологоанатома. Эту странность системы я до сих пор не могу понять — нам предстояло в первый раз услышать сторону защиты, причем в ходе допроса свидетеля. В отличие от обвинения защите не дали возможности произнести вступительную речь. Поэтому, когда мисс Боннард вставала, у нас еще не было ни малейшего представления, какую стратегию она избрала и какие вопросы собирается задавать. Она спросила патологоанатома, через какое время после нанесения удара могла наступить смерть. Мисс Боннард интересовали чисто технические детали. Она заявила, что, несмотря на вынесенную им оценку, на самом деле временные рамки, в пределах которых после удара наступает отек мозга, довольно расплывчаты. Более того, говорить о том, какая именно из полученных Крэддоком травм вызвала отек мозга и стала смертельной, невозможно в принципе, поскольку, падая на пол, он ударился затылком.

Если, как я думала, она пыталась доказать, что смерть Крэддока наступила в результате трагической случайности, то пока что ее попытка выглядела беспомощной: серьезность нанесенных травм ясно свидетельствовала о намеренности нападения.

Отец Крэддока в своем инвалидном кресле снова присутствовал в зале суда в сопровождении сотрудницы службы по делам семьи. Позже Роберт рассказал, что судья пригрозил удалить из зала суда отца убитого, если тот и дальше будет препятствовать правосудию. После этого старик сидел молча, но само его присутствие заметно нервировало всех остальных.

Завершая допрос свидетеля, мисс Боннард сказала:

— Спасибо, доктор Уитерфилд. Пожалуйста, оставайтесь пока на месте.

Повернувшись к судье, она слегка поклонилась:

— У меня больше нет вопросов, милорд.

Вслед за ней поднялся мой адвокат, Роберт и произнес:

— Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю.

Судья обратился к доктору Уитерфилду:

— Благодарю вас, доктор, вы свободны. С вашего позволения, разрешите напомнить, что вам не следует ни с кем обсуждать это дело.

Доктор энергично кивнул и покинул свидетельскую трибуну.

Некоторые присяжные смотрели на Роберта с недоумением. Он еще не раз удостоится столь же непонимающих взглядов: почему он не задает вопросов свидетелям? Я бы тоже удивилась, если бы Роберт заранее не обсудил со мной стратегию защиты.

Мы будем держать порох сухим, сказал он. Позволим второй команде защитников занять авансцену и, если можно так выразиться, таскать для нас каштаны из огня. Тем самым мы еще раз подчеркнем, что преступник в этом деле — мистер Костли, а не я. Поэтому мы ни о чем не будем спрашивать патологоанатома и других свидетелей обвинения. Я и сама — не более чем невинный свидетель. Какие у нас могут быть вопросы? Отказываясь от участия в перекрестных допросах, мы накрепко вобьем эту мысль в сознание присяжных.

Единственным свидетелем, которого Роберт вызовет в ходе процесса, буду я.

18

Второй день суда был посвящен судебно-медицинской экспертизе. Я ждала другого — думала, что обвинение в первую очередь сосредоточится на наших мотивах, на том, чтобы показать, какие мы дурные, и подвести присяжных к мысли о нашей преступной натуре. Но нет, во второй день мы слушали эксперта по брызгам крови.

Я уже немного адаптировалась к обстановке и перестала воспринимать Крэддока как личность: он превратился в вещественное доказательство. Не думаю, что причина заключалась в моей ненависти к нему: скорее это связано с относительностью понятий жизни и смерти. Когда люди умирают, они становятся просто набором неких сведений. Образ реального Крэддока лишь время от времени возникал у меня перед глазами и всегда в неожиданном контексте. На следующем развороте альбома с рисунками размещались эскизы двух фигур в полный рост. В первом из них я узнала тебя, в одежде, которую потом нашли в мусорном ящике в парке в двух милях от твоего дома. Темно-синие спортивные брюки и серая футболка — они были на тебе, когда я подобрала тебя у метро. Больше всего крови оказалось на нижней части штанин; она была не видна невооруженным глазом, но обозначена на рисунке: туда указывала стрелка, ведущая к описанию на полях. Кровь попала и на футболку, что тоже было обозначено на рисунке. Отдельно прилагалась увеличенная фотография футболки, на ткани которой отчетливо выделялись ржаво-коричневые пятна, обведенные кружком.

Второй рисунок изображал Крэддока. В светло-коричневой рубашке, залитой кровью из сломанного носа. При обсуждении этих рисунков эксперт заметил, что на рубашке не хватает одной пуговицы. Установить, когда именно ее оторвали, не представлялось возможным, однако следы крови на соответствующей петле позволяли предположить, что это произошло до нападения. На мой взгляд, эта деталь хорошо сочеталась с миской от завтрака, весь день простоявшей на столе. Крэддок был разведен и жил один. Он покупал дизайнерские рубашки, но не пришивал к ним оторванные пуговицы, хотя по вечерам, насколько я поняла, ему особо нечем было заняться, разве что проверять студенческие работы, смотреть телевизор да мастурбировать под порносайты.

Твой адвокат, изящная мисс Боннард, встала задать вопросы эксперту. На этот раз обсуждались различия между цельной и разбавленной кровью. Разбавленной считается кровь, смешанная с другими жидкостями, например водой или мочой. Даже если количество иной жидкости ничтожно мало, кровь все равно считается разбавленной. Последовал спор о том, могли Крэддок обмочиться во время нападения. Эксперт представил страницу отчета патологоанатома, где говорилось, что мочевой пузырь был опорожнен, но неизвестно, произошло это до или во время нападения. Я вновь не понимала, какую цель преследует мисс Боннард — насколько я могла судить, она хотела подчеркнуть, что окровавленную одежду Крэддока не проверяли на наличие в ней мочи, хотя, по всей вероятности, она должна была присутствовать. Следующий вопрос, который ее интересовал, касался обнаруженного на полу мазка крови. Была ли эта кровь разбавленной? Стало понятно, что никто из свидетелей обвинения не избежит дискуссии с мисс Боннард — ни одна улика, ни одно вещественное доказательство не останутся за рамками ее расследования.

И снова Роберт встал только для того, чтобы вежливо поклониться судье и сказать:

— Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю.

Присяжные в очередной раз вопросительно посмотрели на Роберта, а кое-кто покосился на меня.

* * *

После того как с профессиональными экспертами было покончено, настала очередь свидетелей, которых я окрестила «любителями». На них потратили часть второго дня и весь третий. У меня создалось впечатление, что их вызвали для того, чтобы обвинение подольше представляло дело. У обвинения имелся всего один очевидец того, чем Крэддок занимался в тот день, — продавец из продуктового магазина. Утром Крэддок купил у него «Гардиан» и «Сан», литровый пакет молока, пачку сигарет «Мальборо-лайт», тубус карамелек «Вертер» и упаковку салями. Он расплатился двадцатифунтовой банкнотой. Покупки сложили в бело-синий пластиковый пакет. Сдачу Крэддок опустил в карман, а не в кошелек. Существовала запись камеры видеонаблюдения, запечатлевшая его стоящим у прилавка. Пока ее демонстрировали на двух больших экранах, я опустила глаза. Даже после всего, что случилось, мне было противно на него смотреть. Перед глазами вновь встали картины: его склоненное надо мной лицо, бродящие по актовому залу студенты с мусорными мешками, я в такси по дороге домой, его гаденькая улыбка через окно парикмахерской.

Этот допрос тоже был очень подробным.

— Как бы вы описали выражение, с каким он это произнес? — спросила прокурор. Речь шла о словах «…и пачку сигарет „Мальборо-лайт“». Все, что удалось установить благодаря перекрестному допросу, — что в тот день Джордж Крэддок вел себя абсолютно нормально, не был ни взволнован, ни напуган, и за ним, насколько мог судить свидетель, никто не следил.

С некоторыми свидетелями разделывались, я бы сказала, с неприличной поспешностью. Соседку Крэддока, которая видела, как моя машина ехала по улице, спросили:

— Когда вы говорите, что автомобиль ехал медленно, вы имеете в виду — очень медленно?

Соседка — пожилая женщина — по такому случаю нарядилась в строгий темно-синий костюм. Когда она читала клятву, у нее так дрожали руки, что она чуть не выронила листок с текстом. На скамью подсудимых она покосилась всего пару раз, а все остальное время смотрела прямо перед собой.

— Э-э, я бы сказала, да, очень медленно, как будто они что-то искали…

Мисс Боннард тут же вскочила с места:

— Милорд, эта свидетельница здесь не для того, чтобы строить предположения о намерениях людей, находившихся в машине.

Судья наклонил голову:

— Миссис Мортон, будьте любезны отвечать на конкретно поставленный вопрос.

— Ой, да, сэр, — пробормотала миссис Мортон.

— Итак, значит, очень медленно? — повторила миссис Прайс.

— Ну да, да, я бы сказала: очень медленно.

Даже у мисс Боннард не было вопросов к этой свидетельнице, а у Роберта и подавно. Судья сказал миссис Мортон, что она может быть свободна. Та выглядела такой удрученной, будто не прошла кинопробу.

* * *

На четвертый день все утро ушло на правовые споры о допустимости показаний с чужих слов и о доказательствах дурной репутации. Обвинение намеревалось вызвать свидетелей, которые должны были рассказать о тебе и о твоей жизни. Скоро очередь дойдет и до меня, а значит, и до того, что сделал Крэддок. Все будет еще хуже.

Присяжных пригласили лишь после полудня, и тогда произошло еще одно событие, вернувшее суд к реальности. Подобное случится еще неоднократно, причем всегда неожиданно для меня. Я уже устала от процесса, хотя и не так сильно, как устану позже. В тюрьме я плохо спала — а кто хорошо спит в тюрьме, если только не дадут таблетку, позволяющую намертво вырубиться?

* * *

На балконе для посетителей на этот раз почти никого не было — инцидент с твоей женой был впереди. Ни студентов, ни Сюзанны — она не смогла прийти. В одном углу сидели двое — дальние родственники Крэддока; в другом, ближе к двери, — чета пенсионеров, которые ходили почти на все заседания.

Место на свидетельской трибуне заняла квартирная хозяйка Крэддока, обнаружившая тело. Она представилась как миссис Ассунта Джаясурия, исполнительный директор агентства недвижимости «Лепесток». В этом районе у нее семнадцать помещений, которые она сдает в аренду. То, что тело было обнаружено так быстро, — просто случайность; могло пройти семь, а то и десять дней, прежде чем из университета сообщили бы, что он не появляется на работе, и квартиру навестила бы полиция. Нам не повезло: Крэддок задолжал за аренду. Подчиненные миссис Джаясурии несколько раз посылали ему письменные напоминания, но ответа не было, поэтому она решила нагрянуть к нему в субботу вечером. Обычно она так не делает, но Крэддок уже давно снимал эту квартиру, до сих пор платил вовремя, а у нее все равно были дела в этом районе, вот она и решила заодно разобраться, в чем дело. Она вошла в дом и поднялась на второй этаж, надеясь застать его врасплох. На самом деле сюрприз ждал ее. Вместе с ней был племянник, но она велела ему оставаться внизу. Она постучала в квартиру Б. Никто не отозвался, хотя было слышно, что внутри работает радио. Это заставило ее заподозрить, что Крэдцок прячется, поэтому она постучала громче и прокричала: «Мистер Крэддок, я сейчас войду!» Не получив ответа, она воспользовалась своим ключом и вошла в квартиру. Она даже не успела еще раз окликнуть его — дверь в гостиную была открыта, и она сразу увидела тело.

По-видимому, миссис Джаясурия могла похвастать не только предпринимательским талантом, но и недюжинным самообладанием. Она не взвизгнула, не закричала и не позвала своего племянника. Оставаясь на том же месте, где стояла, она достала телефон и позвонила в службу спасения.

Она неподвижно стояла на свидетельской трибуне, пока суд заслушивал запись звонка. В ее голосе не было ни намека на истерику.

— Служба спасения.

— Пожалуйста, пришлите полицию и скорую помощь. Хотя я думаю, уже поздно. По-моему, он мертв.

— Скажите, пожалуйста, кто мертв?

— Мужчина. Мужчина, который снимает у меня квартиру. Я здесь, в квартире, он лежит на полу. Тут кровь. Он мертвый. Адрес… — Миссис Джаясурия продиктовала адрес, не забыв почтовый индекс.

— Хорошо, они уже выехали. Ваше имя, пожалуйста.

— Меня зовут миссис Ассунта Джаясурия. По буквам: Д-Ж-А…

— Почему вы решили, что он мертв?

— Это сразу видно.

В этом месте слышен негромкий шум: входит племянник и восклицает: «Тетя! Тетя!» Миссис Джаясурия рявкает на него на языке, который я не смогла распознать: видимо, велит ему не двигаться.

В общем-то, в записи не было ничего особенного. Миссис Джаясурия вела себя очень сдержанно и разумно, но в зале почему-то установилась мертвая тишина: ни шарканья ног, ни шелеста страниц, как во время выступления других свидетелей. Видимо, сработал эффект присутствия. Как будто мы перенеслись в ту квартиру и видим лежащего полу Джорджа Крэддока — ногами к нам, головой к кухне; видим кровь и слышим встревоженный голос племянника на фоне интеллигентного голоса ведущего радиостанции Би-би-си-4.

* * *

В пятницу присяжных вообще не приглашали. Продолжались профессиональные споры о допустимости показаний с чужих слов. Мы сидели за своей загородкой и все это слушали. В какой-то момент ты, наклонившись вперед, сложил руки на перилах и уперся в них подбородком, глядя прямо перед собой. Я не поняла, то ли тебе скучно, то ли ты предельно сосредоточен.

Я вообще плохо представляла, с чем тебе уже пришлось столкнуться. Зона ожидания категории А, скорее всего, похожа на ту, где содержат меня, но я подозревала, что твой тюремный опыт сильно отличается от моего. И ты сидишь в камере уже так долго. Сумел ли ты приспособиться? привыкнуть к множеству ограничений? Испытываешь ли страх? Изредка бросая на тебя короткий взгляд, я не могла не заметить, как ты изменился. Ты стал совсем другим. Я вдруг подумала, что опьяняющие первые дни нашего романа сейчас кажутся кадрами из фильма. Мне уже не верится, что мы занимались сексом в здании парламента. Что мы вообще занимались сексом. Какое это было острое, головокружительное чувство! Я будто зарывалась лицом в охапку лилий, и их аромат дарил такое блаженство, что подкашивались ноги. Что это — счастье? Или нечто большее? Или тяга к новизне, сродни наркотической? Что ж, если все это и походило на кино, то мы были в нем звездами.

* * *

В выходные посетителей у меня не было. Хотела прийти Сюзанна, но она и без того проводила столько времени в суде, что я ее отговорила. Сказала, что надеюсь хотя бы в эти дни не думать о процессе. На самом деле мне хотелось устроить перерыв ей.

У меня никакой передышки не предвиделось. В очереди за завтраком тетка по имени Летиция толкнула меня толстым плечом и, дыша мне в лицо, проговорила:

— Ну что, богатая сучка, как твой суд?

«Богатая сучка» — так они меня называли. У каждой здесь свое прозвище.

Летиция интересовалась не из вежливости. Я отвернулась, и Летиция — обладательница жиденьких серых волос, переломанного в нескольких местах носа и блестящих глаз настоящей психопатки — жирным указательным пальцем поддела мой поднос, опрокидывая его на меня. Горячий чай залил футболку, запеченные бобы прилипли к брюкам. Охранник в углу устало гаркнул:

— Летиция! Быстро сюда!

Стоящая передо мной юная и очень красивая чернокожая девушка протянула мне бумажную салфетку и будничным тоном сказала:

— У этой коблы не все дома.

Во время так называемого социального часа Летиция, сидя в углу комнаты, поедала меня глазами. Из включенного на всю мощь телевизора на стене орала реклама. Новенькая в нашем крыле, наркоманка, повернулась к стене лицом и принялась методично колотиться в нее головой.

— Эй ты, идиотка! — крикнула Летиция. — А ну прекрати! Бошку отшибешь! — После чего вернулась к своему привычному занятию — вылупилась на меня.

Я старалась не обращать внимания. Меня злило, что после утреннего эпизода ей вообще разрешили присутствовать на социальном часе. Ее агрессия меня не пугала; мало того — после недели судебных заседаний она вносила в мою жизнь хоть какое-то разнообразие.

* * *

В понедельник обвинение начало атаку на тебя, точнее, на нас. Первая свидетельница — сержант уголовной полиции Амелия Джонс, подтянутая женщина с короткими рыжими волосами, бледной кожей и невыразительным лицом, — произнесла клятву, расправила китель, одернула юбку и села на откидной стул.

Миссис Прайс уже стояла на своем месте.

— Благодарю вас, — сказала она. — Вы сержант уголовной полиции Большого Лондона; я хотела бы уточнить, как давно вы служите в полиции?

— Семнадцать лет, — ответила сержант Джонс, глядя на присяжных.

— Но вначале вы служили в районе Уолтем-Форест, не так ли?

— Да, это так.

— Потом вас перевели в Вестминстер, я не ошибаюсь?

— Да, все правильно, семь лет назад. Меня прикомандировали к службе безопасности Вестминстерского дворца и окружающей территории.

— Не могли бы вы пояснить присяжным, как работает ваша служба безопасности, поскольку это не совсем обычное учреждение.

Сержант Джонс, слегка улыбнувшись, ответила:

— Ну да, многие удивятся, как у нас все устроено. Служба безопасности парламентского комплекса фактически не подчиняется столичной полиции, нами командует управление делами дворца.

— То есть, если я правильно понимаю, ваша служба на самом деле больше похожа на частную охранную структуру?

Сержант Джонс снова улыбнулась:

— Можно сказать и так.

— Не могли бы вы проиллюстрировать свои слова?

— Ну, дежурные полицейские составляют сводки происшествий. К примеру, если в Палате общин совершается преступление, то ни один полицейский не имеет права войти в зал, пока его не пригласит либо парламентский пристав, либо один из его представителей.

Миссис Прайс изобразила удивление:

Означает ли это, что если, предположим, один член парламента начнет душить другого… — Она с лукавой усмешкой повернулась к присяжным и продолжила: — …чего, мы надеемся, никогда не случится, но предположим, что это все же произошло. Итак, по правилам, дежурные офицеры не имеют права вмешиваться, если не получат указания от управления делами парламентского комплекса?

— Совершенно верно.

— А кто работает в этом управлении?

Джонс помедлила.

— Ну, много отставных военных. Но вообще там самые разные люди.

— Бывшие полицейские?

— Да, несколько человек.

Миссис Прайс сделала паузу.

— Посмотрите на человека, который сидит на скамье подсудимых. Это мистер Костли. Он ведь тоже работал в управлении делами комплекса, не так ли?

С лицом сержанта Джонс вдруг произошло нечто странное. Оно закрылось. Исчезла легкая улыбка, которая казалась такой естественной. Лицо закаменело. Я поняла, что теперь она будет гораздо тщательнее обдумывать каждый свой ответ.

— Да, он входил в штат службы безопасности управления делами.

— Он ведь прослужил в полиции одиннадцать лет сержантом уголовного розыска, как и вы, потом уволился и поступил на работу в управление.

— Я не знаю, сколько лет Марк прослужил в полиции.

— Не могли бы вы пояснить, чем он занимался в управлении делами дворцового комплекса?

— Он был советником по безопасности.

— Что входило в его обязанности?

Я очень внимательно наблюдала за сержантом Джонс, за ее собранным, непроницаемым лицом, и пришла к выводу, что, когда вы с ней вместе работали, между вами что-то было. Она ни разу не взглянула ни на тебя, ни на меня. Ни разу.

— Мистер Костли работал консультантом. Я имею в виду, консультировал полицейских, которые отвечают за планирование мероприятий… — Она остановилась, как будто с трудом припоминала эту элементарную информацию. — В его задачи входило, ну… обеспечивать соблюдение правил техники безопасности во время мероприятий, проверять журнал дежурств, следить за сменами операторов камер видеонаблюдения… Ну и так далее.

Интересно, много ли ей известно о том, чем ты на самом деле занимался, подумала я.

— Он был кем-то вроде обычного мелкого чиновника? Или важной шишкой?

Долгая пауза.

— Знаете, это очень важно для эффективной работы управления. За всем, что видит широкая публика, стоит огромное количество канцелярской работы.

— Я поясню, что я имею в виду. Если бы что-то случилось, скажем, какой-то инцидент, в чем заключалась бы его работа? Догонять нарушителя или заполнять бланки о происшествии?

— Заполнять бланки.

Миссис Прайс замолчала. Сложив руки на груди, она как-то чересчур долго смотрела в свои записи. Во время этой паузы я боковым зрением увидела, что ты наклонился и слегка опустил голову.

Наконец миссис Прайс подняла взгляд:

— Сержант, теперь, пожалуйста, расскажите присяжным о том, что произошло между вами и мистером Костли непосредственно перед тем, как вы попросили о переводе на вашу нынешнюю должность в отдел наркотиков и огнестрельного оружия полицейского управления района Баркинг и Дагенем. — Она посмотрела на свидетельницу и мягко добавила: — Если вас не затруднит.

— Да, конечно, — сказала Джонс. — Я подала в кадровую службу управления делами рапорт о поведении некоторых мужчин, в частности мистера Костли.

— О чем вы писали в своем рапорте?

— О случаях недостойного поведения, я имею в виду, неоднократных. Мы работали в центре видеомониторинга — это служба, которая отслеживает данные со всех камер видеонаблюдения на территории дворцового комплекса, разделенной на участки. Так вот, просматривая камеры, они выставляли женщинам оценки в зависимости от их сексуальной привлекательности.

Миссис Прайс стояла ко мне спиной, но я без труда представила, какое притворно-удивленное выражение приняло ее лицо. Она довольно осторожно продолжила:

— Конечно, каким бы предосудительным ни казалось подобное поведение, вам могут возразить, что то же самое происходит во всех коллективах, где преобладают мужчины, — например, в службах охраны торговых центров.

— Мистер Костли зашел немного дальше.

— Вот как! Не могли бы вы пояснить?

— Одна из сотрудниц управления, молодая женщина, жаловалась мне, что он следил за камерами видеонаблюдения на входе в здание парламента. И если посетительница казалась ему привлекательный, он спускался вниз к входу и шел за ней.

При этих словах несколько присяжных повернули к тебе головы. Я постаралась смотреть прямо перед собой.

— Эта сотрудница сообщила вам, что он делал потом?

Мисс Боннард уже вскочила, но прежде чем она успела что-то сказать, судья, устало вздохнув, предупреждающе поднял руку.

— Мисс Боннард, предвидя ваше возражение, хочу напомнить, что на прошлой неделе мы посвятили этому целый день…

— Милорд, я считаю, что вопрос выходит за рамки…

— Миссис Прайс, я уверен, готова обосновать необходимость вопроса. Пусть продолжает. У вас будет возможность задать свидетелю свои вопросы во время перекрестного допроса.

— Милорд. — Мисс Бонард, неохотно кивнув, села.

Миссис Прайс, поклонившись судье, снова повернулась к сержанту Джонс.

— Итак, сержант Джонс, не могли бы вы рассказать, что происходило после того, как мистер Костли, заметив на мониторе камеры слежения посетительницу, которая ему нравилась, следовал за ней?

— Он возвращался в центр и рассказывал, как он за ней ходил, смотрел, чем она занималась, и делал замечания по поводу ее фигуры.

— Вы сами слышали, как он это говорил?

— Нет, мне об этом докладывали. Но один раз я застала его за тем, что он сравнивал данные журнала учета посетителей с файлами службы безопасности.

— Но ведь, наверное, в этом не было ничего удивительного? Разве не в этом заключается его работа?

— Он искал в «Гугле» фотографии женщины из списка. На экране компьютера висело уже штук двадцать или тридцать. Он выключил экран, когда я вошла в комнату, но его стол стоял напротив двери, так что я все очень хорошо разглядела. Потом он вышел из комнаты, и я увидела у него на столе папку с ее именем.

Я подумала о своих фотографиях, которые можно найти в Сети — когда вращаешься в университетской среде, их накапливается довольно много, в том числе не совсем лестных. Иногда студенты снимают преподавателя во время лекций или семинаров, а потом выкладывают в своих блогах или в социальных сетях. Порой это даже не фото, а видео. Как только вы предстаете перед другими людьми, понятие неприкосновенности частной жизни исчезает. Весь мир увидит, что вы неудачно причесаны.

— Когда произошел этот инцидент?

— Примерно за три месяца до ареста мистера Костли.

Я уставилась на сержанта Амелию Джонс.

— Вы можете, не называя имени, сказать что-нибудь о той женщине?

— Она была сотрудницей иммиграционной службы. Приходила обсудить проверку персонала.

Меня как будто током ударило. Ну да, конечно. Это не меня ты искал в тот день в «Гугле». Это была моя потенциальная преемница. Я в те дни ходила, как в воду опущенная. Ты всячески старался меня поддержать, но сам уже вышел на новую охоту.

Допрос сержанта Джонс продолжился, но мне уже все стало ясно. Тебя хотели изобразить хищником, человеком коварным и опасным.

* * *

Когда наступила очередь мисс Боннард, она поднималась с места очень медленно, с прищуром глядя перед собой. Мне показалось или по залу пронеслась волна предвкушения, будто в зоопарке наступило время кормежки?

— Сержант Джонс, — мягко начала мисс Боннард, — спасибо, что вы смогли прийти сюда, оторвавшись от своих обязанностей.

Амелия Джонс выглядела немного смущенной. Это был вопрос или нет?

— Обещаю, что задержу вас недолго, — улыбнулась ей мисс Боннард. — Надеюсь, вы сумеете кое-что мне объяснить. Насколько я понимаю, та молодая женщина, которая пожаловалась вам, что мистер Костли следит за посетительницами при помощи камер наблюдения, сегодня в суде не присутствует, потому что путешествует за границей. Вьетнам, я не ошиблась?

— По-моему, Таиланд.

— О-о, — разыграла удивление мисс Боннард. — Вот как, Таиланд. Значит, я неправильно поняла. Вы с ней общаетесь?

— Нет, нет… Мы с ней не были подругами, просто… Просто я слышала, что она собирается в Таиланд. Раньше слышала, я имею в виду, до суда.

— Хорошо, я уверена, что мы с вами во всем прекрасно разберемся. Почему эта молодая женщина обратилась к вам, когда ее начало беспокоить поведение мистера Костли? Почему она не пожаловалась напрямую в службу управления персоналом?

— Она недавно у нас работает и немного побаивалась мужчин в офисе. Она пришла ко мне потому, что…

— Но ведь это не настоящая причина, не так ли, сержант Джонс? — Задавая этот провокационный вопрос, мисс Боннард опустила глаза, и, несмотря на то что потом у меня появятся причины ее возненавидеть, сейчас я не могла не восхититься ее манерой вести допрос. Она с такой небрежностью возразила свидетельнице, будто ей ничего не стоило поставить сержанта Джонс на место.

Та колебалась какую-то долю секунды, но это не осталось незамеченным.

— Нет, то есть да. Это было настоящей причиной.

— Причина, по которой она обратилась непосредственно к вам, состоит в том, что она знала, что у вас с мистером Костли была короткая связь и что расстались вы отнюдь не по-дружески. Вот почему она не сомневалась, что вы будете рады услышать о его прегрешениях.

— Это совершенно не соответствует действительности. — Сержант Джонс посмотрела на присяжных.

— Что именно? Что у вас была связь или что она закончилась?

— Что была связь. Никаких отношений не было, это вообще нельзя так назвать. Он делал мне непристойные предложения.

— После работы вы ходили с ним в бар, если не ошибаюсь, три — или четыре — раза?

— Пару раз. Один или два.

— Так один или два?

— Ну два.

— В самом деле? А по моим данным, как минимум три раза. Желаете, чтобы я освежила вашу память конкретными датами? В последний раз, в апреле прошлого года, у вас с ним был интимный контакт в хорошо известном питейном заведении Вестминстера — в пабе «Бык и бочонок».

Бледное лицо сержанта Джонс побелело.

— Во-первых, в первый раз мы были в большой компании. Поэтому я его не считаю. Во-вторых, тот контакт, о котором вы говорите, был инициирован им, и я велела ему прекратить.

— Немедленно?

— Простите?

— Немедленно? Вы сразу же попросили мистера Костли не делать того, что он начал?

— Нет, не сразу.

Мисс Боннард смягчила тон.