Вернувшись к ясности, я решил, что именно сегодня должно произойти важное в моей истории событие.

Вечером Цапкин принимал новых гостей – братьев Кевина и Валентина Фот. С ними я чувствовал невидимую связь. Они пришли из-за меня – это следовало из их разговора с Цапкиным, но для меня стало очевидно и нечто другое, а именно: они здесь не столько из-за меня, сколько для меня. И я решил согласиться с любым из их предложений, каким бы бессмысленным оно мне ни показалось. Когда разговор братьев с Цапкиным закончился, мне было забавно наблюдать за их мыслями, в которых читалась радость, что им удалось меня заполучить, по их мнению, для своих целей. Знали бы братья Фот, что случится дальше и кто кого будет использовать и для каких целей, они бы очень расстроились. Но что мне до их расстройства?

Шаг третий. Все возможные дороги

Я надеюсь, что вы сможете сопоставить события, которые теперь взялся описывать я. Искренне надеюсь, что моё изложение не оставит недоговорённостей и дополнит записи, что оставили до меня худощавый, а затем – Цапкин.

Сейчас я хочу вернуть вас на теплоход, где братья Фот устроили семинар с участием Чингиза. Да, Чингиз действительно выглядел так, как описывал худощавый: грязные длинные спутанные волосы (скорее они были не грязные, а неухоженные), рваные джинсы, раздолбанные кроссовки, старый поношенный свитер, на шее костяные чётки из маленьких человеческих черепков, выточенных, по всей видимости, из кости или камня.

Но мне в глаза бросился совсем не внешний вид, я увидел в его мыслях ясность. Почти такую же острую ясность, что была и у меня. Мне не была понятна её природа, и самому Чингизу, по всей видимости, тоже. Она была сродни помешательству: ясность, которая не ведёт, а препятствует. Я решил, что, будь в его силах, он бы легко от неё отказался, но просто не знает, как это сделать. Ясность полностью владела его сознанием и мучила Чингиза. Она заставляла его быть вне людей и вне мира. Я поразился открытию, что для неподготовленного разума знание способно стать препятствием. Получалось, что в человеческом мире есть доступ к осознанности, есть дорога к ясности и не обязательно быть подобным мне, не обязательно быть нерождённым, а проявленным. Но если так, почему люди не идут по этому пути? Только лишь оттого, что их сознание, как и у Чингиза, не подготовлено? Я уже знал, что Чингиз после семинара на теплоходе снова отправляется на Алтай, и решил следовать за ним, чтобы разобраться в возникших вопросах.

Никаких проблем с моим отъездом не возникло. Цапкин так вообще, как мне показалось, был этому рад. Всё-таки очень примитивным мне казался этот Цапкин. Единственное, что его вдохновляло хоть на какие-нибудь действия – праздность и скука. Меня он воспринимал как спасение от этой скуки. Слишком уж он большие надежды возлагал на план братьев Фот и на моё якобы обучение у Чингиза. Я не спешил его разочаровывать. Мне нужно было самому разобраться: зачем я появился и куда мне теперь идти. И до тех пор и Цапкин, и худощавый, и Думкина, и братья Фот были мне необходимы. С Марианной Думкиной возникли некоторые сложности. Она во что бы то ни стало решила ехать со мной. Что удивительно, позже она стала считать, что это я позвал ее с собой.

За два дня до отъезда мы говорили с ней во дворе дома-музея. Я пытался убедить женщину, что никакого смысла для меня в её присутствии нет. Это будет не путешествие, не отдых и не прогулка, но женщина ничего не хотела понимать. В её глазах скопились слезы, она только просила:

– Возьми меня, пожалуйста, с собой, Отто.

– Зачем тебе? – спрашивал я.

– Неужели ты не понимаешь?

Конечно, я понимал. Понимал, что её чувство ко мне заглушает голос разума.

– Не знаю, – отвечал я.

– Я люблю тебя.

– Не уверен, что я люблю тебя.

– Не уверен? Значит, что-то есть? – Она пыталась ухватиться за любое слово, которое могло намекнуть ей, что она мне небезразлична.

– Хорошо, если ты хочешь знать, я скажу, как есть – я не люблю тебя, Марианна.

Удивительно, но женщина, кажется, даже не расстроилась, услышав это. Наоборот, мои слова придали ещё большей уверенности в том, что ей нужно ехать со мной.

– Важно, что я люблю тебя. Только это для меня имеет значение.

Я задумался. Может быть, есть смысл взять женщину с собой. По крайней мере, я точно начну больше понимать её абсурдное женское чувство. Вполне возможно, что в дальнейшем оно мне пригодится. Всё-таки изучение человека со всеми его страстями – самая сложная наука из тех, что я пытался постичь. И никакие книги или научные теории мне не то что не помогали, но наоборот, ещё больше запутывали. Я согласился.

  

С Чингизом пробыл ровно месяц. Ничего кроме разочарования. В нём действительно была ясность, но совершенно несознательная. Он проявлял её в реальности, рисуя картины. По мне это было примерно как если бы нобелевский лауреат по математике преподавал в сельской школе. Конечно, ничего плохого в преподавании в сельской школе нет, но как же дальнейшие изыскания? Разве талант или гениальность не даны для того, чтобы изменить мир к лучшему, разве есть что-то выше этой цели? Искусство само по себе – лишь способ сбежать от реальности, не сойти от неё с ума, но никогда не самоцель. Должно быть что-то выше. Я имею в виду, когда не просто талант, но когда есть ясность. Это как быть способным собрать из подручных материалов атомный реактор нового типа и использовать его для того, чтобы кипятить воду в чайнике. Чингиз тем и занимался: кипятил воду в чайнике, даже не пытаясь задуматься о большем. Сначала я не понимал, но вскоре разобрался: Чингиз свою ясность не добывал, он ничего не сделал, чтобы ею обладать, если слово «обладать», конечно, уместно в этом случае. Ясность была для него наказанием, не откровением.

Немало меня раздражала и Марианна. Теперь она, помимо своей уже навязчивой любви, требовала к себе внимания. Неужели так всегда бывает: позволь только человеку себя любить, даже без взаимности в ответ, через малое время он перестанет довольствоваться собственным чувством и начнёт вытягивать из тебя душу своей любовью и требованием быть внимательным к нему? Разбираться мне не хотелось. Я отправил женщину обратно в Москву, объяснив, что её присутствие стало препятствием для меня.

  

Почти неделю я бесцельно бродил, наслаждаясь одиночеством. Когда хотелось спать – я спал, когда хотелось есть – я ел, благо с собой у меня оставались запасы консервов, но есть мне хотелось редко. Я даже подумал, что вообще могу обходиться без еды, но экспериментировать необходимости не было, стало ясно, что желания тела не только управляемы, но и могут отвлекать от действительно важного. Иногда меня посещала мысль: что может быть лучше, чем вот так бродить в одиночестве здесь, где нет людей, а есть покой, есть подобие свободы, но также я понимал, что в таком случае я стану подобен Чингизу. Какой в этом смысл? Всего лишь подобие свободы мне не нужно. Всегда должен быть смысл или хотя бы идея. Передо мной все возможные дороги, я вправе выбрать любую и выбираю ту, в конце которой будет смысл. Теперь, когда дорога выбрана, нужно найти, где она начинается. Вскоре я нашёл.

Когда худощавый описывал чудесное спасение Кости Лейбы из ямы с дерьмом, то написал немного неверно. Он сказал, что я сразу помог ему выбраться. На самом деле было не так. Я не то что не сразу помог, я вообще сомневался, помогать ли. Я смотрел, как Лейба захлёбывается фекалиями, и сделал для себя вывод, что люди не смерти боятся как таковой, а боли и ужаса, которые смерти сопутствуют, и, конечно, наказания, которое обязательно будет после смерти. О вознаграждении после смерти они не думают, потому что никто и никогда не прожил безгрешной жизни. Какой абсурд. После смерти ожидается кое-что куда ужаснее, чем суд и адские муки, после смерти нас поглотит небытие. После смерти будет только чёрная пустота – вот что действительно страшно. Я решил, мой путь – показать людям, что цель жизни не в том, как её прожить, или как избежать ада после смерти, или как уйти из жизни безболезненно, мне нужно им показать, что можно не умирать. Но я не могу поделиться с ними моей ясностью, значит, нужно найти способ. Костя, тонущий в дерьме, в тот момент олицетворял для меня всех людей вообще, которые вот так и живут в яме с фекалиями всю жизнь, но, в отличие от Кости Лейбы, даже не пытаются из неё выбраться. Медленно погружаются в дерьмо, пока не захлебнутся. Костины глаза были полны ужаса, он пытался кричать, но каждый раз, открывая рот, заглатывал очередную порцию. Я всё-таки решил помочь ему. Раз уж он мне встретился, значит, во встрече был смысл. И я не ошибся.

  

Когда Костя Лейба показал мне практику размягчения макушки, я был поражён, реализовав её. Я вспомнил своё состояние, а если быть точнее, состояние своего разума до того, как проявился в человеческом мире. Я вспомнил о свободе, но не мог вспомнить, почему я её лишился и оказался в тюрьме жизни. В чём заключалась необходимость жить? Что за сила такая, подчиняющая себе всё? Может, эта сила и есть причина жизни? Не меньше меня поразил тот факт, что способ обрести ясность существовал в мире и до меня. Вот он – размягчай макушку и будь свободным, бери и делай, всё доступно, даже если ничем не выдающийся человек, как Костя Лейба, смог это сделать, что может помешать остальным? Только почему тогда они не пользуются этой возможностью, почему продолжают тонуть в дерьме и даже не пытаются выбраться? Я ещё хоть как-то мог понять, почему люди не воспринимают как руководство к действию то, что предлагают доступные источники знания. В них за всё время существования было внесено такое количество правок, столько всего искажено, что уже не видно, где там истина. Но когда есть настолько простой и прямой способ, как тот, что показал мне Костя Лейба…

Шаг четвёртый. Попытка первая

Я был не против названия «школа насильственного просветления». И не только потому, что братья Фот, которые несколько раз навещали нас с Костей Лейбой на Алтае, уверяли, дескать, такое название привлечёт больше желающих прийти на наши семинары, но и потому что в нем была часть правды. Ведь, в конце концов, макушки нашим жаждущим просветления приходилось действительно размягчать насильно.

Каково же было моё разочарование спустя некоторое время после первых семинаров, когда стало ясно, что размягчённые макушки ни на что не влияют. И только потому, что люди не спешили продолжить свой путь к ясности уже самостоятельно. Поначалу они довольствовались тем, что получили, а вскоре теряли зачатки обретённой на семинарах ясности, что могла привести их к свободе.

Многие из них настолько возгордились собой, что начали вести какие-то тренинги, открывать школы йоги, кто-то бросился писать книги о саморазвитии, а несколько человек даже основали собственные школы, которые по факту были обыкновенными сектами. Неведение их было настолько глубоким, что никакое размягчение макушек не могло помочь в принципе. Немало меня стал удивлять и Костя Лейба. Если замысел братьев Фот хоть и был примитивен, но оставался честным – заработать денег, – Лейба же вроде как откровение для себя получил и собирался чуть ли не святым стать. Я видел, что у Лейбы точно нет никакой ясности, даже несмотря на то, что, в отличие от наших подопечных, он макушку размягчил себе сам, а значит, обладал хоть каким-то талантом или, вернее было бы сказать, предрасположенностью.

Немало меня настораживала злость, которую я начал различать в мыслях Кости Лейбы. Сначала я думал, что причина злости в зависти, в чём была доля правды, но на самом деле суть Костиной злобы оказалась в другом, а именно в том, что я поставил под сомнение эффективность размягчения макушек для достижения высшей цели. Тем самым я как бы обесценил опыт Кости Лейбы, ведь он считал, что я не только его спаситель, но и что он – мой учитель. Это же он дал мне практику. Лейба был уверен, что до этой практики я был обычным человеком, а теперь я, видите ли, берусь судить о том, что эффективно, а что нет. Ох уж эти выверты человеческого сознания. Узнав самую малость, люди тут же бросаются учить всех вокруг, и ничего, что сами они ещё не разобрались, а только нахватались верхушек.

Тогда я решил, что Костину враждебность, граничащую со злостью, можно использовать. Ведь что я знаю о человеческой злости? Да ничего, по сути, не знаю. То, что принято называть злодеянием, при ближайшем рассмотрении таковым не является. Даже самые, казалось бы, бесчеловечные поступки, такие поступки, что совершившего их с лёгкостью можно назвать источником абсолютного зла, прежде всего были только идеей и зла в себе не содержали. Более того, они куда чаще были продиктованы необходимостью нести благо. А настоящая злость, настоящая злоба всегда мелкая и ничтожная. Она в человеке совсем на поверхности, несмотря на то что корни её так глубоко, что он сам не понимает, откуда эта злость взялась. Костя Лейба – прекрасный образчик такой вот зарождающейся злости, а значит, он будет мне полезен для изучения зла.

  

Косте понравилось, как я собираюсь использовать тех, кому размягчил макушки. Ему понравилась идея насилия. Для меня же дело было не в насилии как таковом. Ничего мне не могли дать человеческие смерти, но понять, способны ли мягкомакушечные творить такое, на что ни один человек в трезвом рассудке не решится, было необходимо. Мне нужно было быть уверенным, что, когда придёт время, они сделают именно то, что от них требуется. Я пока не знал, что им предстоит сделать, но то, что один я бессилен, было ясно, я нуждался в послушной, по возможности не обременённой моралью армии.

  

Наверное, вы поняли, что инцидент на теплоходе, где во время нашего очередного семинара погибли люди, был частью моего плана. Просто пришло время сворачивать эту мягкомакушечную деятельность. Да, я немного не просчитал последствий, но в конце концов всё вышло даже лучше, чем я мог надеяться.

Конечно, Костю Лейбу, да и не только его, а всех, кто был участником событий, я в свои планы не посвятил. И когда после Костиных пассов двадцать человек на теплоходе разом упали замертво, всем стало ясно, что пришёл конец. Лейба понял, что это я вынес сознание людей на теплоходе и не позволил вернуться обратно, что это я их убил, и, естественно, воспринял ситуацию как предательство с моей стороны. В этот момент я почувствовал, что у него и злость теперь ко мне, и ненависть. Мне хотелось, чтобы его ненависть переросла в большее – в ненависть к самой идее, источником которой я был. Что мне ненависть ко мне как к человеку? Пусть Костя выполнит своё предназначение – тонуть в дерьме. «Дай мне, друг, настоящую ненависть, такую, чтобы я удивился», – подумал я тогда.

Ненависть и любовь – две основные энергии, которыми люди никак не могут управлять, хоть и являются их источником. Отсюда, наверное, их пословицы и поговорки о любви и ненависти. И если любовь для меня была пока не познана, и мне мало было любви человеческой – любви женщины ко мне, я всё же был уверен, что время придёт и я познаю такую любовь. Такую любовь, что выше всего, любовь, пронизывающую саму суть существования и бытия. А пока буду довольствоваться изучением ненависти.

  

Вам кажется сейчас, что я уж совсем какая-то беспринципная, эгоистичная тварь? Но не спешите судить. Нет таких слов, которыми я мог бы описать всё точно так, как это происходило в моей голове. Я могу только разуметь, могу видеть ясно и беспрепятственно, но я не могу опуститься до такого миропонимания, чтобы то, что я знаю, можно было объяснить на пальцах. Тем более, я не собирался творить философский труд или концепцию нового учения и уж ни в коем случае религию. Моя мотивация проста – я хочу, чтобы всё, что произошло, было хоть как-то зафиксировано. Я даже не могу пока объяснить, зачем мне это нужно. Может, потому что я не уверен, что задуманное получится, и, если всё пойдёт не так, как я хочу, останется больше вопросов, чем ответов, после меня. Тогда эти записи могут оказаться полезными. Я не знаю, сколько вам лет, но представьте, что я в мире совсем недавно, я младенец по сравнению с вами, младенец, только-только начавший постигать мир, пусть и необычный младенец, а с чистым, как сама истина, сознанием.

Я знаю, что многие из моих формулировок не похожи на те, с которыми вы уже знакомы из первых двух частей этой книги, но учитывайте, всё, что выше сказано – сказано не мной и мной никак не контролировалось, а я не могу нести ответственность за чьё-то искажённое мировосприятие. Тем более нести ответственность за чужие заблуждения.

Итак, любовь и ненависть, ненависть и любовь. К любви я ещё собирался вернуться, и у меня даже вызрела идея, как сделать так, чтобы почувствовать любовь выше, чем может быть любовь между мужчиной и женщиной, а человеческая половая любовь станет катализатором, который позволит мне познать любовь абсолютную, как я в тот момент полагал – любовь ко всему сущему. Иначе как я могу быть уверен в правильности своих действий, если не испытываю любви к тем, ради кого это делаю? А Костя Лейба должен был помочь мне разобраться с ненавистью. Одного я не учёл, и это оказалось фатальной ошибкой. Я был уверен, что могу управлять сознанием Кости Лейбы, как и любым из мягкомакушечных, а значит, считывать его, но оказалось, что если макушку размягчал не я, то и доступа к ней у меня нет.

Шаг пятый. Новая жизнь

После разгрома школы насильственного просветления я решил на время отправиться в Сочи переждать бурю у Марианны Думкиной. Конечно, я нисколько не сомневался, что женщина меня примет. Я знал, что она провела какое-то время с худощавым после того, как я выгнал её с Алтая, но и не винил за это. Чтобы испытывать негативные эмоции по этому поводу, мне нужно было чувствовать в себе ту странную привязанность к женщине, которую я задавил в самом начале, но ни привязанности, ни каких-либо иных чувств во мне так и не обнаружилось.

Была у меня ещё одна цель, кроме необходимости скрыться на время. Мне хотелось переспать с женщиной. Такого опыта у меня ещё не было, а мне нужно было разобраться. Надо же мне понять, что люди в этом находят.

Ну что я могу сказать по этому поводу? Опыт оказался интересным, но ничего бы не изменилось для меня, если бы его не было. Больше всего меня поразило удовольствие, которое я находил в самом процессе, и отвращение к себе и женщине, как только всё закончилось, когда тело получило свою порцию наслаждения. На мгновение после мне показалось, что я навсегда останусь с мерзким чувством внутри, но уже через десять минут отвращение прошло. Какой я сделал вывод? Самое отвратительное, что приходится делать людям – заниматься сексом и принимать пищу. В такие моменты они меньше всего похожи на людей, и мне даже кажется, что никакой ясности им ни за что не постичь. Животные и только.

Через несколько дней после нашей с женщиной близости я уловил в ней незнакомую доселе энергию. Она концентрировалась в Думкиной, как нечто чуждое, ей не принадлежащее. Но уже было ясно, что тело Марианны принимает эту энергию и начинает впитывать её в себя. Женщина забеременела, я видел. Открытие, с одной стороны, неожиданное, с другой стороны, что тут неожиданного – разве не так это случается? Меня беспокоила не беременность, меня начали тревожить изменения, которые стали происходить со мной. Я перестал воспринимать женщину как нечто отдельное от меня. Нет, никаких чувств у меня к ней так и не возникло, но я был полностью захвачен происходящим внутри неё. Я чувствовал неразрывную связь с зарождающейся в женщине жизнью. Иногда мне казалось, что Марианна Думкина как моя могила, из которой я появился. Я почувствовал необходимость заботиться о женщине. Мне хотелось, чтобы она чувствовала себя счастливой, потому что её счастье обязательно напитает счастьем новую жизнь в ней. Мне было тревожно, что новый человек родится в тюрьме. Без ясности, лишённый свободы и не сознающий, что он в тюрьме. Я решил, что ещё до рождения ребёнка я должен найти способ сбежать из этой тюрьмы. Но теперь всё должно быть наверняка. Никаких больше школ и семинаров. Никаких надежд на то, что людям, дескать, нужно дать толчок, а дальше они сами. Нет, сколько уже таких толчков было дано человечеству. Кто только не пытался вразумить, и что люди сделали, чего достигли? Своих учителей они предавали мучительной смерти, а на месте их учения строили высоченные стены заблуждения, за которые невозможно выбраться. И такое происходило не только в доисторические времена и не только в Средние века, но и в наше время, каждого, кто смеет открыть рот и рассказать, как всё устроено на самом деле, объявляют в лучшем случае сумасшедшим, а в худшем, как в старые добрые – добро пожаловать в ад. Людей не нужно учить, не нужно подталкивать, не нужно ничего объяснять – только подвести к краю пропасти и столкнуть. И либо они обретут ясность и, расправив крылья дремлющей в них осознанности, воспарят над своей тюрьмой, либо сдохнут. Пусть так и будет!

  

Иногда по ночам, когда сон не шёл ко мне, я укладывался головой на живот женщины и мысленно разговаривал с новой жизнью, что уже вовсю бурлила в Думкиной. Я пытался выяснить, возник ли там разум, а значит, и заблуждения – непременные спутники разума. Но разума я не находил и не находил заблуждения. Я чувствовал всепоглощающий свет ясности, которым обладало это существо внутри женщины. Я был благодарен женщине за то, что она устроена именно так, что может творить подобное чудо. Пускай это умение не её заслуга, но всё же. Я закрывал глаза, лёжа вот так головой на её животе, и чувствовал, как во мне теплотой разливается любовь. Не к женщине, даже не к ребёнку, а к жизни, к жизни, в которой возможно достичь освобождения. Я наконец полюбил человека, любого человека, всех людей вообще. Полюбил за способность создавать новую жизнь и за то, что это не их заслуга. Когда я осознал любовь, я впервые заплакал. Слёзы были спокойными, и я знал их природу, они лились потому, что я чувствовал всё волшебство и всю боль жизни. Марианна наверняка принимала их за счастливые отцовские слезы, и у меня не было никакого желания объяснять ей, что происходит на самом деле.

Через какое-то время Марианна Думкина познакомила меня с ДМЗ. Опыт поразил меня. Я не буду описывать здесь сам трип, скажу только, что ощущения намного сильнее, чем практика размягчения макушки, да что там сильнее – это было именно то, что я искал. Под препаратом меня перенесло в абсолютную сферу истины и свободы, из которой я возник. Получалось, что у людей есть ещё один способ, но причина, почему они этого не сделали, находилась всё там же – в их невежестве, но в какой-то мере в самом препарате. Слишком мало времени он предоставлял. Не мог человеческий разум за столь короткий промежуток обрести ясность. Зато теперь я точно знал, что мне делать. В одну секунду вырисовался весь план – план мертвеца. Ведь кто я, если не мертвец, выбравшийся из могилы? Мертвец, который живее любого из живущих на земле.

Когда к нам приехал Андрей Михайлович Цапкин, по женщине уже было заметно, что она беременна. Я не подтверждал это и не отрицал, да он и не спрашивал. Мне казалось, будто он рад за нас. Видимо, мою заботу о Марианне, мою созревшую любовь ко всей жизни он принял за любовь к женщине. Что ж, я уже решил не прояснять ничьих заблуждений.

Шаг шестой. Попытка вторая

К тому моменту, когда я вывел актёра Заворотнина из комы, мой препарат был готов. Конечно, я был уверен в его эффективности, но всё же не мешало его проверить. К счастью, Заворотнин сам предложил свои услуги. Я сказал ему спасибо за помощь и капнул из шприца актёру на язык. Заворотнин, чья жизнь была бесцельна и бессмысленна, человек, который вообще никак не планировал никакой для себя ясности, не представляющий, что такое свобода, стал первым человеком на земле, кто спасся от смерти тогда, когда та уже держала его за горло. Актёр Заворотнин – первый человек, вырвавшийся из тюрьмы, ничего для этого не сделав. Счастливчик.

Женщину в план мертвеца я не посвящал. Марианна не тот человек, который смог бы понять масштаб замысла, тем более, если учитывать, что, будучи беременной, она никак не могла размышлять о смерти как о спасении.



 Мне оставалось только возобновить связь со всеми мягкомакушечными, чтобы дать команду собраться в одном месте. Несмотря на то что я был уверен в их беспрекословном подчинении, мне нужно было подготовить ритуальное представление только для одного человека – для худощавого. Я уже решил, что книге, которую он пишет – быть, и для того, чтобы концовка у него получилась дельной, я хотел подкинуть ему впечатлений, нагнать мистики, чтобы его перо двигалось с лёгкостью. За время, пока я был в Сочи, я успел потерять связь с мягкомакушечными, и отсюда мне не удавалось её наладить. Я решил отправиться в Москву. Заодно необходимо было забрать ноутбук Цапкина, на котором хранился файл с этой книгой, и отдать его худощавому, чтобы он продолжил. Если вы это читаете, значит, у меня всё получилось и вы в числе немногих, кто не смог вырваться из тюрьмы.

Шаг седьмой. Радуги

До своей могилы я добрался уже за полночь. Безлунное и чистое ночное небо было усыпано звёздами. Крышка от гроба так и валялась рядом с могилой, вторая часть гроба лежала на дне. Я спрыгнул вниз и лёг в гроб. Закрыв глаза, я представил огромную толпу и стал думать о них, как о всех мягкомакушечных. Представив всех до одного, я громко крикнул – «Хи-Ка». Теперь они снова стали мне доступны. Как же похорошели люди мои. Я читал их сознания, мысли и радовался, пускай даже если они не достигли того, что я для них хотел, размягчая им макушки, всё же это пошло на пользу. Кто-то осуществил свои мечты, пусть и приземлённые. Кто-то стал большим начальником, что мне на руку, кто-то достиг успехов в творчестве. «Люди мои, как же я люблю жизнь в вас. Ждите радуг на небе. В день, когда вы увидите бесконечное множество радуг, знайте – время пришло», – сказал я людям моим и закрыл глаза. Покой, я чувствовал покой. Будто я – тот ребёнок в Марианне, мой ребёнок, уютно устроившийся в теплоте женщины. И мне было так же тепло в моей могиле, как сейчас было тепло ему. Мне не хотелось отсюда выбираться. Как и ему не захочется, и он будет кричать от того, что необходимость жить, та необходимость, которой, наверное, подчиняется даже Бог, заставляет его родиться в тюрьме, из которой он может и не выбраться. Но с первым криком он тут же забудет причину крика. И станет потом жить. Станет взрослеть, стареть и умрёт. Не окажется ни в аду, ни в раю и даже не вернётся обратно в теплоту, породившую его. Он станет ничем в ужасной темноте небытия. Но я не дам этому случится.

Все будет хорошо, люди мои. Иначе быть не может. Это говорю вам я, Отто!

Вместо эпилога

Я хорошо помню день, когда получил эту рукопись. Подходил к концу март две тысячи двадцатого года. Я сидел у себя в кабинете, когда раздался звонок телефона.

– К вам тут мужчина с рукописью прорваться пытается, – запищала секретарь Леночка.

– Ты сказала, что мы не принимаем рукописи в печатном виде?

– Да, я сказала, что нужно отправлять на электронный адрес, – не успокаивалась Леночка, – но у него удостоверение.

– Какое удостоверение? – спросил я.

– ФСБ, – прошептала в трубку Леночка так, словно разгласила государственную тайну.

– Вот как, ну хорошо, пускай заходит, – ответил я и положил трубку.

Такого в моей практике ещё не было. «Интересно, что могло понадобиться от меня столь серьёзному ведомству», – подумал я и почувствовал в груди холодок предательского страха. Удивительно, какое впечатление на обычного, даже законопослушного гражданина производит сакральная аббревиатура – ФСБ. Я судорожно мысленно перебирал все свои поступки или невзначай сказанные фразы, посты в соцсетях и даже изданные книги, из-за которых мог случиться такой неприятный визит. Я встал из-за стола, прошёлся по кабинету из угла в угол и снова сел на место. «Да что такое! Чего ты испугался?» – вспылил я сам на себя. В дверь аккуратно постучали. Я почему-то думал, что посетитель войдёт в кабинет, как минимум высадив дверь ногой.

– Входите, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но вместо этого получилось что-то среднее между писком и кашлем.

Вошедший в кабинет человек был совсем не похож на Феликса Дзержинского. Передо мной стоял мужчина средних лет с аккуратно подстриженной, как сейчас модно, бородкой. Причёска тоже по моде: сверху много, по бокам выбрито. Одет он был в тёмные джинсы, в красные с черным кроссовки New Balance и в чёрную кожаную куртку поверх красной толстовки с капюшоном. Он не то что не походил на Феликса Дзержинского, он вообще никак не вязался с образом эфэсбэшника. Хотя с чего я решил, что он должен выглядеть как-нибудь иначе? Я же никогда до сих пор живьём этих товарищей не видел. Но кое-что в его внешности было пугающим – четыре шрама на левой щеке, словно оставленные когтистой лапой.

– Добрый день, Константин Лейба, – представился мужчина и протянул мне руку.

– Добрый день, – я встал из-за стола. Мы обменялись рукопожатиями.

– Я присяду? – спросил мой посетитель.

– Да, конечно, – ответил я и сел обратно.

Константин сначала опустился на стул, но тут же встал и достал из-под толстовки толстую папку. Он положил папку передо мной на стол и сказал:

– Почитайте, думаю, вы захотите это опубликовать.

Он сказал так, будто у меня не было выбора.

– Я оставлю вам визитку, если возникнут какие-нибудь вопросы, а они, уверяю вас, обязательно возникнут, звоните.

– Хорошо, – ответил я и взял папку в руки. – Можно один вопрос?

– Да, – ответил Константин.

– Если я решу, что рукопись не годится для издания, тогда что?

– Ну не годится, так не годится, что поделаешь? Найдём того, кому сгодится. У вас вообще какие карьерные планы?

– Я не думал об этом, если честно, – ответил я.

– Может, стоит подумать.

Он встал из-за стола, я тоже поднялся.

– Я думаю, вам понравится книга. На этом всё. Жду звонка.

Я проводил его до дверей и, когда дверь за ним закрылась, вернулся за стол. Открыв папку, я прочитал на первом листе: «Отто. Роман».

Рабочий день подходил к концу. Я взял рукопись с собой и вечером дома, поужинав и напившись кофе, начал читать.

Я дочитал, когда над городом ещё не поднялось солнце, но уже слегка обожгло горизонт. В голове было пусто и глухо, словно меня огрели пыльным мешком с картошкой. Я подошёл к окну и смотрел на просыпающийся город. Всё было как всегда. В окнах соседних домов вспыхивал свет. Рассветного солнца людям ещё не хватало для того, чтобы налить воду в чайник и ждать, сложив руки на груди, пока он закипит. Солнца ещё не хватало, чтобы расстроиться от того, что насыпанный в чашку растворимый кофе нашёл на дне чашки влагу и теперь превратился в грязно-коричневую жижу. Солнца ещё не хватало, чтобы успокоиться от того, что насыпанный поверх кофе сахар скрыл эту грязно-коричневую жижу. Солнца ещё не хватало. Солнца, казалось бы, не хватало, но в тот момент, когда кипяток превратил грязно-коричневую грязь с сахаром в то, в чём заключается утро, светило разгорелось и света стало так много, что людям с чашками кофе в руках стало неуютно. И этот свой «неуют» кто-то побежал убаюкивать на балкон, надеясь, что поможет сигарета. Кто-то встречал утро, сидя на табурете, пытаясь справиться с похмельем. Кто-то уже с утра был расстроен, кто-то был вдохновлён, но всех этих разных людей объединяло одно: никто из них не знал, что в мир приходил Отто – сверхчеловек. Что он был порождён могилой и теперь уже сгинул, пытаясь спасти человечество. Это было совсем не важно. Важно было, что чайник в это утро закипел, важно было, что солнце встало, а влага, оставшаяся в кружке, превратила кофе в грязно-коричневую жижу.

Конечно, Отто не был библейским спасителем, не был сыном Божьим. Но тем и отличался сын Бога от сверхчеловека – зная о пути в царство Божие, не заставлял туда идти насильно. Он, как и Отто, любил людей, видел, что они ленивы и грешны, но оставлял им свободу выбора.

Я простоял глядя в окно больше часа. За это время медленный от ночного сна город разогнался и начал раскидывать выходящих из подъездов людей по тротуарам, начал, словно играя в тетрис, упорядочивать машины в утренние пробки. Я включил телевизор, надеясь, что в утренних новостях скажут о том, что массовые смерти людей по всей планете до сих пор ставят в недоумение весь научный мир. Но в новостях сказали, что под Новосибирском построен новый завод. В новостях сказали, что президент простил африканской стране государственный долг. Ещё в новостях сказали, что на экраны вышел новый фильм и эта картина уж точно перевернёт с ног на голову весь мировой кинематограф. В новостях сказали, что в Иркутской области пойман маньяк, что с космодрома «Восточный» запущена новейшая ракета, что к земле приближается астероид, но бояться нечего, он пролетит мимо. Ещё сказали, что ВВП подрос на один процент, что Ближний Восток теперь в поле нашего политического влияния. В новостях сказали, что всё хорошо, и ни слова не сказали, что был какой-то Отто, не сказали, что большинство людей внезапно погибло. Ничего этого не было. Город просыпался, погружаясь в свою привычную жизнь, наполненную шумом, запахом и безумием.

Я тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. Неужели всё произошло на самом деле? Но тогда выходит, что у Отто ничего не получилось. Да нет – бред какой-то. Я проглотил яичницу, запил кофе и отправился в редакцию.

Прежде чем войти в кабинет, я спросил секретаря Леночку:

– Слушай, помнишь вчерашнего эфэсбэшника?

– Помню, – ответила она, не отрываясь от ленты Инстаграма в телефоне.

– Ты не успела заметить его звание в удостоверении?

– Да я даже фамилию разглядеть не успела, он махнул удостоверением и сразу убрал.

– Так с чего ты тогда взяла, что он из ФСБ?

– А разве нет? – Леночка наконец-то вытащила нос из телефона.

Я ничего ей не ответил и вошёл в кабинет. «Какая всё-таки бестолочь», – подумал я.

Мысли о прочитанной книге не покидали меня, я вообще ни о чём, кроме неё, думать не мог. Поверить в то, что описанные события произошли на самом деле, было невозможно. Слишком фантастично. Но вот Костя Лейба. Неужели это был он, тот Костя Лейба, что описан в книге? Или он – автор? Только сейчас я понял, что на рукописи имени и фамилии автора не было. Отто, роман и всё. Я решил позвонить Косте Лейбе и долго искал визитку в ящике стола среди бумаг.

– Слушаю, – ответил Лейба.

– Я дочитал книгу.

– Я подъеду через час, никуда не уходите, – он отбил звонок.

Прозвучало как приказ, но теперь я не чувствовал страха перед всемогущим ведомством и Костей Лейбой. После прочтения книги я чувствовал неприязнь, если не отвращение к Лейбе. Пускай ещё не решил, правда ли то, что я прочитал, но тем не менее.

Костя приехал ровно через час и позвонил мне:

– Спускайтесь, – сказал он в трубку и даже не дал мне ничего ответить. Я спустился вниз и вышел на улицу. Костя ждал меня у дверей. Одет он был точно так же, как и в предыдущий его визит. Только в этот раз мне показалось, что он не так собран и уверен. Я протянул руку, Лейба ответил совсем слабым рукопожатием.

– Прошу, – он показал на припаркованную рядом машину – чёрную Toyota Camry с тонированными стёклами задних дверей.

– Куда мы едем? – спросил я, когда машина тронулась.

– Покажу тебе могилу.

– Я вроде не просил.

– Ты зря волнуешься, – Костя Лейба посмотрел на меня, как смотрят, наверное, на труса. Так я себя и почувствовал. – Тебе ничего не грозит.

– Знаешь, я думал, что у тебя будет масса вопросов после прочтения книги, но ты молчишь, словно такое с тобой каждый день происходит. Почему? – спросил Лейба, когда уже выруливал на МКАД.

– Если честно, я больше думаю о том, куда и зачем мы едем. Как-то не получается у меня сейчас думать ни о чём другом, особенно учитывая вашу, так сказать, сферу деятельности.

– Ладно тебе, говорю же, тебе ничего не грозит, отнесись ко всему как к приключению.

– Я попробую, – ответил я и решил всё-таки спросить у Кости. – Так что, всё правда?

– Почти. За одним исключением. Какой-то я в книге получился уж совсем недалёкий. Тебе разве не показалось, что большинство моих поступков не поддаются логике?

– Заметил, и в чём причина? – спросил я.

Костя Лейба потрогал свою макушку и сказал:

– В макушке дело, в ней, родимой. Если помнишь по тексту, я же сам её себе размягчал и, скажем так, не совсем гладко прошло. У меня с тех пор с головой не всё в порядке. Куда-то не туда я своё сознание вынес. То чувствую себя нормально, а потом что-то будто переключается в голове, и я веду себя как сумасшедший.

– А сейчас куда ваше сознание переключено? – я посмотрел на Лейбу с опаской.

– Сейчас нормальное у меня состояние, потому и хочу успеть сделать всё правильно. Натворил я дел, понимаешь?

– Если думать о том, что в книге правда – да, натворили, что уж тут. Хотя, с другой стороны, благодаря вам реальность осталась такой, какой была, – так что, может, наоборот, не натворили?

Костя задумался минут на пять, словно мои слова произвели на него впечатление.

– Я тоже так думал, но нет. Я же понимаю, чего хотел Отто. А я помешал. Интересно узнать, как именно помешал?

– Пожалуй, – ответил я.

– Как ты уже, наверное, понял, я в тот момент, когда худощавый закопал Отто, был как раз в своём безумном состоянии. И, что уж тут скрывать, конечно, хотел помешать Отто сделать задуманное. Правда, не знал, как именно. Для начала я решил разделаться с худощавым. Если честно, меня этот персонаж всегда раздражал. Я решил, что после того, как ему дал камнем по голове, тот уже не оправится. Но, знаешь, гадёныш оказался живучим. Пока я пытался раскопать могилу Отто, он успел даже что-то там записать. Я увидел свет от дисплея телефона, но не успел ничего сделать. Пока я к нему шёл, тот выпил свою банку колы и околел. Если Отто был прав, значит, наш худощавый теперь свободен. Могилу Отто после смерти худощавого я откопал на удивление быстро, наверное, потому, что земля была совсем свежая, рыхлая. Я был уверен, что, если успею откопать Отто до того, как прекратятся на небе радуги, и прибью его, ничего не произойдёт из задуманного Отто. И, знаешь, всё так и вышло. Когда я добрался до гроба и сорвал крышку, Отто уменьшился почти в два раза, будто усох. Я рубанул лопатой ему по шее, но крови не было. Ни капли крови, представляешь?

Я слушал Лейбу затаив дыхание, и казалось, будто стою там, возле могилы, и вижу всё, как было в ту ночь.

– Радуги исчезли, и тут же на моих глазах тело Отто начало источаться светом. Он будто таял, исчезал. Я, не отдавая себе отчёта, пытался собрать остатки его плоти, чтобы не дать ему уйти, но было бесполезно. В конце концов в руках у меня остались только его волосы и ногти. Всё остальное исчезло. В тот момент безумие ушло, и я понял, что натворил. Я пролежал в той могиле два дня. Не хотел вылезать, надеялся, что смогу справиться с голодом и жаждой и умру, но, знаешь, человек такая скотина! Голод и жажда победили. Интересно, какой волей нужно обладать, чтобы реально, объявив голодовку, умереть. Когда выбрался, я забрал телефон у худощавого, у его трупа, если быть точнее. К счастью, блокировка была по отпечатку пальца и совсем не требуется, чтобы пальцы при этом были живыми. В телефоне я нашёл электронный адрес издательства и собственно книгу. Ну, фактический адрес издательства, куда он хотел оправить рукопись, найти уже не составляло труда. Так я у тебя и объявился, издатель.

– Но зачем? Зачем вам эта книга? Вы там вроде как не самый положительный герой, – спросил я.

– Зато я тебе рассказал сейчас о себе правду, надеюсь, ты как-нибудь вставишь это в книгу. И не буду я уж таким отрицательным. А книга в свет выйти должна. Людям надо узнать, что Отто был, что он боролся за всех нас, но проиграл не злу, которое он так хотел понять, а безумию.

Костя замолчал, а я не решался прервать его молчания до тех пор, пока мы не добрались до места.

Март в этом году был холодным. Здесь, в лесу, так вообще казалось, что никакой весны никогда не наступит. Я шёл за Костей Лейбой, пока мы не вышли к той самой могиле. Удивительное ощущение. Когда я читал об этом месте в рукописи, мне представлялось, что само место должно выглядеть как-нибудь мистически. Радуги там на небе, разбитый гроб рядом с могилой, но ничего такого не было. Не было даже трупа худощавого, и мне не хотелось спрашивать у Кости, куда он делся. Зато могила была на месте. Не успел я опомниться, как Лейба спрыгнул в могилу. Я осторожно подошёл к краю, словно боялся увидеть там что-то такое, с чем моё сознание не справится. Но ничего ужасного я не обнаружил. Только разбитый вдребезги гроб и Костю Лейбу, лежащего поверх бывшего гроба.

– Запиши адрес, – сказал Костя, не открывая глаз, и сложил руки на груди, как настоящий покойник.

Я достал телефон и записал продиктованный Лейбой адрес в городе Сочи.

– Марианна? – спросил я.

– Она, – ответил Лейба, не открывая глаз.

Он достал из кармана банку колы 0,33.

– Прошу, допиши в книгу обо мне, пусть знают, что я не был злом, я просто был безумен.

– Разве зло не следствие безумия?

– Может, ты и прав. Тогда и Отто прав, да все правы, мать их, кроме меня, оказались.

– Ещё вопрос, Костя, а при чём тут ФСБ?

– Да ни при чём, дура твоя Леночка, махнул у неё перед носом левой корочкой, она и поплыла.

– А зачем?

– Какова вероятность того, что ты, издатель, среди тысячи писем, что приходят на почту каждый день, кликнул бы именно по письму с этой книгой? Какова вероятность, что она зацепила бы тебя с первых строк, и ты стал бы читать её дальше первой страницы? Ты уверен, что, если бы всё даже так и случилось, ты бы решился её издавать? Но теперь ты знаешь, что рассказанное в ней – правда, ты не только встретился с одним из героев книги, но даже смог убедиться, что могила Отто существует. Я думаю, теперь ты её издашь, правда?

– Думаю, да, только я – не издатель, а редактор, – ответил я и глупо добавил: – Главный.

– Ну так редактируй, редактор, делай уже литературу из этих разрозненных смыслов. Осилишь?

– Я постараюсь.

Костя Лейба открыл колу и выпил банку одним залпом.

– Ладно, издатель… редактор, не знаю, сколько у меня осталось времени, скажу только…

На этих словах Костя Лейба замолк.

  

Всю дорогу в поезде до Сочи я перечитывал роман. Мне предстояло встретиться ещё с одним персонажем, и что-то мне подсказывало, что никаких тайн после этой встречи не останется: я точно буду знать, на самом деле произошло описанное в книге или нет. Не знаю, зачем мне нужно было быть в этом уверенным. Ничего бы не изменилось для меня ни в том, ни в другом случае. Но я решил, раз уж всё само собой даётся, почему нет? Пусть будет даже праздный интерес, всё равно я слишком давно не был в отпуске.

Когда я постучал в дверь дома, адрес которого мне дал Костя Лейба, дверь мне открыла красивая молодая женщина. Настолько красивая, что я немного опешил и будто застеснялся, чего со мной уже давно не происходило.

– Марианна? – спросил я.

– Да. Вы из издательства?

Я удивился такой осведомлённости. Она заметила моё удивление и сказала:

– Костя предупредил. Как он, кстати?

– Костя колу выпил, – ответил я и попытался разглядеть в женщине какие-нибудь эмоции.

Думкина только задумалась на секунду и сказала:

– Да и бог с ним, – и спросила: – Чай будете?

– Буду, – ответил я.

– Вы знаете, зачем приехали? – спросила Марианна, когда я уже допивал чай.

Всё это время мы молчали. Молчание выглядело странным: приехал какой-то мужик, сидит тут чаи гоняет, а говорить-то особо и не о чём. У меня в голове был только один вопрос, и Думкина, кажется, только и ждала, когда я его задам.

– Марианна, так всё правда? – спросил я.

– А вы до сих пор сомневаетесь?

– Я не знаю.

В этот момент в комнату, где мы сидели, вошёл мальчик лет шести и подошёл к Марианне. Она погладила его по голове и поцеловала в лоб.

– Что, сынок? – спросила Марианна.

– Мама, кто этот человек?

– Это друг.

Мальчик подошёл ко мне и стал пристально меня разглядывать.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Мальчик молчал и продолжал меня разглядывать, от его взгляда мне стало не по себе.

– Его зовут Отто, – ответила Марианна. – Я назвала его в честь отца.

– Но… – начал было я.

– Возраст слишком большой? На самом деле ему два месяца.

Я не знал, что ответить.

– Читали в детских сказках такое – и рос он не по дням, а по часам? – Марианна улыбалась, её явно веселила ситуация и моё недоумение. – Ну, что вы решили? Будете книгу печатать? – спросила меня Марианна Думкина.

Маленький Отто подошёл ко мне совсем вплотную и сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Вы издадите.

– Почему? – спросил я.

– Хи-Ка, дядя! – громко сказал Отто.



Обратно я снова поехал поездом и снова перечитывал рукопись. Всю дорогу я проверял макушку, давил на неё пальцами, пытаясь понять, стала она мягче или нет. Мне казалось, будто и правда мягче, но никаких изменений в своём сознании я не чувствовал.

На вокзале я купил банку колы и, выйдя в город, открыл. Я уже решил, что книгу издам. Я залпом опустошил банку колы и снова потрогал на всякий случай макушку. Нащупал какой-то прыщик и ковырнул его ногтем. На пальце осталась кровь. Вдруг мне показалось, будто во всём городе резко выключили звук. Машины продолжали толкаться в пробке на дороге, спешили куда-то люди, но ничто не издавало ни малейшего звука. Так продолжалось секунд пять. Я услышал чужой голос, он звучал в моей голове, но не был моим внутренний голосом. Голос сказал: «Хи-Ка, дядя!» И в момент город снова наполнился привычными звуками. Зашумел, забурлил – ожил.