Если бы только люди, с удивлением наблюдавшие за ним, могли знать, до чего он устал! Те, кто работал с ним в мастерской, догадывались об этом по тому, как он теперь работал: без веры в себя, без вдохновения, – и они перестали непринужденно болтать, надеясь, что он отойдет.

— У меня не было выбора, мистер Аллейн. Я слетал в Женеву и привез сумму в мелких купюрах.

— Еще бы. — Брент улыбнулся крохе и вручил ей фонарик, а малышка тут же потянула его в рот. — Чем же я могу ей не понравиться?

— В нашей экскурсии вы вели себя чрезвычайно мужественно, ваша супруга и вы, — сказал Аллейн. — Столько энтузиазма по поводу древностей! Такая joie de vivre[56]!

– Сходить за бутылкой, патрон?

Грейс рассеянно кивнула.

Барон Ван дер Вегель не отрываясь несколько мгновений глядел на Аллейна, а затем сказал:

— Насколько мне известно, у вас самого выдающаяся, замечательная жена. Нам чрезвычайно нравится то, что она делает. Она превосходный живописец.

– Если вам хочется...

А действительно, чем?

Аллейн промолчал.

Но сам он не пил божоле, которое приносил Пьерро.

— Поэтому, мистер Аллейн, вы должны понимать, что увлечению искусством нельзя помешать — кажется, моего английского не хватает, чтобы выразить мысль, — искусство нельзя включить и выключить, как струю воды в кране. Для нас красота, особенно античная красота, — абсолют. Никакое несчастье, никакое волнение не способно замутить наше отношение к ней. Когда мы видим ее, мы приветствуем ее и испытываем потрясение. Позавчера в Сан-Томмазо у меня при себе были деньги, которые я должен был заплатить как цену молчания. Я был готов отдать их. Решение было принято. Должен признаться, я даже почувствовал себя свободней, испытал облегчение. Красота этрусских скульптур в этом подземелье немало укрепила во мне это чувство.

Он отлично ладил с детьми. Она залюбовалась тем, как Пенни улыбается Бренту, все еще держа фонарик во рту. Затем малышка ухватилась за его пропуск, висевший на шее, и переключила на него все свое внимание, радостно пуская слюни.

Ни они и никто, даже Натали и его собственные дети, казалось, не понимали, что он никогда уже не станет таким, как прежде. Он и сам себя спрашивал, как это его угораздило прожить столько лет в такой полной, почти детской беззаботности.

— К тому же было благоразумно делать вид, что ничего не случилось, так ведь?

Время тянулось мучительно, все виделось в сером цвете, все было сосредоточено от рассвета до заката на одном-единственном человеке, которого больше не было на свете.

Внезапно понятие «сексуальность» приобрело для Грейс совершенно новое значение.

— И это верно, — твердо сказал барон. — Согласен. И это. Но это было не трудно. Этруски меня поддерживали. Должен сказать вам, что, по моему глубокому убеждению, наша семья — она очень древняя — возникла в античности на земле между Тибром и Арно.

И странное дело: несмотря на все, он чувствовал большую близость со своей женой, чем при ее жизни.

— Ваша жена мне говорила. Так вы передали деньги?

Он был хорошим мужем, спору нет, по крайней мере сам он был в этом убежден. У него никогда не было любовных похождений, связей с другими женщинами. Он всем сердцем любил свою Аннет.

Глядя на Брента с ребенком на руках, она ощутила нечто вроде удара в область солнечного сплетения, и у нее перехватило дыхание. Это было потрясающее зрелище — он казался таким большим и сильным рядом с крохотным созданием, которое держал в руках. Его мужественность многократно усилилась.

— Нет. Не было случая. Как вы знаете, он исчез.

Он никогда не противоречил ей, напротив, всегда уступал, когда между ними возникал какой-нибудь спор. Теперь они словно слились в единое целое навсегда, и каждая прожитая вместе минута была значимой.

— Тоже облегчение, очень понятное.

Прошлое внезапно накатывало на него волнами, и товарищи по работе поглядывали на него украдкой, словно на пробудившегося лунатика.

Грейс вспомнила о том, как отчаянно он хотел иметь собственную семью. Детей, которых можно любить и баловать. Дать им жизнь, о которой мечтал сам, но которой никогда не имел.

Вот, например, их первое путешествие, ставшее в то же время свадебным. Ни он, ни она никогда не ездили дальше Ньевра и Кана, где жили их родители.

— Разумеется.

И тогда они решили провести три дня в Ницце. Хотя это и не было так уж оригинально, но им хотелось увидеть Средиземное море.

Глядя на него сейчас, она не сомневалась, что Брент станет прекрасным отцом. Собственно говоря, она никогда в этом не сомневалась. Ей вспомнилось, как он катал на плечах ее визжащую от восторга четырехлетнюю сестренку Барри, нарезая с ней круги вокруг дома, когда родители в очередной раз попросили их посидеть с детьми. Он всегда умел находить с малышами общий язык.

В поезде он проснулся чуть свет, взбудораженный сказочным пейзажем, в котором особенно завораживал цветущий миндаль.

— Знаете ли, вы были не единственной его жертвой в группе.

Раньше он видел миндаль только на календарях, поэтому тут же разбудил Аннет, которая не выразила такого восторга, как он, но тоже приникла лицом к оконному стеклу.

— Я так и думал.

Забавная картинка забрезжила где-то на периферии ее сознания: она представила, какой могла бы быть ее жизнь с ним. Он так уверенно вел себя с Пенни, с такой легкостью общался с ней… Грейс представила на месте этого ребенка их дочь, которая вот так же улыбалась бы ему и считала бы его центром своей вселенной.

Показались первые кактусы, потом – первые пальмы. Он брал ее руку, а она рассеянно опускала ее, и только теперь он начинал кое-что понимать. Ибо помимо его воли эти подробности сохранились у него в памяти.

Аллейн взял его бокал.

Они отправились позавтракать в вагон-ресторан, и оба сидели в вагоне-ресторане впервые в жизни.

Картина, возникшая перед ее глазами, была столь пронзительно прекрасна, что Грейс стало трудно дышать. Ее переполняло чувство, которому она не могла найти — и не хотела искать — определение.

– Ты счастлива?

— Я налью вам еще.

– Да.

Но в нем было что-то мрачное, сродни унынию.

И вдруг – синее море, такое же синее, как на открытках, а в море – белые лодки рыбаков.

— От этого я не сделаюсь разговорчивее, — сказал барон. — Но благодарю вас.

Теперь, когда она умерла, он открыл для себя, что прожил с нею двадцать лет и толком так и не узнал ее. И теперь он пытался задним числом понять ее.

Брент сказал ей, что так и не встретил подходящего человека. Что ему это просто не суждено. Но, глядя на его большую руку, которой он осторожно поддерживал малышку под спину, она задумалась. Жалеет ли он об этом, когда поздно ночью лежит один в своей постели?

Окна гостиницы в Ницце выходили на море. Он, не отрываясь, смотрел на него, а жена в это время раскладывала по местам их вещи.

Взяв бокал, он продолжил:

– Иди сюда, посмотри...

Жалеет ли так же, как и она?

– Сейчас...

– Вон большой пассажирский корабль на горизонте...

— Можете не верить мне, но я бы утешился, если бы мог рассказать вам, что именно он раскопал. Но я не могу. Но клянусь честью, я очень хотел бы. Хотел бы всем сердцем, мистер Аллейн.

Эти мысли не прибавляли ей самообладания, поэтому Грейс обрадовалась, когда Линда сказала:

Она из вежливости подошла к нему.

— Будем считать, что так оно и есть.

Вечером его постигло небольшое разочарование. А если по правде, то большое, так как оно должно было подспудно сопутствовать ему на протяжении всей их супружеской жизни.

— Можете осмотреть меня, доктор Перри, это ваш шанс. Она может опять заплакать в любую секунду.

Аллейн собрал негативы и снимки баронессы.

Когда он стал нежно ласкать ее, то не смог вызвать в ней ни малейшего отклика, ее тело даже не вздрогнуло. Он видел ее лицо очень близко, словно на экране крупным планом, и это лицо ровным счетом ничего не выражало.

— Вы их заберете? — спросил он. — В ранних нет ничего, что огорчило бы вашу жену. — Он протянул их барону. Сверху лежал снимок Ван дер Вегелей в профиль.

Ему стало даже как-то совестно оттого, что удовольствие получает он один.

Но разве такое не случается довольно часто? И кое у кого из его приятелей бывало такое, но со временем все как-то налаживалось.

— Поразительный снимок, — непринужденно сказал Аллейн. — Не правда ли?

– Может, пойдем прогуляемся по Английскому бульвару?

Барон посмотрел на снимок и потом на Аллейна.

Она соглашалась без особого восторга и даже не брала его под руку, просто шла рядом.

Глава 8

– Как красиво!..

— Мы и в мыслях похожи, моя жена и я, — сказал он. — Вы могли это заметить.

Он боялся наступления новой ночи. Что было тому виной – неловкость, эмоциональность?

Вечером того же дня, когда предзакатное небо окрасилось бархатистым румянцем, Брент заглянул в операционную и увидел Грейс, которая зашивала рану на голове пациента — результат несчастного случая на производстве. Ей ассистировала Эллен.

— Да, я заметил, — подтвердил Аллейн.

Она по-прежнему не реагировала на ласки, но улыбалась ему как ребенку.

— Ну наконец-то, Эллен, тебя днем с огнем не сыщешь.

– Ты во мне разочарован?

— Когда возникают такие узы, а возникают они очень редко, их нельзя — как это сказать по-английски?..

– Нет.

Грейс подняла глаза. Ее рука, обычно твердая, слегка задрожала, и она возблагодарила небо за то, что держала в этот момент сшивающий аппарат, а не изогнутую иглу с нитью.

— Сбросить со счетов?

– Я не виновата, Жорж. Наверное, я не так устроена, как другие женщины. Надеюсь, со временем это пройдет...

– Конечно. Главное, не бери это в голову...

Позади него она увидела Донну, внештатную медсестру, которая в последнее время часто помогала в отделении. Она стояла совсем близко к нему, и на ней была явно не униформа.

— Может быть. Их нельзя нарушить. Это есть в вашей литературе. Это есть в «Грозовом перевале».

Он всячески старался угодить ей, и на каждое проявление нежности она отвечала благодарной улыбкой.

Она нарядилась, как будто собиралась на свидание.

Можно было сказать, что их любовь была целомудренной. За пределами спальни она становилась самой собой и лишь много месяцев спустя начала чувствовать хоть какое-то удовольствие.

Аллейн подумал, что нелегко облечь Ван дер Вегелей в одеяния Хитклиффа и Кети, но все равно сравнение не показалось ему нелепым.

И все же она по-прежнему запиралась в ванной комнате. Он ни разу не видел ее в ванне или под душем. Лишь изредка ему удавалось какое-то мгновение видеть ее обнаженной.

Молниеносный, обжигающий укол ревности пронзил Грейс, и у нее сбилось дыхание.

Она снова занялась своей работой и, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, развила бурную деятельность.

Барон допил свой бокал и с хорошо разыгранным оживлением хлопнул себя по колену и встал.

– Тебе незачем работать. Я зарабатываю достаточно для нас двоих.

Эллен тоже подняла глаза и заметила Донну, но тут же снова сфокусировалась на работе: с помощью пинцета она соединяла края раны, чтобы Грейс могла зашить ее.

— Я пойду, — сказал он. — Вряд ли мы еще встретимся, если только не возникнут очередные формальности. Полагаю, что я ваш должник, мистер Аллейн, неоплатный должник. Вы не хотите, чтобы я сказал что-то еще?

Тогда он работал еще на улице Сент-Оноре, и там ему очень хорошо платили. Они подыскали себе квартиру на бульваре Бомарше, которую вскоре расширили за счет соседней. Детей у них еще не было.

— Я просто хотел сказать, что меня не будет в больнице сегодня ночью. — Брент нахмурился. — Грейс, а ты почему еще на работе? Я думал, ты уже ушла.

— Ни единого слога.

А будут ли они? Жорж начинал в этом сомневаться, и от этой мысли у него становилось тяжело на сердце.

– Ты любишь детей, Аннет?

— Как я и полагал. Позвольте…

Она не потрудилась поднять голову еще раз. Не хотела видеть его рядом с этой разодетой дамочкой.

– А как же! Разве не все любят детей?

Впервые за все их краткое знакомство Аллейн увидел барона по-настоящему в замешательстве. Он переводил взгляд со своей огромной руки на Аллейна.

— Это последний пациент на сегодня, — пробормотала она.

– Я не о том. Я хочу сказать: ты любила бы наших детей, нашу плоть и кровь?..

– Почему же нет?

Брент почувствовал, как Донна положила руку ему на плечо, и почему-то напрягся.

— Разумеется, — сказал Аллейн, и на мгновенье его рука потонула в руке барона.

Он не был несчастным. Он никогда не чувствовал себя несчастным вплоть до того момента, когда увидел форменное кепи полицейского в дверном проеме.

— Я вам искренне благодарен, — сказал Ван дер Вегель.

— Хорошо. — Он посмотрел на часы, под этим благовидным предлогом освобождаясь от руки своей спутницы. — Во сколько в субботу? — спросил он.

У него была она. Разве это не самое главное? К тому же на четвертом году их супружества она объявила ему, что забеременела. На этот раз она была радостно возбуждена.

Аллейн смотрел, как он обычной своей пружинистой походкой направился к лифту.

«Что ни говори, — думал Аллейн, — более симпатичного убийцы я не встречал».

Грейс чуть сильнее сжала инструмент в руке.

– Хоть бы был мальчик...

– Девочка или мальчик-это будет наш ребенок. К тому же у нас могут быть еще дети...

Глава десятая

— Во сколько тебе будет удобно, — ответила она будничным тоном. — Если у тебя появятся какие-то дела, можем перенести.

– Мне хотелось бы, чтобы первым был мальчик. Я не хочу много детей: может быть, двоих – мальчика и девочку...

В Риме

Все время, пока она вынашивала, он не трогал ее из какого-то особого уважения и из боязни нарушить происходивший в ней процесс.

1

— Я приеду, — сказал он.

– Надеюсь, когда он у нас появится, ты не будешь больше работать...

«Дело было решено, когда я увидел снимок молодого Дорна, — писал Аллейн. — Барона на нем не было.

– Возможно, первые несколько недель, а потом я не смогу сидеть сложа руки.

В голосе Брента прозвучала уверенность, и на этот раз она посмотрела на него:

Я все время допускал эту возможность. Когда мы выстроились нелепой группой для фотографирования, он не вымолвил ни слова. Это она обращалась к нему. Когда она предложила ему замолчать, его уже не было. Пока она разыскивала другую вспышку — разумеется, это было притворство, — он ускользнул по проходу позади улыбающегося божка. Он шел на свидание с Мейлером. Чтобы отдать деньги. Мейлеру надо было куда-то их перепрятать — возможно, в машину, — поэтому он и отстал от экскурсии.

Она не советовалась с ним. Она решала сама.

В тот момент, когда мы все услышали голос Виолетты, Ван дер Вегель был в коридоре. Не думаю, что он был свидетелем убийства. Полагаю, он вышел на Мейлера, когда мертвая Виолетта уже лежала у его ног. Полагаю, что Мейлер бросился бежать, и Ван дер Вегель нагнал его на следующей площадке винтовой лестницы. После короткой борьбы Мейлер был сбит с ног, задушен и сброшен в колодец. Тело упало камнем, но по дороге рукав зацепился за внутреннюю сторону перил и оставил след.

— Ладно, увидимся.

Как раз в это время они и наняли Натали, и та сразу заняла важное место в их доме. Теперь Аннет не занималась ни уборкой, ни кухней. Она ходила на работу вплоть до последнего месяца, и это можно было расценить как вызов с ее стороны.

Ван дер Вегель влез на перила, чтобы взглянуть вниз и удостовериться, упала ли жертва в воду. При этом резьба его подошв отпечаталась на коричневом креме для обуви, который оставил чудовищный Суит после того, как отвел леди Брейсли в атриум. У его башмаков были начищены подошвы, как сделал бы денщик, которого у него отродясь не было. Суит мог увидеть Виолетту, или Мейлера, или их обоих и пошпионить за ними.

И тем не менее он был счастлив. В то время это казалось ему естественным. И только теперь, думая об этом и задаваясь вопросами, он пытался представить себе истинную Аннет.

Я убежден, что, взглянув вниз, Ван дер Вегель увидел, что тело Мейлера скрылось из виду, а тело Виолетты лежит там, где его оставил Мейлер. Он вернулся, положил его в саркофаг и нарочно оставил уголок платка на виду.

Он кивнул, и Грейс заметила, как Донна взяла его под руку, когда он развернулся и пошел к выходу. В груди снова кольнуло.

У них родился мальчик. Он надеялся, что его назовут Жоржем в честь него самого или Патриком – это имя ему очень нравилось.

Он хотел, чтобы Виолетту нашли. Он хотел, чтобы полиция узнала, что ее убил Мейлер. Он хотел, чтобы полиция считала, что, убив ее, он бросился наутек.

– Нет, мы назовем его Жан-Жак...

Все это произошло быстрее, чем я теперь описываю. Самое большое минут за восемь, а баронесса куда дольше хлопотала, расставляя группу, суетясь, меняя вспышки, делая второй снимок. На своих неслышных резиновых подошвах он вернулся как раз вовремя для того, чтобы самому снять группу. Вынимая пленку из аппарата баронессы, он предусмотрительно засветил большую ее часть. Он не знал о снимке молодого Дорна.

Грейс еще секунду смотрела в пустой коридор, а затем снова переключила внимание на пациента, голова которого была обернута несколькими зелеными салфетками.

Он не возражал. Теперь он работал самостоятельно на улице Севинье, а его компаньоном был Жан-Поль Брассье. В молодости Жорж мечтал стать скульптором. Приехал в Париж в надежде поступить в Школу изящных искусств, зарабатывал на жизнь чем придется, даже разгружал по ночам ящики с фруктами на Центральном рынке.

Что до баронессы — тут я мог бы быть с ним пожестче. Я мог бы заставить его подтвердить, что она играла свою роль. Думаю, она знала, что Мейлер их шантажирует, и думаю, что муж попросил ее помедлить с фотографированием, пока он ходит, чтобы расплатиться с Мейлером. Не думаю, что она знает, что он убил Мейлера, и не думаю, что, если бы она знала, это бы хоть как-нибудь повлияло на их страстный, непобедимый союз.

Все переменилось, когда он прочитал одно объявление. Требовался ученик ювелира на улице Сент-Оноре, и он отправился туда, опасаясь, как бы ему не отказали из-за юного возраста.

И последнее — основание шантажа. Милая моя Трой, конечно, не исключено, что у дальних родственников может быть поразительное физическое сходство. Но шансов на это исключительно мало. Нас учат, что ухо — одно из наиболее убедительных оснований для идентификации. Уши Ван дер Вегелей если не идентичны, то, насколько это возможно, близки к идентичности, а это очень крупные уши замысловатой формы.

— Как вы себя чувствуете, Джок? — спросила она.

Уже через несколько недель ему стали доверять довольно тонкую работу, а спустя три года он занял место главного мастера, ушедшего на пенсию.

Фокс, умеющий как никто выуживать сплетни, разузнал у лондонской представительницы издательства «Адриаан и Велькер», что покойный барон был повесой с европейской репутацией. Про баронессу говорят, что она принадлежит к зарубежной ветви семейства. Она не сопровождает мужа во время визитов в Гаагу и считается инвалидом. Она! Баронесса! Инвалид! Я ведь писал тебе об их необычности? Их сходстве не только друг с другом, но и с этрусской скульптурой, которую они так обожают? Мне они представляются крупнее, чем обычные люди: античные фигуры, стоящие за столь необычным обличьем. И по-моему, весьма вероятно, что у них общий отец.

— Нормально, лапуля.

С Аннет он познакомился на вечеринке, которую устроил у себя на квартире на Орлеанской улице один его женатый приятель. На такой вечеринке он был впервые. Он пил как все, но ему казалось, что вино в стакане не убывает.

Ничего не удалось бы доказать в суде. Объяснить можно даже отсутствие барона на снимке молодого Дорна. Он может сказать, что в это мгновение отошел в сторону.

Джованни? Его обманул, выдоил и запугал отвратительный Суит. Он жаждал и жаждет отомстить Суиту, живому или мертвому, и он уцепился за случай состряпать свой вздор о волнении и подозрительном поведении Суита. Единственное ценное из его показаний то, что Суит взбирался на ограждение колодца на среднем уровне. Очевидно, так оно и было.

Грейс улыбнулась, услышав его жуткий акцент. Джок вот уже тридцать лет жил в Австралии, но за все это время так и не смог избавиться от колоритного шотландского говора.

Он танцевал под фонограф. В какой-то момент он подошел к девушке, которая сидела в одиночестве и смотрела, как другие танцуют.

И каков результат? Римская полиция представит материалы, в которых все наличные свидетельства будут указывать на Суита. Я ничего от них не утаивал. Они компетентные люди, и эта работа — их работа. Я добыл информацию, за которой был командирован, и завтра буду беседовать с человеком из Интерпола. Мейлера и Суита разыскивала наша полиция, и, если бы они были живы, я бы добился их выдачи и привез их в Англию.

– Вы танцуете?

— Хорошо. Половина работы уже сделана, — сказала она, изучая рану, которая шла от затылочной части к виску. — Через пару минут будете как новенький.

Я всегда буду думать о бароне как об античном персонаже, который в приступе античного гнева поражает врага, как молния. Его супруга и его супружество оказались под угрозой, и это его ответ. Будучи в Риме, он повел себя, как древние римляне. Боюсь, он ничуть не раскаивается в этом, и боюсь, что я сам тоже. Посольство предложило переслать мой отчет дипломатической почтой. К ней я прибавлю это письмо. Итак, моя дорогая…»

– Нет.

2

Она не выглядела очень привлекательной, и все же он подсел к ней.

— Теперь, когда все кончено, что вы собираетесь делать? — спросил Барнаби Грант у Софи Джейсон. — Подхватите путеводитель и радостно пуститесь в дорогу?

Джок хмыкнул. Шотландец получил травму на стройплощадке, когда ему на голову свалились какие-то строительные материалы, — ему крупно повезло, что он отделался так легко. А вот его дар красноречия при этом не пострадал, и Джок вовсю развлекался, флиртуя со всеми барышнями в отделении.

– Вы давно знакомы с моими товарищами?

— В дорогу — думаю, да.

– Я здесь впервые. И знаю только Липского, вон того рыжего коротышку, он привел меня, потому что мы живем в одной гостинице.

— Во Флоренцию?

Даже Софии не удалось избежать его безобидного подначивания. Грейс поставила еще две скобы, и тут Эллен не выдержала.

– Вы парижанка?

— Сначала в Перуджу.

– Нет, я родилась в Ньевре.

— А если появятся гости, вы будете их принимать в Перудже?

— Это уже третье свидание с Донной за последние две недели, — задумчиво изрекла она. — Наверное, он на нее серьезно запал.

– И давно в Париже?

— Я не собираюсь там жить затворницей.

– Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

— Дело в том, Софи, что я заказал номер в «Розетте» со следующего понедельника.

Рука Грейс еле заметно дрогнула. Она посмотрела на медсестру. Взгляд Эллен, без сомнения, был весьма и весьма проницательным, поэтому Грейс снова воззрилась на рану, собираясь поставить следующую скобку. Она сдавила в руке сшивающий аппарат.

— Неужели? Когда же?

Вино сделало свое дело, и потому он непринужденно ответил:

— Ну… После того, как мы потанцевали в Риме.

— А это не похоже на него?

— Будет великолепно снова увидеть вас в Перудже, — сказала Софи.

– Надо же о чем-то говорить, верно?

Грейс старалась не выдать своей заинтересованности, хотя это было нелегко. После того как она увидела Брента с Донной, у нее вся кожа зудела, словно изнутри начали прорастать колючки, и этот вопрос вырвался как-то сам собой.

– По крайней мере вы откровенны. Ведь вам все равно, где я родилась – в Ньевре или в Стране басков...

— Значит, вы не возражаете?

– Вы брюнетка с карими глазами, так что вполне могли бы быть басконкой... А почему вы не танцуете?

— Нет. Жду не дождусь.

О Бренте ходили разные слухи. Но она хотела знать правду. Эллен же всегда все говорила начистоту. Медсестра кивнула:

– Не люблю... Мне кажутся смешными все эти пары, которые дергаются друг перед другом кто во что горазд.

— Что вы так радуетесь? Не можете бросить на меня косой испытующий взгляд? Не можете, как Джульетта, отшатнуться и сказать «да»?

– Вы работаете?

Она расхохоталась.

— Я давно его знаю. Обычно его отношения с женщинами длятся не больше недели.

– Да.

— Софи, кажется, я люблю вас.

– В какой-нибудь конторе?

— Барнаби! Не говорите об этом, пока не уверитесь.

Грейс взглянула на Эллен:

– Нет.

— Послушайте, не правда ли Рим — прелесть? — сказал он. — Колокола звонят, ласточки носятся тучами, святые глядят на нас сверху, а фонтаны играют.

– В магазине?

— А на Вилле Джулия этруски улыбаются.

— Одной недели? — вопрос прозвучал как выстрел, хотя Грейс совсем этого не хотела.

– Нет. Не пытайтесь угадать, ничего не выйдет. Я работаю в социальной защите.

— А в парках благоухает жасмин. Рим — прелесть, правда?

– Ив чем же состоит ваша работа?

— Прелесть! — согласилась она. — Но все равно, в нем случаются странные дела.

— Для Брента отношения — как экстремальный спорт, — кивнула она.

– Мы посещаем стариков, больных, людей обездоленных... Выбираем тех, кто предоставлен самому себе... Мы их моем... Готовим им еду... Немного прибираем в доме...

— Как всегда, — сказал Барнаби.

– Это не слишком тяжело?

Грейс нервно сглотнула, а Эллен внимательно за ней наблюдала.

– Нет. Все дело в привычке.

– И это не вызывает у вас разочарования в жизни?

— По слухам, какая-то стерва бросила его много лет назад. С тех пор у него ничего не складывалось ни с одной женщиной.

– Все они живут надеждой. Большинство из них здраво смотрят на вещи, я не слышала ни об одном случае самоубийства... Кончают с собой самые молодые, потому что они не знают жизни...

Грейс начисто забыла о пациенте — ее рука зависла над раной.

Он мог бы сейчас повторить слово в слово их беседу. В заключение он спросил:

– Могу я надеяться снова увидеться с вами?

— Но ведь он дважды был женат.

– Зачем?

– Я тоже здесь совсем один...

Медсестра отрицательно покачала головой:

Она не спросила, чем он занимается.

— Нет, это было еще раньше. Я знакома с его первой бывшей женой, Сереной. Она говорит, это произошло еще в университете… Вы ведь были знакомы с ним тогда, не так ли?

– Я живу в гостинице «Большой медведь» на улице Сен-Жак...

Все это промелькнуло как в тумане от винных паров. Он был уверен, что больше никогда ее не увидит, и не слишком переживал по этому поводу.

Грейс резко опустила глаза.

Она была не такая, как другие девушки. Выбрала себе неблагодарную профессию, возможно, самую неблагодарную, да еще говорила о ней с таким воодушевлением.

Прошло недели три-четыре. Он забыл спросить, как ее зовут, но приятель, который устраивал вечеринку, пришел ему на помощь.

— Всего пару лет, — уклончиво ответила она и поставила очередную скобку.

– Ее зовут Аннет Делен... Но если ты собираешься за ней приударить, то знай, что ничего у тебя не выйдет... До тебя уже пытались...

– Ты ее хорошо знаешь?

— Такая жалость, — произнесла Эллен. — Он же отличный парень. Прекрасный врач. Полон сострадания. В студенческие годы он, наверное, был хорош.