Она опешила.

– Какая веревка?

– Ну такая, обыкновенная. Чтоб подлинней. Надо руку за спину привязать. Вот так, – я показал.

– Зачем?

– Долго рассказывать. Есть?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, есть. Мы же в деревне.

Пока искали веревку, пока обматывали меня, этой Юле позвонил отец. Я сначала не понял, что за звук. В местной глуши НЛО с пришельцами, наверное, чаще встретишь, чем сотик. Но она вытащила из-под подушки такую изогнутую трубу и говорит в нее:

– Не надо меня проверять, я в полном порядке.

А сама руку мне сзади к спине приматывает веревкой. Трубу держит плечом и щекой. От этого лицо сбоку сплющилось.

– Папа, – она продолжает. – Ты немного достал…

Нет… Нет… Я сейчас занята… Что?.. Учусь вязать снопы…

Смотрит мне в глаза, улыбается и подмигивает.

– Ну, какие, какие?! Обыкновенные. Какие снопы бывают? Я же теперь обычный человек. Самый ординарный.

Поэтому занятия у меня самые скучные… Я не ерничаю…

Нет, все в порядке. Пока. Да, конечно.

Уронила телефон на кровать.

– Говорит, что любит.

Подергала за веревку.

– Не слишком туго? Рука не затечет?

– В самый раз. Ты ему верь.

– Насчет чего? Что любит? – Она усмехнулась. – Он же обязан любить. Он папа.

– Не обязан, – сказал я.

Короче, в таком виде и пришел к этой горестной Кате. Послушание есть послушание. Раз уж вписался, надо за базар вывозить.

Мужа, как выяснилось, зовут Колей. Он поорал для приличия, чтобы я уходил, а, когда понял, что бесполезно, спросил, чего там с рукой. Я объяснил. После Юлиных заходов на всяких скульпторов и музыкантов мне было надо. Причем по-жесткому.

– Коля, я тоже хочу, – сказала его жена.

Так я узнал Колино имя.

– Ты совсем сдурела? Я без того по дому один кручусь! Ты как столб – то в огороде, то посреди кухни. А теперь еще руки себе привяжешь?! Да пошли вы оба!

Он швырнул в тазик с картошкой ножик и убежал. Так и не дочистил свою картоху.

Через десять минут мы с Катей были уже двое подвязанных. Однорукие бандиты по-псковски.

– Ну как? – спросил я. – Легче?

Она кивнула. Походила немного по кухне, будто приспосабливалась, потом остановилась и вздохнула всей грудью.

– Может, это… картошку дочистим? – сказал я.

Она усмехнулась, хотя горечь в глазах такая, что ой, мама.

Я говорю:

– Не, в натуре, давай попробуем.

Она подошла к тазику, постояла, потом присела на корточки рядом с ним, взяла ножик и посмотрела на меня.

– Резать будешь? – говорю. – Тогда я держу. Только смотри, пальцы не отфигачь мне.

Взял из таза картофелину и протянул к ней.

Она говорит:

– Крепче держи.

Голос у нее оказался красивый.

* * *

За деревней слегка прихватило дождем. Зашелестело по кустам, по деревьям, стукнуло по макушке, но скоро стихло. Минут через десять меня догнал мужичок на раздолбанном мотоцикле «Урал» с коляской. Остановился, объяснил, что сибиряк отправил его в монастырь за уровнем. Утром мы почему-то не взяли его с собой. Я сел к мужичку за спину, и мы затряслись по ухабам. Наносило то бражечкой, то бензином. Далеко не уехали. «Урал» пару раз крепко подбросило, что-то в нем скрежетнуло, мотор заглох.

Пока этот гонщик возился со своей развалюхой, хвастаясь баней, которую отгрохает ему сибиряк, небо стало совсем больным. Со стороны деревни проворчал дальний гром. Мужичок сказал, чтобы я забирался в коляску. Когда полило всерьез, я уже сидел под негнущейся черной клеенкой и смотрел то на пацанов, скачущих невдалеке у заброшенного сарая, то на мокрого насквозь мужичка, и слушал, как барабанит по старому мотику проливной дождь. Мужик чему-то смеялся, пацаны орали, а я думал про девушку Юлю со странным телефоном в руке, про несчастную Катю, не понимающую, как дальше жить, оттого, что слишком резко перестала быть мамой, и про свою маму, которую не видел уже целый год. Я пытался представить ее лицо, но видел только склоненную голову. И вздрагивающие плечи. И то, как она изо всех сил старается не вздрагивать, чтобы попасть мне в вену.

Утром проснулся с твердым ощущением чего-то важного. Такого, что не происходило уже давно и могло вот-вот случиться. Посмотрел на пакет с вещами, где раньше лежала змея, но это было не оно. Открыл окошко, прислушался. В кухне стучали бидонами. После вчерашнего дождя все монастырские постройки окутывал туман. Стелился по двору, висел клочьями на кустах и перилах у входа в игуменский корпус. До рассвета оставалось чуть-чуть. В дальнем углу за баней копошился Шнырик. Мутил чего-то – из окна я не мог разглядеть, чего. Этот неспокойный типок уже подкатывал раз-другой с какими-то бредовыми предложениями, но я не слушал его. Ту бензопилу от спонсоров, скорее всего, подрезал именно он, а не торчки, на которых катил бочку наместник. Я пригляделся. Шнырик будто почувствовал и тут же затих.

Нет, и это было не оно.

Важное что-то ощутимо витало в этой тишине, полутьме и тумане, но я никак не мог понять – что. Из кухни с негромким говором вышли три человека. Послушники несли кастрюли с завтраком для трудников. Монах, шедший позади них, рассказывал им что-то, и в ответ те смеялись. Из храма донеслись голоса певчих. Они распевались перед заутреней. Отец Михаил вчера что-то ворчал на них, и вот решили прийти пораньше. За воротами залаяли бродячие псы. Эти прибегали сюда из деревни каждое утро, рассчитывая на остатки от завтрака. Видимо, те, кто трудничал тут до нас, не все доедали. Голод их не так донимал. Потому и ушли. А мы здесь. Нам надо. И собакам с нами не светит.

Весь день потом я жил с этим чувством. Все было важно, и все было не то. Каждый кирпич, который я подобрал и положил в тачку, каждая куча мусора. Я работал, возился вокруг ямы с водой на месте бывшей часовни, прислушивался к себе, и мне нравилось, как я работаю, и как прислушиваюсь, и как я устал. Единственное, что не нравилось, – я никак не мог нащупать то важное. Оно ускользало, хотя сама работа меня успокаивала. Труд уже давно стал необходимой частью меня. Не так, как в рехабе. Особенно поначалу, год примерно назад. Любое послушание тогда казалось невозможным. Любая работа – отвратной. Доходило до мордобоя. Бывало так жестко, что потом хоть в больничку. Но со временем втянулся. Телята, наверное, помогли. А может, земля. Телята точно отвратными не казались. Говно любое в любых количествах из их сараюшки таскал легко. И в земле ковыряться тоже покатило. Не сразу, но понемногу зашло. Смысл появился. Так что в монастыре уже, в общем, было по кайфу – кирпич битый, строительный мусор, все это хорошо.

А к вечеру и тема с важняком сама собой разрулилась.





– Но я же видела, как ты на него смотрел! – Она шла за мной и протягивала свой сотик. – Тебе надо позвонить! Я знаю!

– Просто труба крутая, – не останавливался я. – Не видел еще таких. Даже у бандитов таких нет. Мажор у тебя папаша.

– Бандиты тоже домой звонить предлагали?

– Нет. – Я остановился. – Они на другую тему.

– Ну вот… – Она слегка запыхалась. – А я – на эту.

Сотовый чуть подрагивал в ее вытянутой руке. Она измученно улыбалась.

– Позвони. Ты же хочешь.

– Я много чего хочу.

Мама ответила не сразу. Трубку взяла после второго гудка, но заговорила не сразу. Молчала долго после моего «мама, привет». Будто этим «мама, привет» я ее заколдовал. А мне хотелось услышать ее голос. Усталый, мамин, родной. Больше года уже прошло. Я его вспоминал часто. А тут – молчание. И потом слышу – плачет. Я говорю – мам, ты чего, это я, Толя.

От Юли этой пришлось отвернуться. Но она добрая душа, слышу – отошла в сторону.

– Чего там у вас? Как?

Мама дальше молчит.

– Как Николаевна? Дед?.. Как отец?

– Он… к тебе хочет приехать.

Вот и услышал наконец ее голос.

– Мам! Харэ плакать. Все хорошо. Я работаю. Важню строю.

– Что строишь?

– Важню. Ну, то есть, это… часовню.

– А ты где?

Голос у нее далекий, потерянный, словно не в Ростове она, а на другой планете. И планету эту еще поискать. Непонятно в каких галактиках.

– Мам, я в монастыре побыть решил немного.

– В монастыре? А что ты там делаешь?

– Трудничаю. Послушание несу.

Она помолчала, а потом голос у нее снова дрогнул:

– Толик, родной, а когда ты вернешься?

– Пока не знаю, мам. Но не сейчас. Мне еще рано.

Она вздохнула, и вздох ее перебился тройным тактом, как у детей бывает после слез. С таким затуханием.

– Отец к тебе собирается. Все уши мне прожужжал. Пришли, пожалуйста, адрес.

– Хорошо.

– Завтра же, телеграммой.

– Да, понял.

Она, видимо, уловила холод.

– Ты разговаривай с ним, когда он приедет… Пожалуйста.

– Я буду.

– Он переживает очень. Себя винит.

– Не виноват он ни в чем.

– Толя, мне это важно. Чтоб вы поговорили. Ничего нет важней.

– Мам, я сделаю. Пусть приезжает.

– Спасибо. – Она снова глубоко вздохнула, но потом спохватилась: – Слушай, тебе, наверно, говорить очень дорого, а я рассказать ничего не успела. У нас тут…

– Мам, мам, подожди, – прервал я.

– Что, Толя? – Она насторожилась.

Привыкла, что я делаю больно.

– Прости меня… Я последняя тварь. Мне очень стыдно… И я очень тебя люблю.

– Толик…

Больше она уже ничего не сказала. Ждать было бесполезно. Да и не нужно.

Я повернулся к Юле, чтобы отдать телефон.

Она его взяла и начала говорить что-то, но я не слышал. Я даже видел ее с трудом. Застилало чутка. Ну, то есть Шнырика видел, как он мечется у ворот, кирпичи свои видел – целую груду, сибиряк у бани возился, а Юлю пока не видел. Не вписывалась она. Услышал, наверное, через минуту.

– …так нельзя, понимаешь? Я ведь узнала тебя сразу. У тебя дар, а ты его решил закопать – в эти кирпичи, в эту грязь. И даже если брать христианский момент, вспомни притчу о рабах и подаренных им талантах. Это же монета была – талант. И один ее закопал…

– Стой, стой, – я взялся руками за голову. – Ты о чем вообще? Какие рабы? Какие монеты?

– У тебя настоящий огромный дар. Я была на твоем выступлении в Ростове. Это был ты, можешь врать мне сколько угодно.

Тут до меня начало доходить.

– Ты из-за меня, что ли, тут осталась?

– Из-за твоего дара. Ты сам не понимаешь, сколько тебе дано!

– Блин, да тебе-то какое дело? – Я снова взялся за тачку. – Ты это… Езжай, короче, в свой Париж, или куда там. Мне работать надо.

На это она вдруг обиделась. Я лица не видел ее, потому что уже опять со строительным мусором возился, но голос у меня за спиной по-хорошему так зазвенел. Как хрусталь, который вот-вот разобьется.

– Другие, может, удавиться готовы за твой талант! А ты выкаблучиваешься.

Такое вот слово сказала – «выкаблучиваешься». Даже насмешила слегонца.

– Пусть давятся, – ответил я и толкнул тачку.

Тяжело пошла. Перегрузил малость.

Вечером никак не мог уснуть от жары. Хотя, наверное, не только от жары. На ум лезло всякое. Поднялся с кровати и открыл окно. Жаль, в башке такого окошка нет – приоткрыл бы, проветрил, и спать.

Через пару минут стало прохладней, но с улицы набились комары. Прилезли, твари, с ноющими такими минусами. Как будто у меня в голове своих не хватало. Я опять подошел к окну, чтобы теперь закрыть. Внизу стоял Шнырик. Задрав башку, он смотрел прямо на меня, словно знал, что я сейчас появлюсь. Хотя, конечно, знал. Окно, скорее всего, только у меня одного, придурка неместного, было открыто.

Шнырик начал махать рукой. Слов не производил.

У нас во дворе так махали, когда хотели втихую от жен прибухнуть слегка. Или не слегка – смотря как пойдет.

– Сам поднимайся, – негромко сказал я.

Он сделал руками крест, и я вспомнил, что после отбоя в чужие кельи по монастырскому уставу заходить нельзя. В каких-то пунктах Шнырик все-таки чтил устав.

– Чего тебе? – спросил я его, усаживаясь на скамейку.

– Тема одна есть, – зашептал он.

– Ты опять за свое?

– В натуре тебе говорю. Тема железная. Мойку давай откроем.

– Какую еще мойку? Ты совсем с дуба рухнул?

Шнырик заторопился:

– Машины мыть будем. Паломники богатые приезжают. Видал, на какой тачке недавно мужик подъехал?

Бабла нарубим.

Я встал со скамеечки.

– Да погоди ты, – суетился он. – Поговори с отцом Михаилом. А то меня он не слушает. Ты у него в уважении. Причем неизвестно за какие заслуги. А я тебя в долю возьму. По-братски.

– Ты знаешь, чего… – начал я, но тут подошел сибиряк.

Видимо, со сном тут не у меня одного были проблемы.

– Иди, Шнырик, с Богом, – просто сказал он, и тот его как-то сразу послушался.

Даже не возмущался. Растаял в темноте аки бестелесный дух.

– Вот верхонки тебе принес, – сибиряк протянул мне огромные рукавицы из брезента. – Руки, поди, уже совсем сбил.

Я посмотрел на свои ладони. Ободрался за эти дни в самом деле порядком.

– Спасибо.

Мы молча посидели, прислушиваясь к звону комариных минусов. Рэпчик они выдавали знатный.

– Валера сегодня приходил, – вздохнул сибиряк.

– Валера? Это кто?

– Наркоман бывший. До меня еще здесь трудничал.

– Наркоманов бывших не бывает.

– Не знаю я, как там у вас положено, – помотал головой сибиряк. – Только Валера больше десяти лет не употребляет.

– Без разницы, – сказал я. – Он все равно каждый день хочет. От этого не уйдешь… А чего приходил-то?

Сибиряк помолчал, нащупывая ответ, потом едва заметно кивнул:

– Опору ищет. Испытывает его Господь.

– Срыва боится?

– Про это мне неизвестно. Дом у него сгорел. Два года строился, а тут в одну ночь все пропало… Позавчера, я так понял.

Он замолчал, и с полминуты мы просто сидели в темноте. Окна в гостиничном корпусе давно погасли. Я думал об этом незнакомом Валере, о маме и, странно, о том, что ночи тут на севере тоже бывают красивые.

– Вот все правильно делает человек, а у него все равно валится, – подал голос сибиряк. – В Москву свою решил не возвращаться, от соблазна подальше. Женился, две девочки родились. Трудится. Пасеку монастырскую поднял. Сбитень теперь вот наладил. Даже в Ленобласти продают. А тут бах – все сгорело.

– Может, он не то чего-нибудь делает?

– Да нет, все то. Просто жизнь такая. Рай себе горбом не заработаешь.

– А как же тогда?

– Никак. Валера и сам все понимает. Посидел, покурил, потом говорит: «Ладно, мы от жизни не бегаем – мы ее живем». И дальше работать уехал.

– А жить где теперь будет? Дом-то сгорел.

– Сказал, что новый построит.

Мы посидели молча еще минут пять. Думали каждый про свое. Потом сибиряк поднялся и сообщил о своей части нашего общего молчания.

– Несчастье ведь как болезнь. В нем тоже не одна только горечь.

– В смысле?

– Болезнь человеку дается, чтобы он стал лучше. Шанс это, понимаешь?.. Если по результату не умер, конечно. Так и несчастье. Меняет оно нас. Кого в лучшую сторону, кого в худшую – это уж нам выбирать, но шанс на перемену дается огромный. Потому что иначе костенеет человек, твердый становится, неподъемный. А тут вроде как все сбросил – нужное, ненужное, потом поймешь. Причем не только болящему этот шанс посылается. Люди же вокруг нас. Близкие, далекие – всем так или иначе меняться надо. Раздражение там на больного, усталость, злость даже – все это сильно меняет. Либо справишься с этим, либо нет… Вот у тебя, например, семья есть?

– Есть.

– Много народу?

– Хватает.

– Думаешь, небось, что им жизнь испоганил. Спать не можешь от этого. На лавочке вон по ночам сидишь.

Я молчал.

– А зря, – качнул головой сибиряк. – Твоя беда – это и для них испытание. Они должны его сами пройти. И тебя это не касается. Так что виной себя не трави. Стыд – хорошее дело, но ты свой труд и свое послушание исполняй. А у родных не отнимай шанса.

– Какого шанса?

– Лучше стать. Или ты один хочешь?

– Я один во всем виноват.

– А жирно тебе не будет?

* * *

Весна 1997, Ростов-на-Дону

Психотерапевтическая беседа № 2

Умный доктор Наташа на этот раз писать ничего не стала. Положила передо мной на стол несколько фотографий.

– Помнишь, когда это снято?

Я, конечно, подофигел, но держаться старался ровно.

– У вас откуда они?

– Мама твоя принесла. Помнишь или нет?

На фотках был я в мелком возрасте, были Николаевна, брат, мама, отец. С Тагиром ни одного снимка я не увидел.

– Вы толпу под окнами можете разогнать? – спросил ее вместо ответа. – И так спать не могу, а тут еще эти орут.

– Я думала – тебе приятно. Они же твои поклонники.

– Мне неприятно.

Она внимательно на меня посмотрела. Психиатры знают, как надо смотреть.

– Ты связываешь свою проблему с успехом? Решил от него отказаться?

– Ничего я не связываю. Скажите санитарам, чтоб их уняли. Спать не дают.

Она кивнула:

– Хорошо, обсудим это чуть позже. А теперь давай о твоей семье. Сколько тебе лет на этом снимке?

Странная штука, но в близких мы отражаемся сильнее, чем в зеркале. Я, например, не думал, что я наркоман, пока мама не стала так думать. Вернее, пока не узнала об этом. То есть я жил себе, треки писал, кололся, и ничего меня особо не парило. А потом посмотрел на маму и такой – опа, оказывается, я наркоман. В натуре покруче зеркала.

– Лет пять-шесть, не знаю.

– А что за ящик у тебя в руках?

– Обычный ящик. Для посылок. У нас в нем игрушки хранились новогодние.

– Значит, это Новый год?

– По ходу, так.

– Расскажи мне про них.

– Про игрушки? – Я подумал, что она уже совсем загоняет.

– Ну да. У тебя же была любимая. Ты всегда помогал елку наряжать?

Я кивнул.

– Было такое дело.

– Какое украшение помнишь лучше всего?

– Звезду на макушку.

– Отлично. Она из картона была?

– Нет… Из таких стеклянных трубочек… Красные и синие. Шарики еще блестящие на концах. Внутри проволока.

– Но тебе, наверно, не позволяли ее самому на елку надевать?

– Нет, конечно. У нас высокая всегда была. Я бы не достал.

– И что ты тогда делал?

– Игрушки вынимал из ящика. Они там под ватой лежали. Потом маме с бабушкой подавал. На нижние ветки сам вешал.

– А брат?

– Чего брат?

– Он чем занимался? Это ведь он рядом с тобой на снимке?

– Да, он.

– Что ему нравилось делать больше всего?

– Когда елку наряжали?

– Да.

Я подумал и вспомнил.

– Дождь развешивать.

* * *

Лето 1998, Псковская область

А Шнырик был из детдомовских. Я и сам это видел, и потом отец Михаил подтвердил. Когда живешь, зная, что не нужен своим родителям, – это заметно. Человек в три, в четыре года, ну в пять начинает врубаться не только в то, чтоб поесть и чтоб по голове не били. Он же задумывается – а с кем я? Но тут раз, и выходит – ни с кем. Тебя даже мамка твоя не захотела. Получается – ты на свет народился таким мерзким, что та, которая тебя родила, тут же тебя и кинула. Только бы не видеть эту мразь. Ну и пошло-поехало. Это насчет любви к себе. И насчет уважения там, до кучи.

А тут вас, уебышков, еще всех вот таких собрали и в один большой дом привезли. Чтоб, сука, не скучно было. И чтоб найти кого-нибудь слабее себя. И на нем оторваться. Да пару-тройку взрослых теть к вам за все про все прилепили. Которых пожестче. Потому что им тоже есть за что у жизни спросить. В общем, у этих теть не задержится. И ты такой – опа, вот это пошел замес. А тебе лет-то – четыре.

Короче, детдомовских потом видно.

Когда немного подрос, бабка левая в псковской деревне обнаружилась, седьмая вода на киселе. Он у нее повытаскал, чего мог, а затем в монастыре по соседству притулился. Там кормили. Опять же всегда можно чего-нибудь намутить. Бабка – слабый ресурс. С нее много не вымутишь.

Через три дня после моего звонка домой Шнырик вынырнул с новой схемой. Их у него, похоже, было немерено.

– Братан, ты же по музыке тащишь? Помощь нужна старому человеку.

Я продолжал копать, но Шнырик не уходил.

– Ну помоги, трудно, что ли? А я тебе с канавой – того… Денек-другой тоже поковыряюсь.

Рукав, который я копал, чтобы отвести воду из переполненной ямы, у двоих отнял бы времени, конечно, меньше, чем у одного.

Я выпрямился и оперся на черенок лопаты.

– Концерт кому-то решил устроить?

– Да какой там концерт, – заспешил Шнырик. – У бабули моей на днях пацанва аккордеон поломала. Починить надо. Он ведь хороших денег, наверно, стоит. Наладим, загоним кому-нибудь – бабуля полгода спокойно жить будет. А то и год. Ей надо-то – кроху. Благое дело, братан, божеское.

Он ткнул пальцем в небо, будто призывая в свидетели Того, Кто посылает бедным старушкам дорогие аккордеоны.

– А девушка Юля из Москвы случайно не у твоей бабули остановилась?

– Брата-а-ан… – Шнырик от удовольствия расплылся как блин на сковороде. – Это отдельная песня. Она же тут полный кирдык устроила своему папаше, когда малого отпевали. Не поеду, орет, хоть убей. Ну, я тут такой нарисовался – с понтом знаю одно местечко, где можно на время поселиться, старушка тихая, чистая, домик уютный. И ты знаешь, чего? Этот лошара московский мне с ходу две сотни грина отвалил. Прикинь?!

Шнырик в полном восторге от своих деловых способностей хлопнул в корявые ладоши и потер ими друг о дружку, словно втирал в кожу долгожданный успех.

Я посмотрел на него секунду-другую, а потом стал снова копать.

– Эй, ты чего? – опешил Шнырик. – Бросай свою шухлю. Бабуле надо помочь.

– Без меня, – сказал я.

– Да я поделюсь с ней! Я из тех двухсот баксов целую половину ей отдал.

Я продолжал копать.

– Ну, ладно, отдам! Блин, ну куда ей сто баксов?!

– Пошел в жопу.

– В монастыре нельзя так выражаться.

– Тогда иди куда хочешь.

Он присел на корточки, чтобы заглядывать мне в лицо.

– Братан, я все деньги за этот баян ей отдам. Мамой клянусь.

– Это не баян, – выдохнул я. – Это аккордеон. А мамы у тебя нет.

Он скуксился:

– Слушай, ну ты чего такой неконструктивный. Вас чо, в дурке не учили сдерживать агрессию?

– Слышь, – я выпрямился и перехватил лопату по-другому. – Может, тебя переебать слегка? Чтоб ты успокоился.

Он вскочил на ноги и на всякий случай отбежал подальше.

– Я отцу Михаилу пожалуюсь, что ты в обители материшься! И что старым людям не помогаешь. Он тебя выгонит.

Я несколько раз ткнул лопатой в землю. Лезвие упиралось в какие-то толстые корни, хотя больших деревьев поблизости не было.

– Пока Юля там, я туда не пойду.

Шнырик на секунду задумался и потом просветлел.

– Так нет ее. Уехала. Позавчера еще вещи собрала и на автобусе укатила. То ли в Псков, то ли сразу в Питер.

Я изо всех сил пытался перерубить лопатой корни деревьев, которые здесь уже давно не росли, и думал о том, как сильно обидел человека.

* * *

– Вот сюда проходи, – бормотал у меня за спиной Шнырик. – На ведра не обращай внимания. Просто перешагни. Голову осторожней! Корыто висит.

Мы с ним толкались в темных сенях и все никак не могли нащупать дверную ручку. Из дома доносились протяжные жалобные звуки, как будто там кто-то мучал козу.

– Ты же сказал – сломан аккордеон, – обернулся я к пыхтевшему позади Шнырику.

– Видать, снова пацаны до него добрались. Щас разгоним. Щас, щас!

Он протиснулся вперед, заколотил по двери кулаком, и через секунду она открылась.

На пороге стояла Юля.

Я повернулся, чтобы уйти, но влетел в пустое ведро.

Оно с грохотом долбанулось в соседние. Юля засмеялась.

– Уже назад приехала? – заспешил Шнырик. – Понравилось, значит, у нас! А я говорил твоему папаше – места расчудесные. Захочете уехать – а ни в какую!

Юля продолжала смеяться, я громыхал ведрами, инструмент в доме жалобно стонал.

Через минуту мы стояли посреди большой комнаты с низким потолком.

– Ты сказал – они его раскурочили, – я перевел взгляд с пацана, сидевшего с аккордеоном в углу, на Шнырика. – На фига опять разрешаете?

– Это были другие мальчишки, – возразила вошедшая следом за нами в комнату Юля. – Вадик не балуется. Ему действительно интересно.

– Научишь? – Этот Вадик уставился на меня, будто я ему должен.

– Жизнь научит. Дергай отсюда. Мне надо инструмент починить.

– Сам дергай, – отозвался малец и тут же получил от Шнырика по затылку.

– Хорош, – остановил я детдомовский самосуд, склоняясь к привычно согнувшемуся от удара пацану. – Тебе зачем?