Она крикнула Марте, чтобы та шла в дом, и сама поспешила внутрь.
— Что ты делаешь? — с ноткой раздражения в голосе проговорила ее свекровь Эва, выходя наружу с веранды. — Почему ты в истерике и носишься кругами, как сумасшедшая курица?
— Я увидела на улице журналистку, — ответила она, вытирая лоб.
— И что?
Эва была одета в брюки цвета хаки и белую рубашку, подчеркивавшую загар на ее старческой коже. Седые волосы коротко пострижены под пажа, на ногах туфли, несмотря на жару. Она казалась здоровее, чем когда бы то ни было. Каждый день в газетах писали, что в жару повышается риск внезапной смерти для пожилых людей, но свекровь, пожалуй, даже не испытывала дискомфорта.
Марта вошла в кухню, по ней ручьями стекала вода. На каждом шагу она оставляла за собой лужи — Алекандре пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы ничего не сказать.
– Извини, если обидела.
Дима ничего не ответил и приоткрыл дверь подъезда.
— Я хотела бы, чтобы ты пошла и оделась, моя хорошая. Скоро придет папа, будем обедать.
– Может, помощь какая-то? А, Лариса? Ты не смущайся! Скажи.
— Что, уже скоро есть? — проговорила Эва с упреком.
– Нет, Дим! Спасибо! Я как-нибудь сама. Так будет привычней. Спасибо, что довез и поддержал. – Махнула рукой и зашла в свой подъезд.
— Да, у нас будет поздний обед — или ранний ужин. Патрик не в состоянии работать целый день.
Коньсержка окинула ее внимательным взглядом.
У нее самой едва нашлись силы приготовить еду — но кто-то должен следить, чтобы весь этот карточный домик не развалился.
– Уже вернулись, Лариса Александровна? А почему же одна? Без Виктора Сергеевича?
— Да, понимаю. У него так много работы, у моего бедного мальчика.
Теперь в ее голосе звучало беспокойство.
Лариса не ответила и зашла в лифт. Подумала: «Совсем я… того! Бабке не ответила – откровенное хамство. А с другой стороны – да пойдите вы все!»
Александра не стала отвечать на критику, которая, как она знала, была направлена в ее адрес.
Открыла дверь в квартиру, и на нее дохнуло знакомым теплом. Она прислонилась к косяку и прикрыла глаза: «Господи! Неужели я дома?»
Патрик работал в клинике пластической хирургии в Стокгольме и постоянно ездил туда-сюда. Иногда он оставался там ночевать. Но неделю назад Александра узнала, что его держит в столице не только работа. Сегодня он отменил визиты пациентов во второй половине дня — на самом деле, по той же причине, по которой в последнее время проводил так много времени в Стокгольме, хотя теперь ситуация коренным образом изменилась.
Сбросила куртку, скинула ботинки – все на пол, черт с ним со всем. Поставила чайник – нестерпимо хотелось пить. Глянула в холодильник – ни лимона, ни молока. Мышь повесилась, ну и ладно. «Есть я вообще не хочу, а захочу – закажу доставку». Выпила пустого чаю и рухнула в постель. Блаженно закрыла глаза – и все, все… «Как же хорошо дома, – подумала она. – И как я устала от всех этих самолетов, гостиниц и чужих городов! Спать, спать. Спать. Отлежаться, отболеться в полную силу. Позволить себе наконец расслабиться. Не думать ни о ком и ни о чем!»
Ну и конечно, сразу уснула. Проснулась поздно, к полудню. Почувствовала, что хочется есть.
Все произошло так быстро. Как и в прошлый раз, он поставил ее в ужасное положение.
В дверь раздался звонок. Леля чертыхнулась. «Кого это черт принес? Я никого не жду. И меня никто не ждет», – горько усмехнулась она.
Еда была готова. Мясо разделано и приготовлено для жарки на гриле вместе с сосисками, салат нарезан. Сыры она поставила в кладовку, чтобы немного размягчились. Вино налито в кувшин, на веранде накрыт стол.
Накинула халат и подошла к двери.
Самой же ей есть совершенно не хотелось.
– Кто?
Внезапно Патрик оказался у нее за спиной и поцеловал в щеку. От него пахло дезинфицирующим раствором.
– Это я, Лариса! – ответил мужской голос.
— Как дела? — спросила она.
Дима – узнала она. Спрашивается, какого черта?
Он пожал плечами. Александре хотелось, чтобы он спросил ее, как дела у нее, но он промолчал. Все всегда вертелось вокруг него. Злость снова вскипела в ней, но она проглотила обиду.
Но дверь открыла. Неудобно все-таки… На пороге стоял Дима, увешанный пакетами из супермаркета.
— Здесь только что побывала журналистка, — сказала она. — Я видела ее в машине — мне показалось, что это была женщина. С четвертого канала, на машине был их логотип, у нее розовый «Порше». Такое ощущение, что она что-то вынюхивает.
Долгое время Патрик молчал.
– Зачем это ты? – смутилась и нахмурилась Леля. – Я не просила!
— Думаю, это дочь фон Платена, — проговорил он наконец. — Она работает на телевидении — но, возможно, просто приехала к папаше. Беспокоиться наверняка не стоит. Пойду переоденусь, и будем есть.
Он пожал плечами.
Как он может держаться так спокойно? Словно не понимает, что произошло. Поправив подушки на диване, Александра вернулась к мойке и окну. Розовой машины больше не было видно.
– А это не надо просить. Ты больна. Я всего лишь принес лекарства. Ну и поесть – что тут такого? Обычная человеческая помощь. – Было видно, что он тоже смущен и растерян.
— Правда, он красавчик?
– Ну проходи, – вздохнула она и подумала: «Опять он меня видит в черт-те каком виде. Просто Баба-яга, не иначе. – И тут же решила: – А наплевать».
— Кто? — спросила она и повернулась к свекрови, которая сняла с холодильника одну из висевших там фотографий.
На кухне Дима выкладывал на стол продукты и лекарства. Давал указания:
Снимок запечатлел Патрика, плавающего в бассейне. Взяв фото из рук свекрови, Александра вернула его на место.
– Эти, желтые, выпьешь сейчас. А вот эти – через два часа! Поняла?
— Помни, что ты говоришь о своем сыне.
Эва просто сумасшедшая. Долго она еще пробудет у них? Она здесь чуть больше недели, а такое ощущение, что несколько месяцев.
Леля смотрела на него молча, с большим, надо сказать, удивлением. Так, пожалуй, о ней заботился только дед. Но когда это было? В другой жизни, вот когда. А в этой… В этой никому до нее не было дела. Чистая правда – совсем никому.
У Патрика и его матери всегда были очень странные отношения. Если бы Эва могла выбирать, они так и жили бы в маленьком домике среди бескрайних лесов Вермланда. Вдвоем.
– А сейчас я сварю тебе бульон, – объявил он, доставая из пакета цыпленка. – Помнишь, так говорил дед Семен: бульон – первое дело!
– Помню, – тихо сказала она. – Я вообще помню все, что он говорил.
– Вот и правильно. Мудрейший был человек! Учиться меня заставил. Говорил: что, будешь всю жизнь баранку крутить?
Леля вскинула брови.
– Так ты учился? И на кого, позволь спросить, выучился?
– Да так, ерунда, – покраснел он, понимая, что миф о таксисте разваливается. – На повара, – коротко бросил он и повторил: – Так, ерунда. Ничего особенного.
Эллен, 15:00
– Ну молодец! – ответила Леля и подумала: «Конечно, простой повар! Вот и таксует – подрабатывает, наверное! Только откуда такая машина? Странно все как-то. И одет! Слава богу, в тряпках и ценах я понимаю. Ладно, какая мне разница, где он и что».
Вместо того, чтобы ехать домой, Эллен направилась в «Культурум» — библиотеку Нючёпинга, чтобы посидеть за компьютером. Телефон умер, да и неплохо было воспользоваться случаем и заняться исследованием вопроса, раз она все равно оказалась в городе, а не под присмотром мамы.
Достала кастрюлю.
Когда она вошла в здание, ее охватила ностальгия: она поняла, что не была здесь с тех пор, как училась в школе. Все здесь было как обычно — казалось, она сейчас сядет и начнет делать очередной реферат.
– Плиз! Для бульона.
Любезная женщина за стойкой одолжила Эллен зарядку для телефона. Единственный свободный компьютер стоял прямо при входе — им можно было воспользоваться без читательского билета, но только в течение пятнадцати минут. Эллен уселась за него.
Дима принялся стругать морковь, а ее отправил в постель.
Здесь было прохладно и хорошо. И тихо. Когда кто-то выдвигал стул или кашлял, звук отдавался эхом между полок. Вокруг сидели школьники и пенсионеры, целиком сосредоточившись на том, чем занимались. На нее никто не обратил внимания.
Леля лежала в спальне и чувствовала, как по квартире пошел запах куриного супа. Она сглотнула слюну и снова уснула.
Эллен начала с электронной почты. Ответа от мисс Марпл все не было. Это вызвало у Эллен легкое раздражение, поскольку она знала, что коллега обычно отвечает быстро, — она догадывалась, какие разговоры ходят о ней в редакции.
А когда проснулась и вышла на кухню, там был накрыт стол. Все разложено, порезано – красиво и аккуратно. Сразу видно – человек имеет отношение к еде и продуктам.
Она зашла на несколько новостных сайтов, но никто ни словом не обмолвился о том, что Лив Линд была беременна. «Видимо, это был ее первый ребенок», — подумала Эллен, вспомнив, что не видела на ее страничке в «Фейсбуке» никаких детских фотографий, однако это стоило проверить еще раз. Возможно, она долго пыталась забеременеть — и это был последний шанс, учитывая ее возраст. Проклятые часики, которые постоянно тикают… Эллен записала ту скудную информацию, которую нашла об убийстве, а также вопросы — были ли у Лив дети и кто отец этого ребенка, и послала на свой ящик.
Сели обедать, все было вкусно, просто невыносимо вкусно – и прозрачный, янтарный бульон, и аккуратные, крошечные сухарики с сыром, и сочная отбивная с картошкой. И даже салат – казалось бы, банальные помидоры и лук!
В папке «Входящие» скопилось около двух тысяч сообщений, и просмотреть их все просто не представлялось возможным. Проще всего было стереть их одним кликом. Но прежде чем пометить все письма, чтобы удалить их, она вписала в окошко поиска имя Джимми, хотя делать этого не стоило.
– А это кисель! – кивнул он на высокий графин. – Кисель, знаешь ли, тоже лекарство! Ты уж прости, похозяйничал тут! Не хотелось тебя будить! Ты… так сладко спала.
Примерно год назад у них с Джимми был роман. Все это происходило до того, как он стал ее начальником. Тогда он работал на конкурирующем телеканале. Никогда раньше она ни к кому не испытывала столь сильных чувств, это был лучший период в ее жизни. Но в один прекрасный день он просто пропал, перестал звонить, Эллен была совершенно убита, не понимала, что происходит. Она проклинала себя за то, что впервые так сблизилась с другим человеком, обнажив себя и свою историю. Кто же захочет встречаться с человеком, имеющим такие психологические травмы? Легко было догадаться, что и в этот раз все будет так же, однако она не смогла устоять перед искушением.
Леля смутилась.
Когда в мае Джимми пришел работать на четвертый канал, она убедила себя, что забыла его и двинулась дальше, но едва он переступил порог редакции, как на нее снова нахлынули прежние чувства. Все сильно осложнилось — не только в связи с тем, что он теперь был ее начальником, но и потому, что им никак не удавалось держаться в стороне друг от друга, хотя она панически боялась, что он опять ее ранит.
Что и случилось.
– Да? Вот интересно! А как ты об этом узнал?
Вновь он ворвался в ее жизнь ненадолго, чтобы опять исчезнуть. И снова она ничего не понимала. Когда же она наконец вызвала его на откровенный разговор, он признался, что у него маленькая дочь с женщиной, которую он не может оставить.
– Да ты храпела! – рассмеялся он. – Просто на всю квартиру храпела!
Они с Эллен никогда не будут вместе.
– Правда? – покраснела она.
Как она ни поворачивала все это и так, и эдак, а все равно понять не могла. Или не хотела. Боль и беспробудное отчаяние. С тех пор они ни разу не разговаривали, однако дня не проходило, чтобы она не думала о нем.
Он мотнул головой.
В поиске возникло несколько сообщений от Джимми, но это была общая рассылка всем сотрудникам редакции. Статистика по зрителям, призывы взбодриться и прочая ерунда.
– Нет, конечно. Так, похрапывала слегка! Понятное дело – насморк! И очень даже симпатично похрапывала – уж ты мне поверь!
Эллен закусила губу.
Она засмеялась. И в эту минуту им стало как-то… легко.
Пора заканчивать.
– Ну вот! – улыбнулась она. – Теперь ты знаешь интимные подробности моей жизни. Например, что я храплю!
Через пять минут ее время за компьютером истечет.
Он посмотрел на нее очень внимательно.
Она прокрутила вниз список сообщений от Джимми и вздрогнула, увидев одно без темы, отправленное в конце июля. Она кликнула на него.
Думаю о тебе. Ты не могла бы ответить? Волнуюсь.
– Не все, Леля! Далеко не все! Это и плохо, и хорошо. Почему плохо – ты понимаешь. А почему хорошо… Будут темы для разговоров.
Сперва она почувствовала, как у нее сладко заныло в животе, но потом прочла сообщение еще раз. И еще. Что он имел в виду? Он думал о ней, но в каком смысле? Может быть, его просто мучила совесть? Письмо было отправлено в час ночи. Вероятно, он был пьян. Она прочла сообщение еще раз, пытаясь проанализировать каждую букву.
Она съела почти все, что было предложено, и вдруг стала рассказывать ему про свою жизнь.
Дзинь. Ваше время вышло. Спасибо, что вы посетили «Культурум».
Он внимательно слушал, вопросов не задавал. Оказалось, что он знал про ее фабрику.
Откинувшись на спинку стула, Эллен стала раскачиваться на задних ножках.
– Откуда? – удивилась она.
Компания девочек-подростков собралась у другого компьютера чуть поодаль — они громко хихикали, разглядывая что-то на экране. Эллен невольно прислушалась, пытаясь понять, что там такого веселого, но слова трудно было разобрать. Выглядели они как старшеклассницы — стройные, слишком накрашенные, с разноцветными прическами. Похоже, еще не выучили, что такое «слишком» и когда нужно остановиться.
– Да прочитал твое интервью в каком-то журнале – не помню! В разделе «Успешные женщины».
Достав телефон, Эллен позвонила мисс Марпл — та сразу же ответила.
Знал про дочь и про мужа. Ну, совсем коротко, пунктиром: брак – один, муж все тот же, есть дочь.
— Эллен? Ты разве не на больничном?
В ее голосе звучали нотки неуверенности — словно им запрещено было разговаривать друг с другом.
Она удивилась, но продолжала говорить – рассказала про Виктора и про бывшую подругу. Рассказала, как ее обидела Катька. Рассказала, как обманул М.
«Да, я на больничном, зануда…» Она буквально видела перед собой мисс Марпл. Ее очки в яркой оправе — отчаянную попытку возродить то немногое в жизни, чему еще можно радоваться. Будучи ровесницей Мадонны, она выглядела лет на двадцать старше.
А он все внимательно слушал. Наконец она закончила и вздохнула:
Похоже, в редакции по Эллен не сильно соскучились. Коллеги по четвертому каналу всегда недолюбливали ее и тот мир, из которого она пришла. Им казалось, что ей все легко достается, поскольку фамилия у нее Тамм и выросла она в замке Эрелу в Сёдерманланде. Доверие старой гвардии ей никогда не заслужить. Хотя Эллен проработала в редакции новостей почти четыре года, они все еще считали ее новичком и были убеждены, что она не умеет правильно обращаться с информацией, полученной от полиции, и делать свое дело профессионально. Иногда она задавалась вопросом, когда же наконец станет признанным журналистом и сотрудником — да и случится ли это вообще когда-нибудь? А теперь они узнали о ее погибшей сестре и о том, что Эллен психически неуравновешенная (или что там говорили у нее за спиной), так что ей будет еще сложнее влиться в коллектив.
– Ты извини! Пойду полежу, очень устала.
— Как твое самочувствие? — спросила мисс Марпл.
Он кивнул.
— Спасибо, хорошо. — Она не хотела давать мисс Марпл пищу для сплетен. — А ты как?
– Конечно! Ты не возражаешь, если я здесь приберусь, а потом уйду? Просто захлопну за собой дверь. А ты отдыхай! Ты уснешь – столько съела! – И он улыбнулся.
— Хорошо, вроде бы. Работы много. Людей не хватает, вместо этого много временных сотрудников, которые понятия не имеют, что делать.
А она снова смутилась.
— Кто-нибудь из наших освещает убийство в Стентуне?
– Ну вот! Сначала ты узнал, что я храплю, а теперь – что я еще и обжора!
— Да, то есть — мы делаем все, что в наших силах. Сейчас в центре внимания — тот мужчина, которого забили до смерти на Свеавеген.
Леля лежала у себя в комнате и слышала, как на кухне тихо позвякивает посуда, журчит вода и хлопает дверца холодильника. Ей стало спокойно, и она скоро уснула, успев перед этим подумать: «Завтра Новый год. Еда у меня есть. Шампанское тоже. Буду валяться в постели и смотреть телевизор».
— Но ведь и женщину в Стентуне забили до смерти!
— Да, знаю. А ты-то тут причем? Ты же на больничном, да?
* * *
Эллен терпеть не могла такого тона и именно поэтому никому не рассказывала свою историю. Как она будет общаться с этими людьми дальше, когда у них сложилось о ней такое мнение? До исчезновения Люкке никто в редакции не знал, что у Эллен была сестра-близнец, которая утонула. Если бы она вовремя забила тревогу, что Эльза пропала, возможно, та была бы жива. Эллен не могла вынести взглядов тех, кто теперь знал о ее прошлом, и по голосу мисс Марпл чувствовала, что та осуждает ее. Все, кто знал эту историю, отвернулись от нее.
Тридцать первого утром Леля проснулась и поняла, что температура, кажется, упала. Слабость, конечно, осталась, но стало явно легче. Лежала в кровати и ни о чем не думала – просто запретила себе о чем бы то ни было думать. Потом смотрела телевизор – конечно, «С легким паром!». Любимое кино показывали под каждый Новый год. Смотрела и думала – какое же счастье! Какое счастье, что не надо никуда бежать. Не надо стоять у плиты, накрывать на стол. Переодеваться и краситься.
— Ты проверила тот регистрационный номер, который я тебе послала?
Часов в семь раздался звонок. Она вздрогнула от неожиданности и подошла к двери.
— Нет, не проверила, я не знала…
– Кто? – спросила она и услышала Катькин голос. Даже не голос – писк:
— Какой информацией вы располагаете?
– Мам, это я…
— Ты имеешь в виду, по поводу убийства? К сожалению, ее немного. Мы провели телефонную конференцию с полицейскими, но, похоже, ничего больше и нет. Лейф, наверное, лучше знает. Подожди-ка, я взгляну — да-да, нашла. Вот что они говорят: «Мы не комментируем находки и задержания, — говорит Бёрье Сван. — Расследование идет полным ходом. В течение дня розыскные мероприятия будут продолжены». Вот, похоже, и все. Наверное, Интернет знает больше.
Леля распахнула дверь – на пороге стояла дочка и смотрела на нее во все глаза – там читались испуг, радость и тревога.
«Интернетом» назывались те, кто занимался сайтами четвертого канала. Они были так молоды, современны и переменчивы, что старая гвардия даже не удосужилась выучить их имена.
– Мам! Это я… – тихо сказала она. – Вот, приехала! На Новый год! К тебе… Ничего, а?
— А ты-то сама что-нибудь знаешь?
– Катька! – воскликнула Леля. – Господи! Какое же счастье! «Ничего»? Да какое там «ничего»! Это же огромное счастье!
— Да, я ведь тут, на месте, и у меня появились кое-какие зацепки. Если вы пошлете мне оператора, я смогу освещать этот случай отсюда.
Они бросились друг к другу, обнялись и дружно заревели.
— Не знаю, Эллен, этот вопрос тебе лучше обсудить с Джимми.
Этого ей хотелось меньше всего.
Катька оторвалась от нее и спросила:
— Извини, мне пора, — сказала мисс Марпл и положила трубку, оставив Эллен с неприятным чувством на душе.
– Мам! А это что?
Девчонки-подростки снова привлекли внимание Эллен своими выкриками и смехом. Они переговаривались все громче и громче.
За дверью, в коридоре, у лифта, стояла пушистая голубая елка с мохнатыми и тугими лапами. А под ней коробка – определенно с огромным тортом.
— Не могу поверить, что ты это сделала! Ты же могла типа умереть.
Катька осторожно открыла крышку коробки. В коробке был, разумеется, торт. На торте сидел улыбающийся заяц с марципановой оранжевой морковью в лапах.
— Смотри, как ты близко!
— Спорим! — произнесли они хором и дали пять друг другу.
– И кто у нас Дед Мороз? – подозрительно спросила дочь, в упор глядя на мать.
Эллен отметила, что библиотекарь раздраженно посмотрел в их сторону, не понимая, почему он не сделает им замечания. Побаивается? Или так проще?
– А я почем знаю? – покраснев, ответила Леля.
Девчонки продолжали.
– Ясно, – вздохнула Катька. – Ну тогда я – Снегурочка! Если ты, конечно, не возражаешь!
— Ты хоть понимаешь, как это круто? Ты должна это запостить. Все должны это сделать, иначе…
– А может быть, я… – растерянно и задумчиво ответила Леля. – Если, конечно, ты не возражаешь!
Они смеялись, говорили, перебивая друг друга.
Катька качнула головой.
— Выложи вторую видюху, а то нам скоро пора сваливать.
— Что? Ты струсила? Это же шутка, жми «отправить». Она это заслужила.
– Главное, чтобы ты, мама, не возражала!
Эллен начала догадываться, чем они заняты, и направилась к ним.
— Что вы делаете?
От подъезда красивого кирпичного дома медленно отъезжала коричневая «Вольво».
— Ничего. А ты кто? — спросила девчонка с розовыми волосами, раскрашенная, как панда.
Наступал вечер, и город загорался разноцветными огнями – праздник был совсем близко – только протяни руку. И снова поверь.
Темноволосая девочка, сидевшая лицом к монитору, обернулась и уставилась на Эллен.
— Как тебя зовут? — спросила Эллен, в ту же секунду осознав, что это та самая девушка, которую она чуть не сбила в Эстра Вилластаден.
— Будь любезна, избавь нас от себя, — проговорила та, подняв глаза к небу.
— Это кто тебя так научил отвечать взрослым? — спросила Эллен с искренним непониманием.
— Беа, скажи, как тебя зовут! — выкрикнула та, что с розовыми волосами.
— Ну вот, ты сама только что сказала ее имя!
Они засмеялись. Все, кроме Беа.
— Я очень сожалею, что чуть не сбила тебя сегодня. Все в порядке?
Самые родные, самые близкие
Эллен протянула руку для рукопожатия.
«Сонька, родная! Вот, пишу тебе. Занялась этим глупым делом оттого, что окончательно потеряла надежду тебе дозвониться. Представляю сейчас твое раздражение и вижу твое недовольное лицо. Да-да, я, конечно, знаю, что долгие телефонные разговоры ты ненавидишь. Что у тебя «устает ухо, начинает болеть голова, и вообще!». Что все это, по-твоему, потеря времени и ты лучше – а это и вправду лучше! – почитаешь что-нибудь или прошвырнешься по улице.
Беа уставилась на ее руку. Эллен не знала, как себя вести, чтобы завоевать хоть каплю уважения подростков. Сама она в этом возрасте никогда не решилась бы так себя вести со взрослым человеком — только вот хорошо это или плохо? Кажется, до нее начало доходить, почему библиотекарь предпочел не вмешиваться. Когда она уже намеревалась убрать руку, Беа плюнула ей в ладонь.
Ты не берешь трубку неделю. Нет, даже две! Вот я и решилась.
— Какого черта? — крикнула Эллен, чувствуя, что ее так и тянет дать девице затрещину.
— Не фиг тут вынюхивать.
Я решилась на это от большой тоски и печали и от огромного моего «скучания» по тебе. Подсчитала – мы не виделись ровно три года. Три года я не обнимала тебя, не заглядывала тебе в глаза, не прислушивалась к тебе, не ловила жадно твои «штучки» – твой морок, разящий наповал, твою жесткую иронию, твой сарказм. И не любовалась твоим прекрасным лицом.
Беа пожала плечами и отвернулась к монитору.
Грусть. Ну и самое главное – я не разговаривала с тобой. А для меня это как воздух, как хлеб. Как сама жизнь. Ну вот я и решилась.
— Я не вынюхиваю, но мне показалось, что вы занимаетесь нехорошими вещами.
Она незаметно вытерла руку о майку.
Да и потом – ну, ты все знаешь сама, – поговорить и поделиться мне больше не с кем. Совсем. Мама – ну, ты понимаешь. Она уже давно, лет пять, между небом и землей, в своем странном мире. Наверное, это нормально. Линка – это вообще за пределами. Она и сама по себе штучка та еще, а уж сейчас, в этом ужасном возрасте! А Ася… Ася вообще не хочет общаться. Ни с кем. Смотреть на это невыносимо. Ася, моя добрая и прекрасная девочка!.. И еще – я очень скучаю по Ганке. Очень. Как без нее тяжело! Знаешь, я вот как-то подумала: вы, ты и Ганка, – это и есть лучшее, что было в моей жизни. Самые родные, самые близкие, ты и она. Нет, правда. Не родители, не мужья, не любовники, ха-ха! Мои жалкие любовники числом два. Ты засмеялась? Ну слава богу, я тебя развеселила. Даже не дети. Потому что все они приносили мне одни страдания, печали и головную боль. Нет, были, конечно, и радости. Но как-то мелко. Растворились они, разлились, утекли мелким ручейком в океане всего остального дерьма. Вот так.
— Я тебя знаю. Ты блогер? — спросила одна из девушек.
— Нет, я работаю на четвертом канале. Надеюсь, вы не пытаетесь кого-то обидеть? Подумайте о том, что кто-то очень расстроится, когда это увидит.
Самые лучшие и дорогие воспоминания – лето, наш двор и мы. Ты, Ганка и я. Нам лет по восемь. Мы сидим на краю песочницы и, как всегда, болтаем – делимся секретиками и мечтами, планами на ближайшее время – например, на два часа, – и на всю остальную, такую длинную, жизнь. Наши секреты смешные и незначительные. Наши мечты наивные. Наши планы – сплошные фантазии. Мы в почти одинаковых сарафанах, обычных сатиновых сарафанах довольно мерзкой расцветки – советский легпром. Мы в дурацких и страшных сандалиях, помнишь? Ох, эти «испанские сапожки»! Три первых дня пытка, оскорбление вкуса, а потом ничего, разнашивали и привыкали. И через пару недель они уже слетали с наших загорелых, ободранных ног.
— Да брось, мы что, спрашивали твоего совета?
Мы мечтаем. Знаешь, у меня эта картинка перед глазами. Такая грусть! Мы, маленькие и глупенькие девочки, почти уверенные в том, что за углом нас ожидает волшебная и прекрасная жизнь! Топчется в нетерпеливом ожидании – когда же, когда? Когда эти дурочки подрастут? И уж тогда вывалю на них все свои подарки, все сюрпризы! Все заготовки свои. Осыплю счастьем, как новогодним конфетти. Слава богу, мы пока ничего не понимаем. Иначе – кранты.
— Нет, но если вы не прекратите, я сообщу в полицию.
Ганка водит ободранным носом босоножки по земле, вычерчивая какие-то загогулины. Молчит. Она всегда поначалу молчит. Но мы-то знаем: она самая смелая и самая шкодливая из нас трех. Вот она-то точно ничего не боится. «Оторва», называет ее моя бабушка. Ганка за любой кипиш, лишь бы не было скучно.
Эллен достала телефон и сфотографировала их.
Она еще и самая хорошенькая из нас – прости! Нежное тонкое лицо, изящные скулы. Какой абрис, а? Изумленные глаза фиалкового цвета, пять веснушек на носу – помнишь, мы сосчитали? И волосы – в медь, искрящиеся на солнце, крупными завитками падающие ей на глаза. Как они ее раздражали, помнишь? Как она завидовала тебе – твоим гладким, прямым, ослепительно-черным. Индейским, как она говорила.
«Вот свиньи», — подумала она, уходя.
Ганка молчит – болтаем ты и я, две болтухи. Учителя нас ругали за это: «Матвеева и Литовченко! Хватит болтать!» Эх, замечания в дневники мы ловили, по-моему, через день.
Эллен, 21:30
Мы бежим за мороженым к метро. Выскребаем из карманов, полных песка, фантиков от конфет, раскрошенного печенья, каких-то подобранных бусин, мелочь, копейки. Иногда хватало на три пачки. Иногда на две. Ну и ничего, разделим две на троих! А если уж мы оказывались «страшно богаты», то тогда хватало еще и на три пирожка – с повидлом, самых дешевых, по пять копеек.
Маргарета сидела за кухонным столом, склонившись над раскрытой газетой, когда Эллен вошла в дом.
Ах, какой у нас праздник! Мы облизываем грязные, сладкие от повидла пальцы, запиваем все это газировкой из автомата – три копейки с сиропом, щекотно в носу и в горле, – и мы счастливы!
— Ну как все прошло? — спросила она, не поднимая глаз. — Ужасная история с этим убийством, — она указала на заметку в газете. — Совсем рядом. Что-то ты сегодня задержалась.
Нам по четырнадцать, и мы снова сидим во дворе. Правда, теперь уже не в песочнице – там нам неловко, там малышня. Сидим мы на лавочке. Нашей любимой лавочке на «заднем» дворе. И снова мечтаем. Нам уже нравятся мальчики, мы влюблены. Ты – в Алешу Фролова, жуткая судьба, да? Такая ранняя и нелепая смерть. Я в Гришку Рабиновича. А Ганка, поросенок, молчит! Но мы пытаем ее, укоряем, стыдим, что подруги так себя не ведут, что это нечестно. А она мотает красивой рыжей башкой:
— Да, так получилось.
– Да отстаньте вы, дуры! На фиг мне эти ваши любови? На фиг эти идиоты? Нет, вы вглядитесь! Вот твой Фролов, – говорит она тебе с возмущением, – и что в нем хорошего? Коротышка и тупица! Ах, синие глазки, ах, мускулатура! Баран. Сонька! Ты не видишь, что он тупой? Дура ты, Сонька!
После посещения библиотеки Эллен бесцельно кружила по Нючёпингу, совершая своего рода ностальгическую экскурсию. Дом за домом проезжала она места, где жили ее подруги детства. Все осталось по-прежнему, но там подрастало уже новое поколение. Все, кого Эллен когда-то знала, давно переехали в другие места, и ни с кем она не поддерживала контакт иначе как через «Фейсбук». Большинство бывших одноклассниц вышли замуж, обзавелись детьми. Сама же Эллен чувствовала себя так, словно все еще распаковывала чемодан после школьной поездки в девятом классе. Проехала мимо тех мест, где они тусовались. Улица Вестра Стургатан и Театральный парк. Она попыталась воскресить события тех лет, но в памяти всплывали лишь какие-то второстепенные детали. Несколько ключевых слов ей все же удалось записать в блокнот, полученный от доктора Хиральго, но наверняка все это ничего не значило. Писать было тяжело — чувствовала, что сил не хватает, не знает, на чем сосредоточиться.
Ты обижаешься – я бы тоже обиделась. Потому что Лешка Фролов вполне себе ничего – мачо такой, как бы сказали сейчас.
Перестать вытеснять воспоминания и давить эмоции. Слова доктора Хиральго эхом звучали в голове. Но все это казалось вымученным и вынужденным. Единственное, что ей удалось извлечь из памяти, — клички собак, которых держали подружки, места работы их родителей, номера телефонов одноклассников и их дни рождения. Странное дело — она точно не знала, когда день рождения у Джимми, а вот про парня, в которого была влюблена в начальной школе, по-прежнему помнила все. Причудливо устроен мозг. Эллен попыталась что-то вспомнить из того времени, когда Эльза была еще жива, и из того дня, когда она пропала, но не знала, с чего начать. Все пути казались непроходимыми, и ступать ни на один из них не хотелось.
Потом она берется за меня и бедного Гришку:
— Пойду прилягу, — сказала Маргарета. — Кажется, начинается гроза. Голова болит, а мне завтра рано вставать — курсы садоводов во Врете, я про них тебе рассказывала.
– Ну а твой Рабинович! Нет, он умный, конечно. А уж по сравнению с Фроловым, – и осуждающий взгляд на тебя, – так просто Спиноза! Но тощий такой, носатый, неловкий и несовременный. Вот как ты с ним пойдешь в ресторан? Он же одет как чучело!
— Хорошо, — кивнула Эллен, хотя не могла вспомнить, чтобы они об этом говорили. — Ты по-настоящему слилась с природой, — добавила она, налила себе стакан холодной воды и выпила медленными глотками.
Я вздрагиваю от неожиданности.
Маргарета улыбнулась.
– В какой ресторан? – испуганно спрашиваю я.
— Выражаешься, как подросток.
Она говорила тихо и с напряжением, как будто каждое слово отдавалось в голове. Поднимаясь со стула, оперлась о спинку.
– В обыкновенный! – презрительно бросает Ганка. – В «Арагви», например.
«Она постарела», — подумала Эллен, и вдруг ей стало очевидно, что мама с ней не навсегда.
Мы с тобой переглядываемся. Нет, про этот «Арагви» мы знаем – сто раз проходили мимо по Горького. Оттуда выходили черноволосые, носатые, шумные солидные мужчины и пышнотелые нарядные женщины. Но при чем тут Гришка и я?
А Ганка продолжает свои фантазии:
Маргарета подошла и похлопала ее по щеке.
– А что тут такого? Куда ходят приличные люди? Конечно же, в ресторан.
— Спокойной ночи, малышка! — сказала она и направилась к двери.
Мы пытаемся возразить, что приличные люди ходят на выставки, в театры и в кино. В крайнем случае в кафе-мороженое.
— Мама! — окликнула ее Эллен. — Что мы ели на ужин в тот день, когда пропала Эльза?
Ганка презрительно усмехается:
Маргарета обернулась и посмотрела на Эллен горьким взглядом.
— Не помню. Ведь нас в тот вечер не было дома.
– Ага, вы еще забыли упомянуть библиотэку! Мужчина водит свою даму в рестораны, покупает ей цветы и духи. Возит ее на курорты, – продолжает ликбез наша Ганка. А мы растерянно хлопаем глазами и молчим, ни минуты не соглашаясь.
— Но ведь вы нас чем-то накормили, прежде чем отправиться в гости?
Ганка, Ганка! Она всегда мечтала о красивой жизни – так, как себе ее представляла. А что получилось?
— Да, наверняка. Но я не помню. Почему ты спрашиваешь?
Эллен пожала плечами.
Но после этого я немного задумываюсь: мой объект и вправду слегка нелеп – и внешне, и вообще. Гришка Рабинович из очень интеллигентной и нищей семьи – я видела его родителей. Мама преподает в медучилище, кажется, биологию, а папа служит в оркестре не самого знаменитого театра и вечно болеет – астматик. Плюс еще бабка и дед – в общем, им сложно. «Нищая советская интеллигенция», – грустно вздыхает Гришка, явно повторяя слова кого-то из взрослых. Он носит коротковатые брюки с пузырями на коленях и довольно страшную курточку с короткими рукавами. Но как он умен, мой герой! А сколько он знает стихов! Это он, Гришка Рабинович, открыл мне Ахматову и Пастернака, Бродского и Рейна. Но в ресторан? С Гришкой Рабиновичем в ресторан? С нелепым, неуклюжим и неловким Гришкой?
— Просто доктор Хиральго попросил меня подумать о всяких мелочах.
От этих мыслей мне становится дурно. Да и откуда у Гришки деньги? Смешно.
— Это хорошо…
И вот жизнь, да? Помнишь Гришку на нашем слете одноклассников на двадцатилетии школы? Помнишь, как никто, даже я, его не узнал? Как зашел в актовый зал невозможно элегантный и роскошный мужик – высокий, стройный, красивый. В шикарном твидовом пиджаке и умопомрачительных мокасинах, с дорогими часами на запястье, пахнувший неземным одеколоном? Еще бы – профессор Калифорнийского университета! Мистер Рабин, ага! Мистер Грегори Рабин. Неплохо?
Маргарета пристально глядела на нее, словно собираясь с силами.
А на улице его ждало такси.
— Помню, ты была в тот день сердита, очень сердита — но мы часто видели тебя рассерженной, Эллен. Нам всем бывало тяжело, когда у тебя случались припадки ярости. Хорошо, что теперь ты думаешь и осознаешь.
Она несколько раз кивнула.
Ничего не осталось от прежнего смешного и нелепого Гришки. Ничего. Наверное, только мозги. И его добрая, бескорыстная душа. Помнишь, как он всем старался помочь? Дал денег Ганкиному отцу, дяде Боре. Ты тогда спросила, не жалею ли я. Он ведь и вправду был «тепленьким» – раз, и попался. Да, поймать его было несложно. Но жалею ли я? Знаешь, мне сложно представить свою жизнь там, в Америке, с мужем-профессором. Даже почти невозможно. Вот эти его фотографии, помнишь? Трехэтажный дом из розового кирпича, ровнехонькая лужайка перед парадным входом. Кусты синей гортензии у крыльца. Дорогущая машина. Он даже смущался, показывая все это, – Гришка есть Гришка.
— Спокойной ночи, моя дорогая. Надеюсь, все это скоро закончится — как ни больно будет нам всем.
Нет, не жалею, Сонь! А не жалею потому, что никогда не представляла себе ту, другую жизнь и не мечтала о ней. Я про нее не знаю. Вот мне и легче, ага.
— Спокойной ночи! — ответила Эллен, ощущая, как прошлое сочится изо всех углов большого дома. На номерах телефонов и днях рождений сосредоточиться было куда легче.
А ведь Гришка звонил мне еще года четыре, почти до самого своего отъезда, когда уже был Понаевский.
И тут раздался первый удар грома.
А твой герой, твой Фролов… Тоже личность, ха-ха! Глава ОПГ, каково? Что ж, вполне предсказуемо, а? Ну и итог его жизни – тоже можно было представить с самого начала.
Эллен любила грозу — сколько себя помнила. Гроза сердилась еще больше, чем она. Это было так здорово. Она могла отдохнуть, погрузившись в эту злость. В замке Эрелу раскаты грома нередко звучали громче, чем в других местах. Словно гроза достигала кульминации прямо над островом.
Спустившись в подвал, девушка долго выбирала среди винных бутылок и в конце концов взяла ту, на которой была самая уродливая этикетка. По пути наверх позвонила Филиппу.
Наш двор. Наши и только наши липы и тополя. Наша сирень, помнишь? Белая, фиолетовая, розовая. Как мы ее ждали! Помнишь, как ломали охапки и растаскивали по домам? Мама ругалась – куда? Ваз не хватало, ставили в банки. И запах сирени, невозможный запах сирени расползался по нашим убогим комнатухам, заползая в душные кухни, пытаясь забить, заглушить невыносимые запахи коммуналки – щей, жареного лука, бельевой выварки и всего остального.
— Скучаю по тебе, — сказала она, едва он снял трубку.
Кому помешали наши липы, тополя, наша сирень? Варварство просто. Вам легче – вы уехали из нашего двора гораздо раньше, чем я. А мне пришлось наблюдать.
— Я тоже. Как там у тебя дела?
Наши семьи. Родители. Твои тетка и мама. Мои – мама, отец, бабуля.
И Ганкин отец.
— Задыхаюсь.
— В Эрелу и впрямь маловато места, — рассмеялся он.
Осталась одна моя мама. Все остальные, увы, ушли. Знаешь, я часто думаю о них – например о твоих. Обе красавицы – и тетка Рая, и мать. И такие вот судьбы. И все-таки зря тетя Рая отвергла Ганкиного отца! Мы никогда не говорили с тобой на эту тему. А вот сейчас я решилась, прости. Тебе так не кажется? По-моему, он был не самым плохим мужиком? Ну да, поддавал. Но при его-то судьбе – похоронить любимую жену, остаться вдвоем с пятилетней дочерью. Кошмар. Он ведь и не женился ни на ком из-за Ганки! А тетя Рая ведь была своя, почти родная. Она бы Ганку точно не обидела. Зря она, зря. Чего испугалась? Уж точно не Ганки – она ее любила. Может, все вообще сложилось бы по-другому? Впрочем, история не знает сослагательного наклонения.
Помнишь, как после ухода Ганки дядя Боря страшно запил. Страшно, по-черному. Все повторял: «За что меня бог наказывает? Сначала жена в двадцать семь, потом дочь в двадцать пять. За что? За какие грехи и так страшно?» Бедный, одинокий старик.
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Чем бы я ни занялась, она тут же появляется и спрашивает, что я делаю, куда собираюсь, приправляя все это язвительными замечаниями и напоминаниями о том, какой невыносимой я была в детстве — и остаюсь до сих пор. Это уже перебор. У меня от нее изжога.