* * *

Мои личные тучи начали сгущаться, когда вдруг пропал товар. Не чуток кто-то отсыпал, а весь пакет ушел – будто его и не было.

– Чо за хуйня? – сказал Вадик.

И я не мог с ним не согласиться.

Мы хотели задать этот же вопрос Майке, но ее нигде не было – ни в студии, ни в универе, ни дома. Я решил, что она замутила с кем-то из своих типочков, которые любили поржать. Где искать их, а главное, зачем – на фоне нашей эпической потери меня уже совершенно не волновало. Надо было срочно что-то решать. Впереди маячил жесткий кумар.

– Может, сами переломаемся? – предложил Вадик. – Я в прошлый раз вроде по-легкому прошел.

– А я по-тяжелому. Надо двигать к барыгам. У нас после аренды за студию что-нибудь осталось?

Вадик открыл ящик стола, где лежали деньги, но спонсорскую «котлету» мы давно подъели.

– Значит, Анастасия Федотовна получит свой конверт позже, – сказал я, глядя в пустой ящик.

– Толян, ты уверен? Клей – жесткий чувак.

– У нас у всех мамки. И лучше всего они умеют ждать.

Я не стал больше ничего говорить Вадосу, но дело было не только в кумаре. Вернее, не в том, что я так уж ссал переламываться сам на сам. Работа над треком подходила к концу, и я чувствовал, что это будет разрыв. Ничего даже близко к этой вещи мы до сих пор не делали. С таким треком, я знал теперь это наверняка, мы порвем стадионы. Народ ждал этот кач. Остановиться сейчас, когда не хватало всего пары дней, заблевать студию, исходить на говно, корчиться как последняя мразь, сутками мечтая о дозе, – это было бы полным и окончательным пиздецом. До выступления во Дворце спорта оставалось всего несколько дней. Надо было закончить трек и потом уже спокойно кумарить.

Так что Анастасия Федотовна своего конверта пока не дождалась.

Впрочем, это «пока» продлилось минут пятнадцать. Стоило мне выйти за вахту университета, и оно закончилось навсегда. Какие-то типы, маячившие у красной «восьмерки», увидев меня, оживились, и уже в следующую секунду я сидел у них в тачке. Приняли они меня так жестко, что менты, которые недавно отвесили мне добрых люлей, на их фоне показались просто сердитыми воспитателями из детского сада. Интересно, что у входа в универ толпилось человек тридцать, и никто из них слова не сказал. По ходу, всех волновали только оценки за экзамен.

Пока я очухивался на заднем сиденье, чьи-то ловкие руки обшмонали меня с головы до ног.

– Сколько здесь? – поинтересовался у меня пожилой дядя, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, открывая конверт Анастасии Федотовны.

– Не знаю, – выдавил я и тут же получил в бочину короткий, но мощный удар справа.

С обеих сторон от меня сидели крепкие молчаливые парни. От того, что мне врезал, хорошо так несло чесноком.

– Неважно, – отрезал пожилой. – Все равно уже не твои. Лучше скажи, где Клей?

– В канцтоварах, наверное, – успел выдохнуть я до следующего удара по ребрам.

– Он тебе так все кости сломает, – предупредил меня пожилой.

– Я не знаю, где Клей. Давно не заходил.

Пожилой повернулся ко мне всем телом, посмотрел внимательно и потом кивнул.

– Хорошо, я поверю. Скажи тогда, что у вас там внутри?

Он показал кривым пальцем на университет.

– Студия.

– Какая студия?

– Звукозаписывающая.

Видно было, что мой ответ его удивил.

– Зачем?

– К юбилею готовимся.

– Поясни за слова.

Я обрисовал ему ситуацию с нашим необычным проектом, и он даже слегка рассмеялся. Если это можно было назвать смехом. У дедушки-инвалида Амбарцумяна из соседнего двора с таким звуком заводилась его тарантайка.

– Значит, Аркаша праздника захотел? Нет. – Он сочувственно покачал головой. – Не будет у него праздника.

Я не знал, кого он называет Аркашей, но предположил, что это мог быть тот самый заказчик, которого мы так ни разу и не видели.

– Правильно думаешь, – кивнул пожилой. – Но теперь он только место на кладбище себе заказать сможет. Вышло его время заказчика на этой земле. А твое, может, не вышло. Отведи моего человека по-тихому в свою студию. Эта баба злющая на вахте его пускать не хочет. А мне надо знать – кто у тебя там. Вдруг ты кого-нибудь из Аркашиных людей от меня прячешь. Место-то правда хорошее. Ни за что бы не догадался, если бы этот с дыркой в животе перед смертью не рассказал.

Я понял, что, прогнав нашего страдальца, мы тем самым его обрекли. Хотя, могло статься, – не его одного. Хорошо хоть Майка вовремя куда-то пропала. Краснодарские приехали по-жесткачу.

Вадик сначала обрадовался моему скорому возвращению:

– Передумал?

– Типа того, – ответил я и посторонился, чтобы впустить пришедшего со мной человека.

Тот молча вошел в студию, быстро и умело ее обыскал, нашел сумку Клея со стволами и кивнул мне в сторону двери:

– На выход.

– Мне, вообще-то, работать надо.

– На выход, – повторил он с той же интонацией.

В машине на этот раз меня посадили рядом с водителем. Пожилой развалился на заднем сиденье, а его подчиненные сели в стоявший неподалеку «шестисотый мерин». Почему они ездили в крутой тачке, а пожилой на «восьмерке» – я понял не сразу.

– Смирение, – усмехнулся он, заметив мой удивленный взгляд, задержавшийся на «мерседесе», – это ключ к успеху. Ну, и киллер не знает, куда свой подарок вешать.

Они взяли меня с собой, чтобы я показал на районе все точки, где мог появиться Клей. Поэтому и посадили спереди – для хорошего обзора. Сначала мы заехали в бассейн «Волна», где, разумеется, никого не нашли, а потом кружили по городу. Я пару раз на улицах заметил ребят Клея, но пожилому о них не сказал. В конце концов он что-то почувствовал.

– Послушай, лабух, – сказал он мне своим как будто треснувшим голосом. – Ты, может, не все понимаешь касаемо своего будущего. Давай-ка я тебе кое-что покажу.

«Восьмерка» заехала в глухое местечко за гаражами, мне было сказано выйти, «мерин» остановился рядом, и я подумал – вот он, пиздец. Пожилой кивнул одному из своих подчиненных, стоявших рядом с «мерседесом».

– Сюда иди, – махнул мне рукой тот.

Я подошел к нему и почему-то сощурился. Мне показалось, что так умирать будет не страшно.

– Чо ты рожи корчишь? – спросил он.

– Я не корчу.

– Нормально стой. Сюда смотри.

Он открыл багажник «мерса» и подтолкнул меня к нему.

Там лежал Слон. Очевидно, чтобы он туда поместился, его основательно подрубили со всех сторон. И завернули эти куски в целлофан.

Меня вырвало.

– Ты осторожней! – крикнул краснодарский, отскакивая от меня подальше. – Кроссовки, бляха, забрызгал.

– Тебя кумарит, что ли? – подошел ко мне пожилой. – На чем сидишь? На черном?

В его голосе я вдруг услышал заинтересованность. По ходу, он знал теперь, как меня дожать.

– Я правда не видел Клея, – отплевываясь, выдавил я. – Давно… Не убивайте, пожалуйста.

– Да кому ты нужен, – усмехнулся он. – Сам всех сдашь. Кто они тебе? Никто.

После этого мы поехали на Нахаловку. Краснодарские шкерились там в большом старом доме с гнилыми полами. Тот, что любил чеснок, провел меня через двор, заросший полынью, и втолкнул в темный прохладный коридор.

У стены, скрестив на груди руки, стояла Майка.

– Это не я тебя сдала, – сказала она, как только я проморгался после яркого солнца.

– Не врет, – подтвердил пожилой, входя за мной следом. – Подстреленный про вашу нычку в университете напел.

– А чо тогда здесь делаешь? – спросил я Майку.

– Нравится ей с нами, – вместо нее ответил пожилой. – Да ты проходи, не загораживай проезд. У меня для тебя подарочек.

– Чо ты здесь делаешь? – повторил я, не двигаясь с места.

– Они меня от универа забрали, – сказала Майка. – Я за сигаретами вышла, а там уже эти – на своей «восьмерке».

– Но заметь, – поднял свой кривой палец пожилой из Краснодара, – никто ее здесь не держит. Сама осталась. Огонь, а не девка. Жалко, что не знает, где нам Клея с его братвой поискать. Так бы мы давно уж домой поехали.

Он усмехнулся и посмотрел на Майку.

– Точно ведь не знаешь?

– Не знаю, – сказала она.

– А то смотри. Прогоню.

Он засмеялся своим странным смехом и ушел в комнату, откуда в коридор падал сияющий квадрат солнца.

– Вы где там? – раздался его голос через минуту. – Чего притихли? Идите сюда.

Мы вошли. Я первым, а следом за мной – Майка. Встали у двери.

– Она с тобой раньше была? – спросил пожилой, посмотрев на нас пару секунд.

– Да.

– Чирикались с ней?

– Типа того.

Я не сразу сообразил, что он использовал Майкино слово. Никто кроме нее не говорил о сексе – «чирикаться».

– И кто кому разбил мотор?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

Пожилой усмехнулся и почесал кривым пальцем лоб.

– С чего разбежались-то?

Приглядевшись теперь, я увидел, что ему не больше сорока. Просто он вел себя как старик.

– Хотя, можешь не говорить. Раз ты до сих пор не в курсе – понятно, кто в доме хозяин, – он одобрительно покивал. – Огонь девка.

Он махнул рукой стоявшему у окна мужику со стволом в кобуре под мышкой, и тот бросил на стол несколько чеков.

– Бери сразу все, – сказал мне пожилой. – Ты хочешь, я знаю.

Я не то что хотел – мне было пиздец как надо.

– Бери, бери, – пожилой сделал щедрый жест, будто угощал ребенка конфетами. – У меня много.

– Я не знаю, где искать Клея, – выдавил я.

Он уставился на меня, а потом улыбнулся всем черепом:

– Зна-а-ешь.

– Нет.

Мы помолчали. За окном кто-то рассмеялся и крикнул: «Кинь мячик».

– Ну, тогда сегодня без сладкого, – пожилой развел руками, а мужик со стволом одним движением смел со стола все чеки. – Пошел вон.

Я посмотрел на Майку, но она отвернулась.

– Пошел отсюда, – повторил пожилой. – Надумаешь если чего, дорогу знаешь.

Он махнул своему стрелку:

– Гони его. Надоел.

Мужик со стволом толкнул меня к двери.

– Майка, – сказал я. – Ты чего?

Мужик стукнул меня кулаком между лопаток.

– Майка!

– Убрал его отсюда, – жестко приказал мужику со стволом пожилой.

Во дворе, заросшем полынью, четверо краснодарских гоняли в футбол. Жестко слетев с крыльца, я упал одному из них под ноги.

– Зато живой! – засмеялся он.

– Ты осторожней, – предупредил его второй. – Мяч от него убери подальше, а то заблюет. Мне кроссовки чуть не испортил.

– Встал быстро! – скомандовал тот, что вытолкнул меня из дома. – Наркоша долбаный.

– Зря отпустили, – сказал третий. – Надо было его тоже в багажник.

– Пригодится еще, – ответил мой конвоир.

Рывком подняв меня на ноги, он протащил мою тушку через двор, открыл калитку и вышвырнул на улицу, как ненужное, зачуханное тряпье.

– Про девчонку забудь. Она теперь с нами.

Через два дня я снова был в этом доме. Честно говоря, думал, выдержу дольше. Но кумарил я в этот раз так сильно, что ни о чем, кроме чеков на столе в комнате у пожилого, думать просто не мог. Если вообще мог о чем-то думать. Оправдывал себя, конечно, тем, что надо доделать трек и что работать в таком состоянии невозможно, но это были не мысли. Это был жалкий писк, издаваемый тем, что осталось от моего мозга. Блядское дребезжание извилин, охуевших без дозы. Какой на хуй трек? Какой на хуй Ву Танг?! Я понимал – если не пойду, то просто, блядь, сдохну.

– Поздновато пришел, – сказал пожилой, показывая мне конверт с деньгами от Клея. – Про этот адрес хотел стукануть? Так я сам догадался. Ребята немного там подежурили, теперь все в порядке. Забавно, что я без тебя не допёр его мамку пробить… Эй, ты меня слышишь?

– Н-н-нет… – выдавил я.

Меня колотило, как рыбу, выброшенную на камни.

– О, да ты совсем никакой. Дозу хочешь?

Я попытался сказать «да», но вышло лишь постучать зубами.

– Прижало тебя, гаденыша. Ладно, дадим, а то перекинешься.

Он кивнул своему помощнику со стволом, и тот вышел из комнаты. Майки в доме я не увидел.

– Позвать девчулю твою? – спросил пожилой. – Соскучился?

Я помотал головой.

– Ну и зря. Хорошая девка.

Все его слова про Майку, попытки меня подколоть, да, в общем, и сама она в этот момент были мне до звезды.

Я ждал, когда вернется мужик со стволом. И с моими чеками.

– Только один, – остановил его пожилой, увидев, как тот швырнул на стол передо мной сразу несколько. – Чтобы жизнь сказкой не показалась.

Я зажал чек в мокром от пота, трясущемся кулаке.

– Хотя знаешь что? – сказал пожилой. – Если хорошо так подумать… Наверное, обойдешься.

Он разжал мои пальцы и забрал чек.

– Пришел ты ко мне слишком поздно, про адресок на конверте до этого даже не намекнул. По-хорошему, тебя надо в мешок – и в речку… Но вроде как без тебя мы бы этот конвертик не получили. Так что иди живой. А про наркотики забудь. От них один вред. Думаешь, просто так у тебя их девчуля твоя утащила?

Он издевательски улыбнулся.

– Да-да, это она их забрала. Причем не просто так.

Она о тебе заботилась. Вот и я позабочусь. А то что? Она забрала, а я отдам? Чепуха получается.

Вечером Майка нашла меня в гараже у Вадоса. Я заныкался там, понимая, что в универ в таком состоянии соваться не вариант. Дома тоже появляться было нельзя.

В этот раз я кумарил намного жестче, чем в предыдущий. Вадик залег на даче у кого-то из старых кентов. Проходить через такое лучше в одного.

– Я с тобой потусуюсь, – поставила меня в известность Майка. – Здесь он меня не найдет.

В своем тумане я на мгновение удивился – почему ее должен искать какой-то «он», и кто это, но уже через две секунды мне было все равно.

– Они совсем отмороженные, – продолжала Майка. – Клея молотками убили.

– Ты зачем его товар им отдала?

– Я не отдавала.

– Клоун ты долбаный, – сказал отец.

– Они меня возле универа приняли, – говорила Майка. – А пакет был со мной.

– Зачем?

– Клоун, – повторил отец.

Я не знаю, откуда он взялся там в гараже. Может, с Майкой пришел. Или до нее.

А может, они вообще были в разное время.

– С хуя ли я клоун?

– А кто ты? Работать не хочешь, кривляешься перед народом, паясничаешь.

– Меня люди знают.

– Я хотела, чтобы ты соскочил с иглы.

– Да им жопу покажи – они счастливы будут. Тоже мне – нашел чему радоваться. Кому это важно, что они тебя знают?

– Мне.

– А тех ребят, которые в Сибири нефть искали в сороковых, в пятидесятых, – их они знают? Хоть одного из них помнят? А солдат в Чечне?

– Товарищ капитан, ты совсем охуел.

– Нет, это ты охуел. Вы все охуели.

– Майка, где тот пакет? Он мне нужен. Я сдохну сейчас.

– Его Слава забрал.

– Слава? Какой Слава?

– Краснодарский. Который Клея убил.

– Клоун долбаный, – повторил отец. – Как и твой Тагир. Правильно ему срок впаяли.

– Как впаяли? Когда?!

– Позавчера. За кражу в военном госпитале.

– Майка! Майка, блядь!!!

Потом я оказался в доме с гнилыми полами. Как туда попал – не помню. Помню, что пожилой орал насчет Майки, а я с ним торговался.

– За двадцать чеков покажу, где она. Нет, за двадцать пять.

Помню, как потом она от них отбивалась. Одного даже свалила с ног, но после этого ей прилетело от того мужика со стволом. Помню ее глаза, когда они тащили ее к «восьмерке». И потом, когда машина уже поехала от гаража. Майка все смотрела на меня, прижатая к окошку, беспомощная. Никогда не видел ее такой. Ни злости в глазах, ни обиды. Только удивление. Как будто она сама не верила, что такая хуйня может произойти.

– Двадцать чеков же обещал, – сказал я пожилому.

– Радуйся, что живой.

Он швырнул мне один пакетик и сел в поджидавший его «шестисотый мерс». Ростовских, видимо, больше не боялся.

Чек упал в лужицу вонючей жижи, подтекавшей из помойного бака. Пока я нащупал его, извозился в каком-то говне. Руки слушались плохо. Бахнуться этими руками было невозможно. Порвал бы все вены. Тут срочно требовался медик. Ну, или просто чел, у которого руки не тряслись, как у работяги с отбойным молотком. Своими руками я мог бахнуть эту дозу только гиппопотаму. Там бы я, наверно, попал. Но все равно бы не стал. Чек был один. Я бы за него удавился.

– Мам, ну ты же училась на медсестру.

У нее в глазах ужас. Я однажды вот так пересрался от Фредди Крюгера. Когда он своими лезвиями скрежетал. И эта его считалочка… «Пять, шесть, хуй уснешь, по-любак тебя найду», или как там. Бля, это было пиздец как страшно. А тут я сам для нее – Фредди Крюгер. Еще и руки в крови. Иголкой-то все равно от души потыкал, прежде чем домой приползти.

– Мне надо выступить, мам. Это важно. Во Дворце спорта сегодня… Я без этого не смогу.

То есть, на что она в тот момент смотрела – на то, что родила, нянчила, мыла, щипала нежно, гладила, чему улыбалась, молилась, ерошила волосы, чмокала, вдыхала сладкий запах своего молока, – все это теперь стояло перед ней. Все то же самое, но только в виде мрази со шприцем.

– Мам… Я подохну.

И потом ты идешь, спотыкаясь, в комнату к деду, берешь у него в комоде опасную бритву и приставляешь лезвие к своему горлу. Потому что иначе ее не заставить. И потому что ты Фредди Крюгер. Ты король, сука, лезвий.

– Толик… Не надо.

И ты превращаешь ее жизнь в последний круг ада.

– Мам, ну пожалуйста.

Как будто до этой минуты у нее жизнь была сахар. Но тебе похуй. Ты – последняя тварь.

– Мама!

Она плачет, плечи ее содрогаются от рыданий, но все, что тебя волнует, – это чтобы она попала.

И она попадает. В это истыканное иглами месиво.

И вы оба замираете там – мать и сын. Теперь снова единое целое. Вы вместе.

Зал закачался почти с первых тактов. Они как будто уже знали текст. Выхватили его из моей головы. «Со мною все нормально, ну и что, что кровь из носа. Со мною все нормально, просто я стал очень взрослым». Руки, тысячи рук взмыли над морем голов, и все они выдохнули вместе – «Со мной все хорошо, просто я забыл, как дышать. Я начал игру, но забыл, как играть».

Рэпчина раскачивал нас, крепкий, как все, что произошло со мной за последний месяц. Терпкий, как все, что я проебал. Дышать действительно было невозможно. Я мог только качать. И я качал, ворочал это яростное, ликующее море, не в силах остановиться, и море в ответ раскачивало меня, как будто знало, что остановка будет смертельной, что если я перестану читать – сразу все пойму, и это убьет окончательно ту малость, которая осталась от меня. Пойму, к чему я пришел. Что я теперь имею. Передо мной, как в клипе, мелькали то Майкины глаза, то улыбка Тагира, то мамино лицо, из которого вдруг ушел свет.

Жора не спиздел. Это был успех. Мой трек раскачал город.

* * *

Ноябрь 2016, Дортмунд

Я ждал Майку в полупустом ресторане, глазел на официанток и на немецких детей с их родителями и думал о том, что жизнь сама по себе не стоит того, чтобы за нее рвать жопу. Реальную цену она обретает только тогда, когда ты начинаешь врубаться. Когда просекаешь – отчего ты счастлив, до чего тебе нет никакого дела, что тебе важно, и почему конкретно – прямо по списку – тебе иногда хочется лезть в петлю. Одни эти штуки, если ты их просёк, делают весомой твою жизнь. Только они пишут ей ценник. И чтобы в них врубиться, имеет, наверное, смысл рискнуть всем, что у тебя есть. В том числе и самой жизнью. А иначе ты просто животное, которое выкормили на убой. Может, и эти божьи твари необходимы для всеобщей гармонии, но хочется думать, что ты лично был рожден не затем, чтобы стать котлетой на столе вон у того толстого немца.

За окном проревел мотор мощного байка, и я отвлекся от жующего толстяка. Это была она. Майка заглушила своего зверя, сняла шлем с непроницаемо темным стеклом и подняла руку, увидев меня в окне. Я махнул в ответ. Ко мне приехал человек, из-за которого много лет назад я начал потихоньку врубаться.

– Заказал уже что-нибудь? – спросила она, снимая куртку из тонкой кожи.

– Нет, решил тебя дождаться. У них меню только на немецком.

– Понятно. – Она повесила куртку на стул и села напротив меня. – Из полиции звонили?

– Насчет Майкла? Да, все в поряде. Он уже домой летит. У того бедолаги аневризма была. Он по-любому бы кони двинул. Не в клубе, так по дороге домой.

– Везучий ты, – хмыкнула она. – Опять выкрутился. Но обрати внимание – чтобы нам с тобой сейчас вот за этим столом сидеть, должен был умереть человек.

Я пожал плечами:

– Ну, судьба у него такая.

– Да какая судьба, Толик? Это ты такой. Все слишком дорого в твоей жизни.

Пока ждали рульку, говорили про Майкиного сына, про немецкого мужа, про успехи, про ее мотоциклы, про боксерский клуб и как-то незаметно вырулили на вопрос – откуда все это взялось.

– Как откуда? – сказала она. – От Славы из Краснодара. Помнишь его? Он главный был в той кубанской бригаде.

– Еще бы не помнить. Этот волчара мне десять лет снился.

– Да, крутой был мужик.

– А-а-а! – подколол я Майку. – Значит, нашла все-таки себе крутого. Мечты сбываются.

– Их всех потом ростовские положили. Года через полтора нагрянули в Краснодар и перебили до одного.

Я развел руками:

– Ответка, чо ты хотела. Они тоже по беспределу шерстили у нас. А тебя, значит, не тронули?

– Я в Германию улетела. Где-то за неделю до всего этого. Он дал реквизиты счета в Дрезденском банке и сказал, чтоб я ждала. Но никто так и не появился.

– А счет?

– Счет был на мое имя.

– Понятно, – вздохнул я. – Выходит, нормальный мужик был этот твой Слава… Чего тогда свалила от него?

– Я ж тебе говорю – он сам меня сюда отправил.

– Да я не про то. Я про наши с тобой дела. Когда ты меня в гараже нашла у Вадоса.

Она молча уставилась на меня, как на дебила.

– Чего? – сказал я.

– Ничего. Ты прикалываешься сейчас?

– Нет, – я помотал башкой. – С чего мне прикалываться?

– Да с того, что я тебе уже об этом рассказывала.

– Когда?

– Да тогда же! Ты задолбал.

Тут подошел официант с нашей огромной рулькой, и пока он с ней возился, жара между нами прошла.

– Правда не помнишь, почему я от него сбежала? – спросила Майка, едва официант отошел.

– Вот те крест.

– Я маму тогда твою встретила.

– Маму? – Я перестал жевать.

– Ну да. Краснодарские себе еду на рынке у хромого Левона заказывали, боялись выходить, и один раз он приехал с ней. Чтобы она приготовила. Блин, я же тебе тогда все это и рассказала.

– Да не помню я!

– Крепко ты, похоже, сидел.

Я отодвинул тарелку.

– Расскажи еще раз. Пожалуйста.

Майка просверлила меня темным взглядом и потом едва заметно кивнула.

– Она очень беспокоилась из-за тебя. Чувствовала, что ты в полной жопе. К тому же этот Тагир… Твоя мама сказала – ты любил его сильно. А тут его закрыли. И, в общем-то, из-за меня.

– Ты поэтому дерганула оттуда? Виноватой себя посчитала?

– Не только поэтому. Твоя мама боялась, что ты натворишь чего-нибудь. Она сказала – тебя не остановить, если башню сорвет.

– Бывает такое.

– Она историю рассказала.

– Какую историю?

– Про вашу поездку на лодке. Когда ты от них уплыл.

– А-а, это… Да, тот еще трэшак.

Майка имела в виду случай, который произошел, когда мне было семь. Отец тогда только появился, и мы с братом принимали его с трудом. Мы хотели Тагира. Но отец настаивал, что теперь будет он. Делал все, чтобы мы его полюбили. Повез однажды нас на рыбалку, а я уже в лодке сдуру сказал, что Тагир на моторе не ходит – только на веслах. Ну и получил тут же по щам. От обиды прыгнул за борт. Отец развернул лодку, догнал меня и протянул руку. А я продолжал плыть. Так и уплыл. Он еще пару раз ко мне подплывал, потом дал газу и свалил со всем табором. Мама что-то кричала, но ему было похуй. Как и мне.

Я тогда доплыл до какого-то острова и просидел там целый день. К берегу плыть боялся – вокруг острова туча воронок и течение сильное. Выебон выебоном, но очко играло не на шутку. К вечеру приплыли наши. Я в лодку опять не сел. Отец рванул стартер мотора, а мама успела выпрыгнуть. Она уже там, где глубоко было, прыгнула. Прямо в платье. Неуклюже так, еще ногой стукнулась о бортик. Отец даже не обернулся. А ей тяжело было плыть. Там еще и воронки эти. Я, короче, за ней бросился, и вдвоем мы как-то выбрались. Всю ночь там и просидели. Маму из-за мокрого платья трясло очень. А может, не из-за платья. Я не знаю. Она молчала. Утром за нами приплыл дед.

– И зачем она тебе рассказала про это? – спросил я Майку.

– Хотела, чтоб я тебе помогла… Наверное.

– И ты подорвалась от своих бандитов?

– Ну да.

– А я, получается, тебя им обратно за дозу сдал.

Майка на это ничего не сказала. Взяв нож с вилкой, она отрезала приличный кусок мяса и принялась есть.

– Вкусно? – спросил я.

– Да пиздец как, – промычала она с полным ртом, улыбаясь от удовольствия.

Часть вторая

Толя

Лето 1998, Псковская область

– Откуда, говоришь, пришел? – Наместник монастыря смотрел на меня неприветливо.

– Из рехаба.

– Откуда? – удивился он.

– Из реабилитационного центра, – сказал я. – Тут недалеко. Километров пятнадцать.

– Пешком шел?

– Да.

– А зачем?

– Машина в Псков уехала. Вчера еще. Корма нужны для телят.

– Я не про то. Зачем к нам пришел?

– Трудником хочу быть.

Он тяжело вздохнул, и наперсный крест съехал чуть набок по его круглому животу.

– Морока от вас одна. Шведы-спонсоры бензопилу хорошую подарили, так ваши-то украли ее. Тоже в труд-ники напросились.

– Я не украду.