Стоп, Охотникова, держись. Решила так решила, и нечего теперь.

– В доме действительно больше никого нет? – спросил он.

Ого, половина первого.

– Да, я так думаю. Я почти уверена в этом.

– Лидия Ильинична, вы всегда так поздно начинаете рабочий день?

– Я-то встала рано, просто не стала сразу тебя будить. Чаю? Нет? Ну как хочешь. Вода в кувшине.

– Тогда давайте поспешим, или нам необязательно бежать прямо сейчас?

Это мне не понравилось. Во время работы я сплю чутко, чтобы не прозевать опасность. Получается, что Рубиновая перемещалась по квартире, при желании могла даже и покинуть ее… а я при этом продолжала бы давить на массу?!

– Нет… я… я думаю, что нет.

Определенно, две недели без заказов плохо на меня повлияли.

Он видел ее сомнение, но не придал ему значения. Он придвинул два больших кресла к открытому огню и усадил Дорис в одно из них, а второе занял сам, потом повернулся лицом к ней. Она вздрогнула.

– Но ты права, обычно я начинаю рано, у продюсеров дел по горло. Сегодня я как бы… на выходном. Полноценно выхожу завтра. Предупредила об этом главного, а он и рад.

– Вы выглядите так ужасно! – объяснила она, дрожа.

– Но на самом деле?..

– Вечерком наведаюсь, к самому эфиру. Сделаю сюрприз. Главному я пока ничего подробно не сказала. Впрочем, он мне тоже. – Рубиновая намазала кусок хлеба маслом.

– Я в этом не сомневаюсь. Но забудьте об этом и скажите мне кое-что. Когда уехал Шоу?

– Еще кого-нибудь оповещали?

– Неа, – с набитым ртом ответила она. Прожевала. – Пусть подергаются пока. Посмотрим, что остальным скажет Чижик-пыжик.

– Через полчаса после того, как привез меня сюда.

– Подозреваете его?

– Когда он возвращается?

– И не только его. Жуй давай, остынет. Через полчаса мастера приедут.

– Я думаю, сегодня вечером.

Я не донесла ложку до рта.

– И он оставил вас одну, в компании этой женщины? – не веря своим ушам, спросил Лори. Такое поведение похитителя ему было трудно понять.

– Что за мастера?

– Его секретарь где-то здесь. Чертов шакал, который делает, что ему говорят.

– Замки поменяют. Я, как хорошая девочка, не стала никуда без тебя выходить. Но вниз, консьержке, позвонила. Убедилась, что Ольга на месте. И предупредила заодно, что ко мне приедут замки менять.

– О! – Лори услышал полезные сведения. – И где он?

– Чтобы она сказала об этом Куприянову?

– Снаружи, в гараже. У него там комната. Я слышала, как он говорит, что не спал прошлой ночью и собирается поспать днем.

Лори встал на ноги.

– Да, в который раз вижу, умная ты девка. Правильно. Если следов взлома нет, значит, у гостя был ключ. Запасной ключ есть у консьержки. Наши консьержки, – Рубиновая ухмыльнулась, – бдят и кому попало не дают. А я после развода замки тоже меняла, и новый ключ этому засранцу не дала, разумеется. Значит, он с Ольгой договорился.

– Я осмотрюсь и найду его, – сказал он. – Мы же не хотим, чтобы он узнал о моем неожиданном визите и позвонил Шоу.

– Вы считаете, что она и информацию ему дает?

Он подошел к двери, ведущей в холл, уверенно вытянул руку и повернул ручку. Выражение его лица изменилось. Он покрутил ручку изо всех сил, потом уперся плечом в косяк и снова попытался открыть дверь. Она не поддалась. Дорис смотрела на него широко распахнутыми от испуга глазами.

– Заперто, – подтвердил Лори.

– Я уверена в этом. Особенно сейчас. – Рубиновая в два укуса доела бутерброд. – Кста-а-ати-и-и… Знаешь что? Зови меня и дальше Ильинишной. Звучит по-старперски, но мне нравится. И к образу стажерки пойдет, как считаешь?

– Как пожелаете. – Я добавила варенья, да пощедрее. – Ильинишна.

Он задумчиво кивнул. Несколько деталей, занимавших его, теперь сложились в одно целое. Среди прочего, стали понятны постоянные попытки экономки тянуть время. Шоу, как оказалось, был предусмотрителен. Его кроткий светловолосый секретарь с глазами ищейки и пристрастием к хлороформу определенно находился в доме.

Как говорится, за ваши деньги – любой каприз.

Глава XIV. Лори не желает слушать

К приезду мастеров Рубиновая сменила халат и ночнушку на представительный брючный костюм, уложила волосы и накрасилась, мастерски скрыв синяк. Одобрительно кивнула на мой «прикид»: молодежного вида комбинезон и трикотажную водолазку. А вот от дредов я избавилась еще вчера. О моем «стажерском» гардеробе мы договорились еще в Тарасове. Иные мои дела требуют дополнять актерские навыки соответствующей образу одеждой. К тому же одежда а-ля «эксцентричная мажорка» помогала мне выглядеть моложе, глупее и безопаснее для окружающих. В первую очередь – для работников студии «Солнце». Хотя, между нами, что касалось возраста, мне моего давненько не давали. Хорошо выгляжу, что и говорить.

Лори помотал головой.

Лидия Ильинична приняла звонок охранника, подтвердив вызов мастеров и название фирмы. Потом – звонок Ольги, опять подтверждение. С консьержкой она разговаривала спокойно, даже приветливо. Ничем не выдала своих эмоций по поводу «предательства».

– Это был довольно глупый шаг с его стороны, – спокойно заметил он. – Открыть запертую дверь силой изнутри почти так же легко, как и снаружи.

Вот так и по медведю никогда не угадаешь, в какой момент он махнет тяжелой лапой, снося противника в сторону… Лучшая атака – внезапная.

– Я знаю. – Дорис снова с трудом дышала. – И он сейчас как раз докладывает обо всем Шоу.

Посматривая на Рубиновую, в шикарном костюме и домашних тапочках, следившую за работой, я невольно прикидывала: а как эту даму раскололи бы на допросе? Где ее слабые места?

– Я так не думаю. – Лори, держа руки в карманах, обходил комнату по периметру. – Что он выиграет при помощи звонка? Шоу все равно вернется через несколько часов, а секретарь думает, что в это время я у него в ловушке. Думаю, он будет ждать своего босса. Но парень еще не знает о моем таланте открывать двери.

Разведенка-трудоголичка, детей нет, над собой не трясется… Угроза папе-автомеханику? Еще кому-то из семьи? Вот Куприянова, наверное, можно было бы «сломать», угрожая Рубиновой. А сама Рубиновая… пожалуй, я бы исходила из того, что для нее важно. Потенциальная дискредитация, очернение всей ее работы и ее самой как специалиста – вот что могло бы заставить Рубиновую пойти на попятный.

Он подошел обратно к двери и рассмотрел замок. Затем с удовольствием вытащил из кармана отвертку, которую разумно прихватил в мастерской Берка.

Но Рубиновая была моей клиенткой, больше того – подопечной. Приведи к тому работа, и я ее с ложечки буду кормить и менять ей пеленки… под ее язвительные комментарии. А вот ее противники вполне могут опуститься до публичной компрометации. Мне хватило моего скромного интернет-ликбеза, чтобы понять: авторитет у Рубиновой солидный, и она им дорожит.

– Я так и думал, что она может пригодиться. У меня уйдет всего четыре минуты, чтобы открыть эту дверь, – объявил он. – Так что собирайте вещи и будьте готовы побыстрее покинуть этот дом.

Работяги, управившись со своим делом и получив деньги, отбыли восвояси. Рубиновая вручила один комплект ключей мне.

– Вы думаете, что мы можем бежать сейчас, при свете дня? – Казалось, она была поражена этим предположением.

– На всякий случай, – пояснила она. – Ты у нас Чудо-женщина, конечно, но на восьмой этаж по стенке вряд ли залезешь.

– Почему нет? Вы же хотите выбраться отсюда?

– И правда, что я вам, Ильинишна, Спайдермен, что ли? – вживаясь в роль, нагловато отозвалась я.

– Да… я… конечно, хочу!

– Я тебя буду звать Женькой, – ехидно парировала моя клиентка. – Или Женюрой, или Евгеном. Пропуска сюда и на территорию студии я уже заказала, их лучше не терять. Как и ключи, конечно.

– Вы не очень-то в этом уверены.

– Как скажете. – Я лишь пожала плечами.

Лори улыбался ей, держа руки в карманах, но в его глазах было выражение, которое она никогда не видела раньше: заинтересованное, холодное, почти подозрительное.

Я уже говорила, что психологически подстроиться могу под кого угодно?

– Да, но… вы не понимаете. У Шоу есть еще двое охранников.

Она подбросила свой комплект на ладони. Ключи задорно брякнули.

– Где?

– Ну что, пойдем с «языком» потолкуем?..

– Возле дома. Один перед домом, другой позади.

«Язык» – она же консьержка Ольга, весьма кстати была на месте. И время удачно совпало: середина дня, большинство жильцов отсутствуют.

Лори мысленно переваривал эту новую неприятную информацию.

– Если мы дождемся темноты, – сказала Дорис, – у нас будет больше шансов.

Ольга на вид казалась старше Дарьи, существенно крупнее и выше. Я тут же припомнила, что и она работала в разведке. Я смотрела на эти мощные руки и представила, как почтенная Ольга Константиновна сжимает ими гранатомет «М1» (он же в народе – «базука»), почти ощутила через плотное облако ее духов запах пороха … под мышками ее отглаженной блузки темнели большие пятна пота.

– Если только тем временем не вернется Шоу. – Он все еще смотрел на нее с новым выражением в глазах. Затем он снова переключился на замок. – В любом случае, – заметил он, – мы не станем сидеть тут взаперти.

– Ольга Константиновна? – вопросительно глянула Рубиновая.

Она больше ничего не сказала, просто сидела и смотрела, как он ковырялся в замке, тихо и расторопно. Прошло чуть больше времени, чем он обещал, но Лори открыл замок и широко распахнул дверь.

Ольга Константиновна молча пропустила нас в застекленную нишу.

– Прошу вас, вы можете выходить, – сказал он, затем спохватился и исчез в сумраке коридора.

– Я уж думала, самой пойти покаяться, извелася вся, – пророкотала она грудным голосом.

Вероятно, так в старинных легендах выглядела прекрасная Брунгильда. И эта служебная стеклянная комнатка была консьержке явно мала.

Дорис услышала, как он бежит. Потом донеслись звуки борьбы и несколько слов, произнесенных высоким, возбужденным голосом. Затем Лори вернулся в комнату, толкая секретаря перед собой. Тот больше не выглядел кротким. Его светлые волосы стояли дыбом, галстук болтался где-то под ухом, бесцветные глаза блистали гневом, и он странно дергался, потому что Лори толкал его в спину.

– Мне не нравится этот молодой человек, – весело сообщил Лори. – Никогда он мне не нравился. Поэтому я отправлю его туда, где он несколько часов не будет попадаться нам на глаза. На этом этаже есть просторная кладовка? Если да, будьте добры, отведите меня туда.

– То есть? – напряглась Лидия Ильинична.

– Постой! – яростно закричал блондин. – Мне надоело!

– Та разве ж я не знаю, чего он к вам шастает, букеты вот под пальтом носит, Леонид-то Георгиевич.

– Заткнись. – Лори слегка его встряхнул. – И будь повеселей. Пришла пора поменяться с тобой ролями. Давай, веди меня, будь любезен.

– Ольга, давай по-человечески и с самого начала. – Рубиновая кивнула мне на два пластиковых стула. – Евген, будь другом, помониторь обстановку.

Могла бы и не напоминать. Я свое дело знаю.

Лори уговаривал его и продолжал подталкивать, поэтому секретарь покорно повел его в кладовку в дальнем конце холла на втором этаже. Та была довольно просторной, в ней было полно одежды, висевшей на вешалках, и там удушающе пахло камфорой. В ней даже была электрическая лампочка, и Лори зажег свет и указал новому обитателю кладовой на эту маленькую привилегию. Но тот снова попытался подраться, стоя на пороге.

– Ты можешь читать, если хочешь, – дружелюбно предложил Лори, легко одержав над ним верх. – Я принесу тебе журналы. Ты даже можешь курить. Мы с мистером Шоу всегда относимся к нашим пленникам чрезвычайно вежливо. Не куришь? Отлично! В таком случае тебе здесь нечего бояться, и это хорошо. Сейчас я принесу журналы.

Некрупная Лидия Ильинична села перед мощной Ольгой Константиновной, поставив стул спинкой вперед, как подросток.

Когда он вернулся, светловолосый секретарь принял их со злым видом.

– Вы ведь, Лидия Ильинична, видеозаписи смотрели? – Ольга перестала говорить просторечно. – Смотре-е-ели. Я уж и не собиралась от вас прятаться. Леонид Георгиевич ключ только на час и попросили, сказали, один разок зайдут, соскучились очень. Такая малость. Я подумала, чего он там сделает, за час-то. Сама даже пошла, проверила после него – все чисто.

– Боюсь, – с сожалением сказал Лори, – он всегда такой неблагодарный.

Ольга примолкла, пожевала нижнюю губу. Внезапно ее глаза увлажнились, заблестели, а потом она и вовсе расплакалась.

– Ну, ну… – Рубиновая встала, грубовато похлопала Ольгу по большому, круглому, как каравай, плечу.

Лори запер дверь, положил ключ в карман и увидел Дорис, которая последовала за ним и секретарем. Небольшая потасовка вернула ему самообладание.

– Лид Ильинична… я ж не для себя! Дашка говорит, вы осерчали дюже… Напортил он вам там, да?..

– Что дальше? – спокойно спросил он.

«Лид Ильинична» взяла с тумбочки возле экранов литровую бутылку «Аква минерале» и молча подала Ольге.

Ее ответ был неожиданным.

Через минуту Ольга пришла в себя, обтерла лицо влажной салфеткой, отхлебнула воды.

– Я хочу, чтобы вы умылись.

Выяснилось следующее: у исполнительной и обязательной Ольги Константиновны (к слову: «Моссад») давно болела мать. Что-то онкологическое, с длинным заковыристым названием, которое Ольга выговорила без запинки, привычно. И Леонид Георгиевич именно через мать нашел подход к Ольге. Тряхнул связями, протолкнул старушку на внеочередную операцию, обеспечил качественную реабилитацию. Взамен попросил немного: один раз впустить в квартиру бывшей жены, а до этого сообщать обо всех передвижениях Лидии Ильиничны.

Он поднял брови.

– Так-то – просто – когда приходите-уходите, каким тоном поздоровались, что надето на вас было… Шелуха-чепуха… Во, еще – одна ль пришли али с кавалером каким видным.

– И испортил мой прекрасный маскарад? Хорошо, раз вы настаиваете. Но, если опять понадобится, я смогу быстро вернуть себе чумазый вид при помощи пепла. Где тут ванная?

Я аж обернулась обратно от коридора. Слово «кавалер» я последний раз слышала во Владивостоке в шестилетнем возрасте от своей бабушки по отцу. Воображение дорисовало Ольге Константиновне кокошник и сарафан.

Она показала на дверь и вернулась к себе. Он умывался медленно, не переставая размышлять. В этом новом повороте событий были кое-какие детали, которые не подходили ни к одной из его прежних гипотез. Дорис в это время тоже думала. Когда он вернулся в гостиную, у нее был вид человека, который долго размышлял и пришел к определенному выводу.

– И… давно он так просил?

– Как вас называют друзья? – резко спросила она.

Я успевала следить и за Ольгой, и за коридором.

Ольга потупилась. Рубиновая выглядела спокойной. Похоже, все раздражение, копившееся для консьержки, она придержала для бывшего. Что с Ольги спрашивать – отчаявшаяся женщина, а тут такой шанс.

– По-разному, – признался Лори. – Я бы не рискнул повторять некоторые из этих слов.

– Да вот уж с полгодика назад, как маме-то операцию сделали… она уж и на ножки у меня встала, ходит – не нарадуется…

Под задумчивым взглядом ее карих глаз он старался вести себя как подобает.

– Моя сестра зовет меня Лори, – спокойно добавил он.

– То-то он, *****, и не выясняет у меня про личную жизнь, – лирично прокомментировала госпожа продюсер. – И ты все эти полгода ему и рассказывала про меня?

– Могу я вас так называть?

– Рассказывала, Лид Ильинична. Все опасалась, как бы он про похабство какое спрашивать не затеял, но он же у вас культурный, не дурной какой-нибудь.

– Конечно, если только пообещаете не быть мне сестрой.

– И он только один раз попросил ключ? – Рубиновая так и впилась взглядом в лицо бывшей разведчицы.

– Тогда… Лори…

– Лид Ильинична, как на духу – один-разъединственный!

– Мне нравится, – перебил он.

– И мне. Лори… я… я расскажу вам кое-что.

Госпожа продюсер обернулась ко мне:

– Женя, что скажешь? Врет?

Он ждал и наблюдал за ней. Его глаза опять смотрели на нее ласково, и под этим взглядом она остановилась и покраснела, смутившись. Как будто желая выиграть время, она поменяла положение в кресле, в котором сидела, и наклонилась вперед, поставила локоть на подлокотник, взялась за подбородок другой рукой. Все это время она смотрела на огонь. Он ждал с нетерпением. Лори понял, что грядет нечто важное и что она боится об этом рассказывать. Говорить ей явно было нелегко, и малейшая ошибка с его стороны могла прервать ее откровения. Когда она назвала его по имени, ему захотелось кинуться к ней, но вместо этого он смирно опустился в кресло, лицом к ней, обхватил колени руками и, стараясь, чтобы его вопросы выглядели как любопытство, а не как допрос, произнес:

Я смерила взглядом консьержку.

– Да?

Та нервно оглянулась на меня, потом на Лидию Ильиничну.

– Пожалуйста, курите. – Она снова тянула время. – И… и не смотрите на меня, – довольно резко добавила Дорис. – Я… я думаю, что мне будет проще, если вы не будете сверлить меня глазами.

– Лид Ильинична, я вам и записи дам, коли захотите – проверите, все чисто! Все цело!

Он повернул кресло так, чтобы видеть камин, достал портсигар и зажег сигарету.

– Ладно, не трясись, Ольга…

– Я расскажу вам все, – сказала она тихо.

Ольга шумно выдохнула. Это очень походило на вздох какого-нибудь гигантского животного. Интересно, это ж как она в разведке служила, готовая при малейшем давлении рассказать все. Впрочем, не мне судить. Разведка – молотилка не хуже спецназа. Мне еще повезло выбраться крепким, практически не треснувшим орешком.

– Я рад.

– Вы не подумайте, я уж и проверила-то после него, не напакостил ли чего… – повторила она уже гораздо спокойнее и тверже.

– Я сделаю это, – медленно продолжила она, – по двум причинам. Во-первых, вы перестали доверять мне.

– А ты, Ольга, как проверяла – не заметила что-нибудь необычное? – вдруг вскинулась Рубиновая.

Ольга Константиновна сосредоточенно насупилась. Все ее лицо вдруг приняло выражение «прибить супостата». Вот теперь про «Моссад» верилось.

Эта фраза заставила его бросить на нее быстрый взгляд.

– Я вот помню, вы окошечки-то по всякому своему отъезду намертво закупориваете… а тут захожу – струя, сквозняк то есть. И розами пахнет, но это понятно, он при букетике был. Я на всякий случай по всем комнатам прошлась втихушечку – чисто. Но на кухне окно было открыто, на микропроветривание. Я уж подумала, Леонид Георгиевич сами оставили, трогать не стала. Или вы вдруг привычку сменили.

– Вы ошибаетесь!

Она помотала головой.

– А розы где лежали? – вдруг уточнила Рубиновая.

– Вовсе нет. По вам это было видно почти с того самого момента, как вы пришли сюда, и вы даже подумали, что мое предложение дождаться темноты – нечто вроде ловушки.

– Так на койке у вас, поверх покрывала. Вся спальня провоняла, свежие, видать.

Он не ответил, и она торопливо сказала:

Я мгновенно вспомнила бранящуюся (тьфу ты! Заразилась от Ольги Константиновны!) Рубиновую, свороченное одеяло и ошметки бутонов на полу.

– Разве не так? Признавайтесь.

Лори мгновение размышлял.

Судя по лицу Рубиновой, она подумала о том же.

– Мне пришла в голову такая мысль, – наконец признался он. – Но ненадолго. Во-первых, это противоречит тому, что Шоу хочет избавиться от меня, потому что я ему мешаю. Да, это сложно понять. Но сложнее всего разобраться в том, – продолжил он, – почему вы приехали сюда добровольно и все же дали мне знак, чтобы вас было легче найти. А теперь изо всех сил пытаетесь отложить наш побег, когда я пытаюсь вас спасти от этого человека.

– Вот что, Ольга Константиновна. – Рубиновая, так и не севшая обратно, снова похлопала консьержку по плечу, как ладонью по тесту ударила. – Ты мне очень помогла. Молодец, что рассказала, всегда знала, что ты порядочная баба. Только больше Леониду Георгиевичу ни слова, хорошо? Я с ним сама разберусь.

Она снова опустила глаза под его пристальным взглядом.

– Чтоб мне провалиться, ни слова ему, Лид Ильинична, ни слова!..

– Я знаю, – почти неслышно пробормотала она. – Это все… ужасно. Куда хуже, чем вы подозреваете. И вот поэтому я расскажу вам правду, как бы дорого она мне ни обошлась.

Я ожидала взрыва эмоций в лифте, но Рубиновая только мрачно буркнула:

– Подождите секундочку, – перебил он. – Давайте будем откровенны. Вы утверждаете, что то, что вы расскажете сейчас, будет иметь для вас последствия. Так?

– Да.

– Следил. Следил-таки, сукин сын!

– И вы от этого пострадаете?

Уже в прихожей я уточнила:

– Да.

– Ильинишна, а вы не боитесь, что Ольга могла что-то украсть у вас? Кабинет у вас не запирается, а вы ведь там наверняка…

– Поможет ли мне это понять ситуацию? Избавит ли это вас от проблем?

– Оля? Нет. Ты эту женщину русских селений видела? Она честная, как не знаю кто. Держу пари, она мне про Леньку не говорила только потому, что я не спрашивала. – Рубиновая тяжело вздохнула. – Да я и не оставляю в кабинете ничего важного. Не на виду, во всяком случае. Я вспомнила – про окно. Я действительно закрываю все окна. А вчера на кухне приоткрыто было, помнишь?

Она медлила с ответом.

Я кивнула.

– Единственное, что я получу от этого… Вы все поймете, а я буду знать, что вы ни в чем меня не подозреваете.

– Отпечатки были?

– Но если я это узнаю, у вас будут неприятности? – настаивал он.

– Да. – На этот раз она ответила быстро. – Это положит конец всему, что я пытаюсь сделать, и уничтожит то, что я уже сделала.

Я помотала головой. Вчера я больше была сосредоточена на поиске «следилок», но и все дверные и оконные ручки осмотрела.

Лори бросил еще не догоревшую сигарету в огонь, как будто хотел поставить точку.

– Давай-ка при свете дня, еще разок.

– Тогда решено, – объявил он. – Я не буду вас слушать.

При свете дня мы обнаружили только небольшие царапины на раме изнутри, как если бы москитную сетку вынули, а потом очень аккуратно вернули на место. На металлических частях самого окна следов не было.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Черт, не могу вспомнить, рама со стеклом вчера была в наклонном положении – или вертикально? Если вертикально, тогда проще было проникнуть.

– Но вы должны выслушать. – Она запнулась. – Я готова рассказать вам. Я готовилась к этому разговору с тех пор, как вы пришли сюда.

– Лидия Ильинична, – задумчиво спросила я, – вы тоже считаете, что здесь действует кто-то еще?

– Я знаю. Я наблюдал за вами и не собираюсь больше слушать ни слова. – Он зажег вторую сигарету, сделал затяжку и выпустил дым колечками. – Ваши откровения совершенно мне не интересны. Вы только посмотрите на эту обстановку, она так романтична и так мила. Эта уютная комната, этот ревущий огонь… – Он замолчал и посмотрел в ближайшее окно. – Эта адская метель за окном, которая усиливается с каждой минутой. И это радостное чувство, что хоть мы и пленники, но сами взяли в плен двоих. Что еще нужно, чтобы приятно провести денек за городом?

– Да. Или кто-то еще, но заодно с Ленькой, – кивнула она. – Вероятнее всего, пришли после него.

Он остановился, потому что она снова плакала. Час назад вид плачущей Дорис отнял у него часть сил, а сейчас окончательно доконал. Она будто сбила его с ног. Он встал, подошел поближе и встал на колени перед ее креслом.

– Вы думаете?..

– Дорис. – В голосе Лори будто что-то тоже надломилось. – Пожалуйста, прошу вас, не плачьте! Я не могу объяснить вам, что чувствую, глядя на вас. Я… я могу вынести все что угодно, но не это. – Он попытался отлепить ее руки от заплаканного лица. – Посмотрите на меня. Я хочу вам сказать столько всего, но не буду этого делать сейчас и в этом месте. Я хочу, чтобы вы знали. Я доверяю вам. Я полностью вам доверяю. И что бы ни случилось, что бы ни значила вся эта невероятная путаница, я всегда буду доверять вам.

– Букет. Пихнули под одеяло, приколисты… Я Ольге верю, букет сначала на покрывале лежал, чтоб я сразу увидела. Главное, аккуратно сработали, гады, Ленькину уборку не испортили.

Она вытерла слезы и заглянула в его глаза. У него был самый серьезный взгляд из тех, что она видела.

Рубиновая громко засопела, ноздри ее раздувались, будто она вынюхивала затаившихся в квартире «гадов». Потом она глянула на часы.

– Я перестану плакать, – пообещала она, слегка запнувшись. – Но, пожалуйста, не думайте обо мне как об истеричной дуре. Я плачу не потому, что напугана, а потому… потому… Лори, вы так прекрасны!

– Время еще есть. Я проверю, не пропало ли что.

На одно мгновение его руки судорожно сжали ее ладони. В следующую секунду он встал на ноги, отошел к камину и положил руку на полку над ним. Он стоял, слегка отвернувшись от нее, и смотрел на огонь. Он не осмеливался взглянуть на Дорис. Он горячо призывал на помощь все свое самообладание, и оно его не подвело в этот момент. Лори сказал Дорис правду: сейчас было не самое подходящее время, чтобы признаться ей в том, что на самом деле творится в его сердце. Только хам воспользовался бы этим в такую минуту. Лори сказал достаточно, возможно, даже слишком много. Он сделал глубокий вдох, и к нему вернулся его шутливый тон.

Проверяла она очень энергично. Вещей у нее было не так уж и много, Рубиновая не относилась к шопоголикам или, как говорит моя тетушка, «барахольщицам».

– Я же говорил, что вы найдете во мне разные неожиданные добродетели, – весело заявил он. Дорис улыбался уже знакомый ей Лори. – Вы не знаете еще примерно о дюжине моих достоинств. Чтобы вас не обескуражить, я расскажу о них как-нибудь потом.

Осмотр дал результат: не хватало одной из ночных рубашек Лидии Ильиничны – такого же допотопного балахона с кружевом, как и все остальные. Только розового.

Она слегка улыбнулась его болтовне, но было ясно, что она что-то обдумывает.

– Или это Ленька играет в корсара при благородной даме, или те, после него, себе алиби сделали. Типа, бывший муж – фетишист и для этого ключи и выклянчил, – выдвинула первичную версию моя клиентка. – А ты что думаешь?

– Самое чудесное в вас, – сказала она, – это то, что вы ни разу не строили из себя героя. Вы не тот человек, который будет из кожи вон лезть, чтобы покрасоваться.

– Мне больше интересно, Ильинишна, как они на восьмой этаж забрались. Вы живете в доме на четырнадцать этажей…

– Черт возьми! – выдохнул пораженный Лори. – Надеюсь, что нет.

– …Подо мной – семь, надо мной – шесть… – подхватила она. – И балконов нет на этой стороне. Знаешь, тот, кто потратился на все эти штучки-дрючки, мог и нужных спецов нанять. Хорошо бы и с Ленькой потолковать, больно много неясного.

Теперь он смотрел на нее, и его сердце таяло от этой красоты. Она все еще сидела, наклонившись слегка вперед, в низком кресле, обеими руками держась за одно колено, а ее глаза смотрели в огонь. «Художник, – подумал Лори, – сошел бы с ума от того, как она выглядит». Он сам сходил с ума от этого, у него даже слегка кружилась голова.

На ней снова было то платье, в котором он увидел ее в первый раз, и воспоминание о том грустном мгновении заставило его сердце биться еще сильнее. Вбирая взглядом детали ее облика, от густых волос на маленькой голове до блестящих пряжек на ее домашних туфлях с невысокими каблуками, Лори наконец понял: кем бы ни была эта девушка, чем бы она ни занималась, его влюбленное сердце желало, чтобы она стала спутницей его жизни. Он любил ее. Он доверился бы ей, и даже слепо, если нужно, что бы ни происходило.

На последних словах Лидия Ильинична поморщилась и досадливо поцыкала языком.

Молчание затянулось, но, когда она снова заговорила, Лори показалось, что между его болтовней и ее словами не прошло и мига.

– Пошли на кухню, есть охота. Смастерю нам обед, и поскачем курей пугать.

– Любой другой мужчина вел бы себя иначе, – продолжила она. – Он бы стал требовать, чтобы были раскрыты все тайны, настаивал бы на том, чтобы я все ему объяснила. Но я сама выбрала такую манеру, – призналась она. – Я не всегда умею принимать происходящее спокойно и… философски. Но вы ни разу не выглядели растерянным, в какой бы ситуации мы ни оказались. Такое впечатление, что вы не придавали этим ситуациям особого значения. Но, как говорит Шоу, если дело примет серьезный оборот, на вас всегда можно положиться.

– Простите?.. – Жаргон моей клиентки порой ставил меня в тупик. Хоть записывай, с переводом на понятный русский язык.

– На работу поедем.

Он не стал ничего отвечать. Его неприятно задели слова «как говорит Шоу». Значит, они с Шоу обсуждали его! Лори вспомнил фотографию Дорис в серебряной рамке на полке над камином – фотографию, которую довольно странно было увидеть в комнате Шоу. Легкий холодок пробежал по его спине, когда Дорис напомнила об их с Шоу необъяснимой связи. Лори снова призвал свою силу воли на помощь и только потом понял, что Дорис продолжает говорить.

– Вы тот человек, – произнесла она, – который во времена Французской революции шел бы на гильотину с улыбкой и шуткой, если это потребовалось, и видел бы в этом лишь новое приключение.

Воображение мое и тут не сплоховало, представив перед внутренним взором мою клиентку верхом на буланом коне, с шашкой наперевес, в буденовке. Вероятно, мне при этом Чапаеве полагалась роль не то Петьки, не то Анки – кто там у них пулеметом заведовал?.. И пресловутые «кури», квохча, разбегаются.

В этот момент он покачал головой.

На кухне Рубиновая сразу задернула шторы, предварительно показав в окно средний палец – не иначе как жильцам дома напротив, который находился метрах этак в трехстах от нашего. Затем она написала и прикрепила на холодильник записку: «Зеркальная пленка».

– Я не знаю, – сказал он со всей серьезностью, таким она видела его лишь пару раз за все время их знакомства. – Смерть – довольно важная тема. В последнее время я много о ней думал.

Я сразу сообразила, к чему она. Поясню: в хозяйственных магазинах продается такая полезная штука, пленка-самоклейка с отражающей поверхностью. Из квартиры через эту пленку все видно прекрасно. Но любопытные наблюдатели снаружи увидят в окнах только свои отражения. Умно, и лишним не будет. Хотя, по мне, слегка параноидально, учитывая «близкое» расположение чуть не единственного подходящего наблюдательного пункта – соседнего дома.

– Неужели! – Удивившись, она выпрямилась на кресле. – Почему?

К первой записке на холодильнике прибавилась вторая: «Датчики движения, ремонт, уточнить сроки».

– Ну, – он колебался, – я не говорил об этом, но… по правде говоря, я воспринимаю войну в Европе куда серьезнее, чем раньше. Я думаю, Америка ввяжется в эту свару через месяц-два. Я на самом деле не понимаю, как мы можем больше в нее не вмешиваться. И я решил отправиться на фронт добровольцем, как только мы вступим в войну.

Затем Лидия Ильинична занялась обедом.

– О, Лори!

– При чем здесь датчики движения? – поинтересовалась я.

Она не сказала ни слова больше, но этого было достаточно. Он снова отвернулся от нее и посмотрел на огонь.

– Я хотел бы поговорить с вами об этом как-нибудь, – продолжил он. – Не сейчас, конечно. Я хочу записаться в авиацию. Это мне по душе.

– Камеры на нашем доме установлены не выше второго этажа. Для квартир на остальных этажах установлены датчики движения, и на этой неделе их ремонтировали. У нас и объявление висело, но сроки не помню. – Рубиновая мыла, затем нарезала свежие овощи крупными ломтями и складывала в тарелку. – Взломщики могли этим воспользоваться.

– Да, конечно, – почти неслышно поддержала она.

На кухонном столе рядышком лежали мой «глок» в кобуре и рубиновская «Беретта Нано». Выглядело почти по-домашнему уютно, и для меня – чертовски привычно.

– В последнее время я много об этом думаю, – повторил он. Он рассказал Дорис о своем желании пойти на фронт, и от этого ему внезапно стало легче. Он признавался в этом только Бэнгсу, и то особо не распространялся. Именно по этой причине он не мог заставить себя заняться новой пьесой, на чем так настаивали Бэнгс и Эпштейн.

Пока она варила макароны, я изучала выданные мне папочки с делами на сотрудников «Солнца». Особое внимание уделялось тем, с кем Рубиновая взаимодействовала чаще всего и кого она обязана была подробно ставить в известность.

– Все, о чем я могу сейчас думать, кроме вас… – Лори помедлил, а потом продолжил, смущаясь, – это о тех ребятах, которые находятся там, и о том, какое важное дело они делают. Я хочу помочь им и собираюсь это сделать. Но я не грежу иллюзиями о военных оркестрах, красивой форме и громких победах. Сейчас это самая важная работа в мире, и ее нужно выполнить. Я вижу в ней кровь, грязь, ужасный запах, страдание, ужас и безграничную стоическую выдержку. И… я знаю, что делаю. Но мне трудно представить, вернусь ли я домой.

А именно: Ярослав Демьянович Чижиков, генеральный продюсер; Снежанна Денисовна Штык, секретарша и личная ассистентка; и, наконец, те самые «двое из ларца»: Глеб Серафимович Сергеев и Юрий Серафимович Сергеев, телеведущие. Братья-близнецы? Оригинальная фишка для телестудии.

Кроме его откровения этим утром, когда они встретились, это было самое длинное признание Лоренса Девона кому-либо, за исключением его сестры. В конце его речи у Дорис ком стоял в горле. Он долго смотрел на нее молча, уже сожалея о том, что сказал. Потом она резко поднялась на ноги и встала у окна, глядя на метель. Он последовал за ней и остановился рядом.

– Сошек помельче сегодня сама увидишь. – Рубиновая повернулась ко мне, одновременно соля воду для макарон. – Вот эти четверо – с ними я вынуждена считаться. Генеральный выпускает передачи, для которых я ищу материал. То есть он мне зарплату платит.

– Лори, – внезапно сказала она.

На этом месте она фыркнула и зажевала ломоть колбасы из пачки с нарезкой. Я вспомнила, что нынешний генпродюсер при Рубиновой вроде бы уже четвертый.

– Да?

– Я не могу больше терпеть.

– Дальше Снежок, считай, рука моя правая. Все мои поручения, записи, звонки на ней. Столик в ресторане забронировать или билеты купить – это она мастер. Но я ж не могу за ней постоянно смотреть. То есть, если я прошу билет в Большой театр на первый ряд, Снежка звонит и потом говорит, что первый ряд занят, а на втором свободно крайнее место слева… я ж не буду проверять, перезванивать. Так? Мне надо будет либо на втором брать, либо думать.

– Не можете больше терпеть? Чего?

– То есть отчасти она вас контролирует, – припечатала я.

Он повторил ее слова почти рассеянно. Его взгляд был прикован к широкоплечей фигуре, которая бродила среди деревьев. Охраннику приходилось постоянно двигаться, и Лори с удовольствием наблюдал, как он время от времени топал ногами и махал руками – судя по всему, очень замерз.

– Вот именно. Кусок моей работы зависит от нее.

– Я не могу больше терпеть все это.

– А близнецы?

– Тогда мы должны с этим разобраться, – ободряюще произнес он, все еще не отрывая взгляда от фигуры за окном. – Это один из наших сторожей, вон там?

– У этих засранцев на все свое мнение, – глубокомысленно изрекла Рубиновая. – Они ведь те, кто подает информацию, мою информацию! – зрителям. То, что я хочу рассказать – это ведь еще не всякий решится рассказать. И я обязана держать их в курсе. Они те, кто берет интервью у моих информаторов. Мои рупоры.

Она кивнула.

– Но ведь всегда можно обратиться в газеты с вашей информацией. Не все ли равно, откуда…

– Шоу велел ему следить за главным входом и окнами. Позади дома дежурит другой человек.

Упс, кажется, я наступила на больную мозоль госпоже продюсеру.

– Тот не особенно внимателен, – напомнил он ей. – Помните, как просто я пробрался в дом? – Лори наблюдал за охранником. – Дорис, – медленно сказал он, – я поставлю тысячу долларов против одного пончика, что, если я выйду из дома и пойду к этому человеку, он бросится бежать, точно заяц. Не знаю почему, но я в этом почти уверен.

Она покачала головой.

– Нет, не все равно! – отрезала она, бросая грязную ложку в раковину и остервенело вытирая руки полотенцем. – Газета – это запасной выход. Кто их нынче вообще читает? До народа скорей доходит через телик и интернет. Я хочу рассказать об этом в своей программе! Это дело принципа!

– Нет, не бросится!

Еще немного, и она, пожалуй, возьмет тапочку и начнет стучать ею по кухонному столу, в духе незабвенных советских вождей обещая показать всем и каждому «кузькину мать».

– Что заставляет вас так думать?

Так, Охотникова, завязывай спорить с нанимательницей. Тем более с такой, которая тебя еще и кормит в прямом смысле слова. Какое тебе дело до нюансов ее работы? Главное – спасать ее задницу от неприятностей. А идеология дело десятое.

– Я слышала, как Шоу инструктировал его как раз на такой случай.

Не поймите меня неправильно: не сражайся Рубиновая, что называется, за правое дело, я бы не взялась за ее охрану. Я достаточно востребована, чтобы не браться за все что ни попадя, лишь бы за хорошие деньги. Я могу выбирать. И если уж выбрала, то на мелочи – убеждения, закидоны характера, внешний вид – мне уже, грубо говоря, по барабану.

Лори выслушал эту фразу молча.

Я примирительно подняла руки. Сдаюсь, мол.

– Я могу узнать, что это были за инструкции? – наконец спросил он.

– Нет, я не могу сказать вам.

– То-то же, – кивнула Рубиновая и разложила макароны по мискам. Поставила чайник. – Имей в виду, на телестудиях народ работает специфический. Если не из продюсерской верхушки или не телеведущий – на тебя смотрят как на кусок навоза. В лучшем случае.

– Я надеюсь, что в кармане его пальто не завалялась маленькая симпатичная бутылочка с хлороформом или серной кислотой, – задумчиво проговорил Лори. – Кстати, – он повернулся к ней, оживившись, – что-то подсказывает мне, что время обеда давно прошло. Существует ли причина, по которой мы не должны есть?