Степан очнулся, когда псих щелкал пальцами перед носом. Гул в голове вернулся, хотя боль, как ни странно, притихла. Щиколотку тип перебинтовал. Марля на месте раненой лодыжки покраснела, но кровь сквозь бинт не сочилась.
На локтевом сгибе со стороны сердца Степан обнаружил катетер, выступавший из пластыря, как перископ над морской поверхностью. Теперь самопровозглашенный доктор мог без усилий пускать по венам что угодно: бензин, кипяченое молоко, кодеиновый сироп, любую синтетику. Все, до чего дотянется рука и фантазия.
– Не ладится у нас с общением, – посетовал псих, предусмотрительно отступив на недосягаемое расстояние. – То я что-то невпопад ляпну, то вы на контакт не идете. И все-таки я хочу, чтобы между нами установилось доверие. Чтобы диалог протекал без осложнений. А вы не согласны.
– Согласен, – поспешно ответил Степан.
– В коммуникации важна честность. Как говорил Шекспир, заподозрить честного человека в нечестности – значит нанести ему величайшую обиду. Мы с вами, Степан, честные люди, поэтому давайте держаться друг с другом искренне.
– Давайте.
– Откроюсь первым. Итак, сразу уточню, что я не провожу опыты и не разделываю туши. И зовут меня не Тарас Микитич Петренко. Я даже на Украине не бывал. Зато я в самом деле доктор. Дипломированный. Шесть лет в многопрофильной клинике и два года в департаменте здравоохранения. Уволили за то, что помогал подделывать страховки. Пнули из дружного коллектива, повесив на меня еще и грешки коллег. Эти ушлепки обелили себя за мой счет – типа благодарность такая за верную службу. Разбирательства, запугивания, в тюрьму заточили. Колония общего режима, представляете? Там-то я обрел полезные знакомства. Впрочем, мой рассказ начинает смахивать на исповедь, так что самое время прекращать.
Несмотря на показную и, судя по отсутствию запинок, мнимую откровенность, тип не сообщил ничего существенного. Сказать об этом прямо Степан побоялся.
– Как вас зовут?
– Пусть будет Николай. Или Антон. Или Сусликов Сурен Сигизмундович, какая разница. Примечательно не имя, а судьба. Зовите меня Доктор Врач.
– Почему вы вставили мне катетер?
– Чтобы ввести обезболивающее. Полагаю, ваша нога в нем нуждалась.
– Какое обезболивающее?
– Кеторал. Надежный и безопасный препарат.
– А почему…
– Ну хватит, – доктор выставил перед собой ладонь. – Такое чувство, что вы без допросов жить не можете. То обвиняемым прикинетесь, то следователем, как сейчас. Наседаете, наседаете. А вот не в вашем положении наседать.
Степан приподнял голову. Угол без малого девяносто градусов сохранялся недолго – шея моментально деревенела.
Кое-что разглядеть удалось. Высокий металлический стол со стальными лотками наподобие медицинских. Подвешенную под потолком черную камеру со зрачком, наставленным аккурат на Степана. И два точно таких же операционных стола – справа и слева. Тот, что слева, со стороны двери, пустовал. Справа же, под голубой клеенкой, громоздилось что-то, по очертаниям напоминавшее бездвижное человеческое тело.
Доктор, перехватив взгляд Степана, захихикал.
– Догадываюсь, о чем вы думаете. Загадочный объект, правда?
Степан промолчал.
– Наверное, вам любопытно, чего ради мне, такому потрепанному, привязывать вас к столу и делиться своей печальной и поучительной историей. Дело в том, что я большой ценитель вашего блога, Степан. Жду каждого ролика. Ваши разборы классических слэшеров, ваши стримы с прохождением хоррор-игрушек, ваши инсценировки из Лавкрафта – все это изумительно. О, а эта документалка о жанре снафф-муви, которую сразу же заблокировали! Не поверите, я весь даркнет перерыл в ее поисках. И ведь нашел!
Некрасивый бородатый человек, сжав кулаки, возбужденно тряс ими перед собой, будто желал накачать Степана мотивацией.
– Меня, как и вас, захватывает феномен насилия. Причем теоретический аспект волнует меня не в меньшей степени, чем практический. Я решил, что нам с вами есть что обсудить. И попросил моих друзей о маленьком подарке к Новому году. То есть о встрече с вами. Добровольно вы не явились бы, так что мои друзья пошли на не совсем законные меры.
Степан переваривал услышанное, а псих все говорил и говорил:
– Я к вам расположен с симпатией. Будет обидно, если вы глупыми действиями заставите поменять мое отношение. Поэтому сразу условимся о двух вещах. Во-первых, не надо кричать. Когда кто-то рядом паникует, я сильно нервничаю и злюсь. К тому же на помощь все равно никто не прибежит. Здесь промзона, да и шумоизоляция на высоте. А во-вторых, не играйте со мной в игры. Я болезненно воспринимаю любые попытки мной манипулировать. Постараетесь меня перехитрить, обмануть мое доверие – партия в дартс вам обеспечена. Не рыпайтесь. Просто примите эту ситуацию как эпик фейл.
Степан растерялся. Настолько нелепо звучало это выражение из допотопного сетевого жаргона.
– Знаете, как называли эпик фейл древние славяне? – Тип выдержал театральную паузу и оскалился: – Былинная неудача!
От бесноватого хихиканья хотелось зарыться в глубокую нору. Так смеялись безумные старики в самых жутких хоррорах.
– Я вообще ничего не понимаю! – вырвалось у Степана. – Вообще ничего.
– Так я все объясню. Смотрите, сегодня вы планировали вести ночной стрим. Назначили час, подогрели ожидание подписчиков.
– И что?
– Я буду гостем на вашем стриме. Новогодним сюрпризом для зрителей.
– Нет.
– Да. Проведем эфир, а затем я вас отпущу.
Степан задумался. По сути, выбора у него нет. Неясно, врет этот безумец или не врет, однако злить его по-любому не стоило.
– Вы только выигрываете от такого колоритного гостя, – напирал псих. – Дипломированный врач, сиделец, маньяк. Да я практически специалист по насилию! Представьте, какую аудиторию я соберу. У вас кубышка от донатов лопнет.
– Я не гонюсь за донатами.
– Не заливайте! Признайтесь, вы же нарочно в новогоднюю ночь стримите. В Новый год люди добреют и воображают себя благодетелями типа Деда Мороза. Кто тысчонку подкинет, а кто и пять.
– Вряд ли зрителей наберется много.
А вот она?
– Еще как наберется! Неужели вы думаете, что кто-то предпочтет вашей трансляции передачу «Голубой огонек»?
Доктор разразился приступом смеха, и Степан машинально зажал ладонями уши.
Перемерила весь свой гардеробчик и вопреки совету Сереги – надеть черную маечку с глубоким вырезом на груди и белую мини-юбочку на двадцать сантиметров выше коленок, да встать на пятнадцатисантиметровый каблучок… Вместо этого, Агаша надела этакое полу-цирковое, полу-концертное ярко-красное платье в блестках с косым подолом, открывающим правое бедро аж до трусиков и вверху с одной бретелькой, открывающее верх таким образом, что левая грудь почти закрыта, но зато правая, как у первобытных охотниц, носивших шкуру через одно плечико.
– Оказывается, как комично это звучит – «Голубой огонек», – пояснил псих. – Как будто отношения двух верных старых гомосеков. Страсть давно ушла, а огонек тлеет. Они уже не кувыркаются часами, но нежно и заботливо долбят друг друга в хорошо смазанное очко. Ой, не могу, хи-хи-хи!
При этом коблук тоже присутствовал – в тон к платью, туфельки вполне приличные, тоже красные в блестках.
Агаша переживала, – как программа, что говорить, как выступать?
Сумасшедший испытал почти детский восторг от собственной шутки.
Хорошо было на свадьбах с Абрамом Моисеевичем! Там и народ попроще, там и с программой все ясно, шути давай с гостями по-простому, они не обидятся… А тут ? Что тут делать? Тоже анекдотами сыпать и тоже конкурсы на лучшее поздравление теще проводить? Разве эти с Рублево-Успенского такое съедят?
– Анекдот вспомнился, – продолжал доктор. – Про заднеприводных. Знаете, чем отличается «KFC» от гейского порно?
Но все оказалось не таким уж и страшным. В принципе Сереже и Агаше была предоставлена работа обычных концертный конферансье.
– Не знаю.
– Ты погляди, кто у них в программе! – Серега ткнул Агашу в бок и подсунул ей список концертных номеров, взятый у менеджера, ответственного за конверты.
– В гейском порно петушки более прожаренные!
Агаша глянула и обомлела.
Умом Степан понимал, что шутка плюс-минус толковая. Между тем нос заложило так, что надвигалась перспектива захлебнуться собственными соплями. Проклиная себя, Степан с позорным шумом втянул их и закашлялся.
Куда там милиционерам в их день десятого ноября тягаться с таким набором звезд-исполнителей !
Доктор помрачнел:
Тут и певец с грузинской фамилией, тут и певец с болгарской фамилией, тут и ансамбль с прошлогоднего конкурса Евровидения, с конкурса Евровидения этого года, а также ансамбли с конкурса Евровидения будущих пяти к ряду лет…
– Вам, должно быть, холодно? К сожалению, вынужден поддерживать здесь низкую температуру.
На всех на них в специальном портфельчике, который охранял один из бодигардов секьюрити, у менеджера- были как раз именно те самые конверты, за которые он отвечал.
Перепады настроения у психа – то шутовство, то серьезность, то раздраженность, то дружелюбие, без предупреждений и без полутонов – все сильнее били по Степану. Казалось, мозг превратится в холодец и вытечет через нос.
– Болгарин меньше пятерки за песню не берет, – шепнул Агаше Серега, – и грузин тоже не меньше пятерки берет, причем они приедут на пятнадцать минут и уедут, а мы за нашу десятку на двоих весь вечер тут паримся.
– Сколько до трансляции?
– Буквально полчаса. – Безумец подмигнул. – Не терпится начать?
Но Агаша не очень то верила в артистическую социальную несправедливость.
Он покинул помещение и сразу вернулся с одеялом, накрыв им Степана. Рваное и без наволочки, оно едва доходило до щиколоток. Тем не менее стало теплее.
Все по таланту.
– Спасибо.
Она верила, что если так дела и дальше пойдут, то через год – два и она станет брать за один вечер такой же гонорар, как и грузин и болгарин и всё Евровидение вместе взятые.
– Пожалуйста! Это вы правильно сделали, что поблагодарили. Ненавижу, когда не говорят спасибо.
С первым жек номером концерта волнение в Агашиной груди улеглось.
В пятне света от двух перекрещенных прожекторов они появились с Серегой, выйдя на сцену из-за такого-же в блестках, как и сама Агаша – занавеса, появились, и громко, усиленные хорошим звуком от Саунд Интертемент, поздравили молодых.
Доктор снова удалился.
Переждав аплодисменты невидимой из-за слепящего света рампы публики, Агаша взяла дыхание и объявила первый номер, – романс в исполнении пожилого певца – депутата Государственной Думы…
Следующим в программе был лысый бард из Питера – доктор по профессии и артист по призванию. Агаша перед ним благоговела. В иной бы раз, да пол-года назад она бы и подойти бы к нему врядли бы решилась. А тут, а теперь…
Чтобы сохранять шансы на спасение, требовалось во что бы то ни стало освободиться от пут. Степан опустил одеяло до пупка и попробовал отодрать скотч на груди и на животе. Дохлый номер. Сунул руки под операционный стол и принялся искать пальцами линию отрыва клейкой ленты. Ногти наталкивались на складки, стопорились на крохотных бугорках. Плечи немели от напряжения, а заветный краешек, за который холодную изоленту можно поддеть, отколупнуть, отодрать, никак не попадался. Маньяк все учел.
В одной программе. На равных.
И пока певец – депутат Государственной Думы допевал дорабатывал свой номер, Агаша стояла за маленькой кулисой рядом с легендарным автором-исполнителем своих песен, которые так нравились ее маме, особенно про Вальс-бостон, который танцует питерская осень… И вот, этот певец теперь так дежурно подстраивал колки своей гитары и вдруг неожиданно подмигнул Агаше и улыбнулся в свои роскошные усы, – что, девушка, а я вас на телевидении не мог видеть? Вы там на каком канале программу ведете?
Видит ли он дистанционно, что вытворяет его пленник? Идет ли запись через камеру?
– Пока не веду, – ответила Агаша, почти не смутясь, – моя программа с первого сентября в эфире пойдет, скоро уже.
Убеждая себя не паниковать, Степан повторно, предварительно натянув одеяло до подбородка, ощупал грудь и живот. Не за что зацепиться.
Потом были всякие полу-голые девчонки, певшие под фонограмму…
– А я все летала, а я все летала…
Дверь распахнулась. Псих внес ноутбук. Степановский ноутбук. Подвинув медицинский лоток, доктор поставил компьютер на стол. На плече у маньяка болталась брезентовая экосумка, из которой он извлек латексную маску Дональда Трампа.
Потом были другие полу-голые девицы, тоже под фонограмму певшие по бешено-страстную испанскую любовь.
Потом был пожилой гомосексуалист со своей танцевальной группой, певший тоже под фонограмму про голубую луну…
– Вы ведь атеист, Степан? Не скрывайте, атеист. Вы рьяно верите в отсутствие высших сил и в каждом ролике это подчеркиваете. Поглядим, выстоят ли ваши, так сказать, принципы под натиском грядущих испытаний. Всех атеистов на аттестацию!
В десять вечера, когда концерт закончился, и когда начались танцы под живой большой джаз-банд из самого Питера, с Сережей и с Агашей рассчитались.
Псих сложил пальцы в воображаемую дудочку и сыграл на ней:
– Хотите остаться потанцевать? – спросил менеджер, уже не ответственный за розданные артистам конверты.
– Пум-пурум-пурум!
– Нет, мы, пожалуй, поедем, – ответил за них обоих Сережа.
Степан спустил ладони на живот и незаметно ощупывал сантиметр за сантиметром в поисках слабого участка на клейкой ленте.
– Вам будет предоставлена машина, – сказал менеджер.
Между тем безумец напялил на себя маску, а также прикрепил на фартук петличку для микрофона.
– О-кеюшки, – кивнул Сережа.
– Волнуюсь, – признался доктор. – Как перед школьным спектаклем волнуюсь. В первом ряду расселись директор и гости из министерства, на втором шушукаются завучи и учителя, а дальше родители – мамашки в основном. И все чего-то зыркают, кряхтят, ждут от тебя. С разницей лишь в том, что сейчас взрослую братию успешно заменяет одинокий зрачок камеры. Как бы поэтично это ни звучало.
Ему всегда становилось хорошо, когда конверт с гонораром перекачивал из менеджерского портфеля к нему в карман.
– Не волнуйтесь, – посоветовал Степан.
– Думаете? – Псих не заметил иронии. – А вот и правда: назло нервякам буду спокоен. В конце концов, у меня опытный напарник. Вместе мы любой эфир вытащим.
Тут кто-то легонько тронул ее плечо.
Доктор прошагал в ту часть помещения за операционным столом, куда не доставал взгляд Степана, и приволок оттуда прожектор на треноге. Установив освещение, маньяк настроил трансляцию.
– May I have the plesure of this dance? – Агаша услыхала приятный баритон за своею спиной.
– Добро пожаловать, дорогая публика! – отрапортовал он в камеру. – Меня зовут Донат Мартович Чаев. Чтобы избежать недоумения, сразу оговорюсь, что это тот самый стрим и на том самом канале. На канале Степана Стайкина, хорошо известного вам по творческому псевдониму Степан Разин. Его, кстати, вы можете наблюдать прямо за мной. Степан, поприветствуйте, пожалуйста, уважаемых зрителей, не стесняйтесь.
Псих слегка отодвинулся, и Степан флегматично помахал в камеру. Пока не время бузить.
– Ого, вас уже почти триста собралось! – продолжал безумец, глядя в чат. – Как вы там? Салатики заправили? Шампусик охладили? Что? Формат? Формат самый передовой. Просто зашибись формат. Специально для этой волшебной ночи мы приготовили отменные блюда: препарирование трупа, размышления о природе насилия и, как знать, пару-тройку острых закусок. Не переключайтесь!
– Вы меня? – переспросила она и глуповато улыбнулась.
Доктор на секунду замолк, читая сообщения.
– Само собой, я не выдам координаты, откуда мы вещаем. Это производственный секрет. Мои друзья надежно зашифровали эфир. Даже не заморачивайтесь по этому поводу. Почему Трамп? Потому что я с уважением отношусь к Дональду Фредовичу. Он крепкий старик, которого оболгали.
– The girl just had promissed this dance to me, mister, – сказал вдруг Сережа и решительно взяв Агашу под локоток, потащил ее к выходу…
Степан слушал эту лабуду вполуха и не прекращал под одеялом искать слабый участок на изоленте.
– Главный принцип нашей работы, Агаша, – уже в машине сказал Сергей, – никакой личной жизни во время чёса, и особенно никаких шашень с гостями, когда конверт с гонораром еще при тебе, а не отвезен в надежное место.
– Это почему? – переспросила глупая Агаша.
– Имя и вправду смешное – Донат Мартович Чаев. Мой папашка любил пончики, а расплачиваться за его гастрономическое пристрастие пришлось мне. В садике и в школе меня дразнили, называли Бубликом и Печенькой. Разумеется, это лучше, чем грубые слова навроде «черт» или «лох», но все равно неприятно, особенно в детские годы. Зато сегодня мое имя в кассу. Так что шлите нам донаты. Средства пойдут на развитие канала.
– По кочану, – буркнул Сергей, – вот отвезем деньги до дома, до хаты, положим в норку, тогда я сам возьму из конверта тысячу грюнов и приглашу тебя на всю ночь кататься на теплоходе по Москва – реке.
Изолента не поддавалась. Да если бы и поддалась? С хрустом отдирать слой за слоем на глазах сумасшедшего в стадии обострения? План изначально так себе. Столько времени похерил.
***
– Что бы вам такого рассказать, пока народ подтягивается? Давайте ностальгическую историю расскажу. Когда учился в меде, жила в общаге у нас одна оторва. Василиса ее имя. Капец что вытворяла, разве что покойников не тырила из морга. Как-то раз на праздник, на день офтальмолога, набухались мы. Она вызвалась в своей вульве петарду взорвать. На слабо. Мы аж протрезвели от испуга. Кинулись уговаривать Василису, чтоб передумала. А она такая: «Нет уж, я согласилась, дрейфить не стану». Зажгла петарду и сунула себе под юбку. Петарда горит, я лихорадочно вспоминаю, как оказывать первую помощь в таких случаях. И нигде, представьте, ни в одном учебнике, ни в одном научном пособии, нет инструкций, что делать, если пиротехникой разворотило вагину. Короче, раздается взрыв и порохом конкретно так тянет. Суровый запашок, у меня аж брови встопорщились. Мы все взгляды на Василису направили, как будто она перепачканная сажей женщина, которая после артобстрела из-под завалов выбирается, вся шатаясь. Василиса презрительно так улыбнулась и выдала: «Легкое жжение и дискомфорт, а так норм». Огненная, конечно, баба, во всех смыслах. Теперь офтальмологом работает. Не замужем только. То ли ей в самом деле что-то раскурочило, то ли мужики рядом не выдерживают. На ее фоне любой себя слабаком почувствует.
На теплоходе они кататься не поехали.
Но не переодеваясь, вызвали по телефону такси и отправились в Каретный ряд в ресторан сада Эрмитаж.
Степан не мог сосредоточиться на своих мыслях. Бред доктора пробивал ментальные заслоны.
– Слушай, а ведь меня наверное сам английский посол на танец приглашал, – обидчиво посетовала Агаша, – а ты мне весь кайф поломал, кайфолом – дрим-киллер!
– Скажи лучше, сам принц Уильям тебя приглашал, – фыркнул Серега, – небось какой-нибудь бизнесменишка или журналюга с Би-Би-Си.
Безумец не затыкался:
Они танцевали под камерный джаз-комбо.
– Юморной, говорите? Спасибо за комплимент. И спасибо Степану Разину, который любезно пригласил меня на эфир. Дружно ставим лайки Степану. Что? Паясничаю? Откуда вы это слово откопали, даже я его не употребляю. Ну да, паясничаю. А как не паясничать? Волнуюсь потому что. Хочу показаться каким угодно, лишь бы не скучным. Главное, чтобы вы развлекались. И просвещались. А для просвещения у нас сегодня заготовлен превосходный труп.
Никто в этом ресторане больше не танцевал, только они вдвоем.
Свежеиспеченный блогер прошествовал к правому от Степана столу и похлопал по телу, спрятанному под голубой клеенкой. Затем псих скрылся из поля зрения и вернулся с эмалированным тазом и пузатым кожаным чемоданчиком, от которого так и веяло фетишистской древностью. Несмотря на нарастающую тревогу, Степан отметил, что винтаж отменный. Как реквизит для роликов самое то.
Толстый парень в длинной белой рубахе навыпуск поверх синих Джинс и очень красивая девушка в красном платье.
Доктор достал из чемоданчика лобзик с фигурной ручкой и положил туда, где у мертвеца располагались ноги.
Танец кончился и публика поблагодарила их аплодисментами.
– Рамочная пила в стальной оправе. Отличное приспособление!
– Вот видишь, артисты мы всегда артистами остаемся, – шепнул ей Серега, отводя за их столик.
Следом за пилой на свет был извлечен нож с длиннющим лезвием, чуть закругленным по краям, и внушительные щипцы с согнутыми щечками.
От выпитого вина, да от нервной усталости кружилась голова.
Степан перестал смотреть направо. Спектакль разыгрывался явно с целью запугать его.
– Поедем домой? – спросила Агаша.
– Поедем, ответил Сергей.
– Долото, – педантично комментировал псих. – Им удобно разрывать череп. Костные ножницы – их назначение вы легко определите по названию. Кишечные ножницы – глядите, какие асимметричные, с утолщенным концом. Двойная пила Люэра, моя любимица. О, как нежно она обращается с позвоночником…
Он очень радовался такому решению.
Безумец наслаждался всевластием и откровенно рисовался перед камерой.
Он очень хотел.
– В кино покойников препарируют как попало, – делился доктор профессиональными наблюдениями. – Берут скальпель и с важным видом творят всякую дичь. На консультантах экономят потому что. А уж в каком порядке производят вскрытие, я и вовсе молчу. Помню, видел однажды сцену: патологоанатом первым делом вспарывает брюхо, а вторым – отчекрыживает, извините за подробности, гениталии. Все это чушь. Правильная последовательность аутопсии следующая: череп, позвоночник, грудь и живот. При таком порядке меньше шансов заляпать себя кровью с головы до пят. И выше вероятность, что исследование будет приятным и эффективным.
Степан заметил, что умная камера вертится вслед за перемещениями доктора. Толковая штука. И дорогая.
2.
– Натираем руки кремом.
Раздалось шуршание клеенки.
Случалось так, что Валерий Дюрыгин сам себя не понимал.
– Начинаем, как я и упомянул, с черепа. Берем остроконечный нож. От верхушки левого уха через темя проводим разрез до верхушки правого. Разрез через всю толщу кожи, до самой кости. Действуем уверенно, хирургически точно. Мертвецу уже не больно, так что не парьтесь. Далее отделяем кожу. Прямо рукой. Кпереди, заворачивая на лицо. И назад, к затылочному бугру. Вот так. Если подкожная клетчатка мешает, помогаем себе ножом.
Обычно такой рациональный, такой прозрачный, просчитываемый и предсказуемый в своих намерениях и поступках, в своем новом отношении к Агаше вдруг стал непонятен сам себе.
Степан дышал глубоко и ритмично, запрещая себе смотреть.
– Нам остается отделить черепную крышку методом кругового распила. Забавно, как двусмысленно это звучит: круговой распил! Как будто кучка бюрократов сговорилась и пилит областной бюджет.
С одной стороны он вроде как понимал корни своего негодования по поводу ее открывшейся связи с этим Сергеем Мирским. Это было его рабочее негодование, это была служебная ревность человека, полностью вкладывающегося в свою работу, в свои проекты. Здесь, с этой стороны Дюрыгин понимал самого себя, понимал почему переполняется гневом грудь и мутится от злости рассудок. Его Галатея, его Элиза Дулитл, им созданная Агаша Фролова перед самым началом их проекта завела роман с каким то \"так-себе\"…
Псих захихикал.
Дюрыгин не для этого создавал ее, не для этого вкладывался в нее деньгами и мыслями, не для этого ростил эту провинциалочку, превращая ее из неумеки-официантки заштатного кафе в уверенную звезду-телеведущую главного шоу страны.
– Есть один нюанс. Прежде чем проводить круговой распил, надо в височную мышцу воткнуть остроконечный нож. Лезвием кверху. Рассекаем мышцу у места прикрепления на черепе. На другой стороне проделываем то же самое.
Не для этого Дюрыгин рисковал своим творческим будущим, ставя на карту свою репутацию прозорливого продюсера и менеджера, когда уговаривал Михаила Викторовича поставить именно на его – Дюрыгина план, когда склонял Мишу отвергнуть готовое шоу Зарайского и поставить на еще сырую тогда идею Дюрыгина…
К горлу подступила тошнота. В последний раз Степан чувствовал себя так мерзко, когда на спор хряпнул ерша и отполировал его шотом абсента.
Это была игра ва-банк, игра по-крупному, где ценой проигрыша могла стать вся карьера Валерия Дюрыгина. Ведь сорвись, ведь провались в рейтинге его идея нового телешоу с Агашей, ему потом за десять лет не отмыться, все завистники будут злорадно вспоминать, что Дюрыгин – это тот самый продюсер, который наобещал доверчивому Михаилу Викторовичу заоблачный успех своего телешоу, а сам жидко обкакался. После такого провала, если он – не дай Бог случится, Дюрыгин немедленно опустится в рейтингах из первой тройки продюсеров Москвы в самый низ тусовки, где ходят-бродят голодные шакалы, вроде этого Джона Петрова. Бродят эти шакалы где пятьсот баксов уже считается хорошей добычей. Вот опустится он в это болото благодаря выходкам своей Элизе Дулитл – Тогда и гонорары уменьшатся в десятки раз, и респект-уважение в гламурной тусовке тоже пойдет на минус…
– Сам распил следует осуществлять не спеша, аккуратно. Примерно так, ага. Представьте, что вы стартапер и обрабатываете делового человека, чтобы получить финансирование. Или в винном баре подкатываете к красивой девочке с идеально уложенным макияжем. Неосторожное движение – и все насмарку. Девочка не даст, и деловой человек тоже – не даст.
Да, здесь Дюрыгин понимал откуда растут ноги его гнева и его ревности. Гнева, который буквально пробил голову, когда Дюрыгину подложили на стол свежий номер Московского Комсомольца с фото-разворотом на две полосы:
Дышать глубоко и ритмично, глубоко и ритмично.
– Главное – не поранить мозг. Чтобы избежать рисков и сэкономить время, можно вставить в распил долото. Долото, долото – с ударением на «о». Бережно разрываем череп. Вообразите, что вы поддеваете его монтировкой. Как будто в погреб лезете за сокровищами. Или за маринованными огурчиками, которые закатала в банку любимая бабуля. Черепная покрышка более не имеет костных связей с черепом, с чистым сердцем отдираем ее. Чтобы пальчики не скользили, обматываем полотенцем.
Степан содрогнулся от хруста.
НОВАЯ ЗВЕЗДОЧКА ПРОДЮСЕРА ДЮРЫГИНА БЛИСТАЛА В КОНЦЕРТЕ НА СВАДЬБЕ У МОЛОДОЙ ПАРЫ
– Твердая оболочка бледно-серого цвета. Сквозь нее проглядывают вены мягкой оболочки и извилины мозга. Следов гноя и прочих наложений не обнаружено. Следовательно, на голову покойник был здоров, что бы это ни значило. Нашим любимым остроконечным ножом вскрываем верхнюю продольную венозную пазуху, заранее подставив тазик.
С РУБЛЕВКИ
Мощный спазм сотряс горло Степана. Он скорее домыслил, чем почувствовал запах рвоты.
На левой полоске разворота были три снимка, где фотограф ловко снял Агашины прелести, открытые смелыми вырезами ее концертно-циркового платьица. Подписи под фотографиями были под стать снимкам: \"Юная звездочка теле и радио эфира волнует своими прелестями и вдохновляет не только старых бардов, но и молодых ди-джеев\"…
\"Можно понять наших мэтров телевидения, что тоже не могли устоять перед чарами тверской обольстительницы\"… \"Мое телевизионное шоу выйдет в эфир в начале сентября, так сказала Агаша Фролова, кокетничая за кулисами с известным автором-исполнителем\"…
Сразу же притопал доктор – с окровавленными пальцами.
А далее – еще лучше…
На второй, на правой полосе в подвале были два откровенных снимка, на которых Агаша в каком то медленном танце буквально висела на толстом Сереже Мирском, прижимаясь своим стройненьким тельцем к его жирному, явно нуждающемуся в липосакции животу.
– У кого-то слабый желу-у-удок, – пропел он. – Что ж вы, Степан, мне одеяло испачкали? Я вас, понимаешь, теплом обеспечиваю, от простуды берегу, а вы мне одеяла пачкаете. И не стыдно вам?
\"Когда молодые со свадьбы отбыли в Шереметьево, где их ждал чартер на Тайланд, ведущие свадебного шоу Фролова и Мирский отправились праздновать свои многотысячные гонорары в Сад Эрмитаж, где сорвали аплодисменты за медленный эротический танец\"…
Псих исчез из поля зрения. Через мгновение он вернулся со шприцом, полным прозрачной жидкости, и эффектно выдавил оттуда воздух. Прежде чем Степан успел хоть что-то сообразить, игла вонзилась в подъем стопы.
Да.
Доктор обратил лицо в камеру:
Дюрыгин имел все основания негодовать. У него были все объяснимые резоны быть в бешенстве.
– Приостановим удивительный процесс аутопсии. Степан, наверное, гадает сейчас, что ему добрый дядя врач вколол. Вдруг наркотики? Или что похуже, хотя куда уж хуже наркотиков… Гадать тут нечего. Это местная анестезия. Участок немеет, а тревога между тем растет, как злокачественная опухоль. Будет больно – не будет, будет – не будет. Здравый смысл вроде как подсказывает: не бзди, братишка, никакой боли, это ведь наркоз. Ах, если бы волнения улаживались здравым смыслом…
Его Агаша еще не сделав ни одного шага на реальном телевизионном поприще уже начинает болтать лишнее газетчикам… и… и…
Безумец прошагал к ноутбуку и почитал чат.
И вот тут то Дюрыгин себя поймал на том, что именно есть еще и вторая сторона его этого состояния, вторая, не такая оправданная его справедливой профессиональной ревностью, но иная, идущая уже от ущемленного мужского самолюбия.
– На этот вопрос отвечать не стану. На этот тем более, имейте уважение. Не нравится – переключайтесь, у вас там «Голубой огонек» стынет. Социопат? И что, раз социопат? Вообще-то социопатов все любят, но только на экране. Где-нибудь в психологическом триллере или в сериале о серийном убийце, обремененном совестью. Социопаты – это круто до тех пор, пока вы с ними не соприкасаетесь. Так что Степану не повезло.
Как? Как она могла еще не успев опериться, как она могла уже заводить роман?
Не прекращая болтать, доктор отошел от компьютера.
Да не с ним, не с папой своим духовным, который вложился в нее, который создал ее из праха под ногами, из грязи ее создал, а с каким то толстяком, с какой-то никчемной пустышкой – с пустобрехом Мирским с модного балабольского радио.
– Кстати, о кинопродукции. Вы замечали, как много сериалов о следователях, которые занимаются исключительно поимкой серийных убийц? Причем каждый убийца изощренный, с неповторимым почерком. Любому известно, что такой концентрации искусных маньяков в природе не существует, а следователи в основном занимаются бытовухой. Кто кому морду набил, кто кого по пьяни ножом пырнул – вот скучные будни следователя. Тем не менее вас как зрителей интересуют маньяки, а не бытовуха. Маньяки, в отличие от вас, смелые, безбашенные, драйвовые. В образе маньяков киноделы воплощают мечты обывателей, которые пресытились бытовухой. Ваши мечты воплощают, ага.
Вот, вот он второй корень больного зуба.
От наркоза нога одеревенела. Кожа, мышцы, кости – целиком. Степан силился согнуть пальцы. Они не слушались. Остальное тело била мелкая дрожь. Кисти непроизвольно сжимались в кулаки, лишь бы унять ее.
Не профессиональное негодование, а обычная мужская ревность, что не с ним она ночку ту провела, не к нему прижималась, не его гладила по лицу…
Псих принес кусачки со стальными ручками и кромсал воздух.
Это что?
– Настал черед костных ножниц!
Безумец нырнул куда-то вниз и щелкнул. Щипцы сомкнулись на левом мизинце, и он по высокой дуге отпрыгнул в сторону.
Валерий Дюрыгин вроде бы как влюбился в Агашу что ли?
Доктор полил рану водкой из бутылки и прижег зажигалкой. Огонь прорвался через анестезию и понесся по оголенному нерву. Запахло паленым. Степан заорал так, будто хотел выплюнуть легкие.
Псих потряс перед глазами отсеченным пальцем, и сознание покинуло Степана.
Это Люда была виновата, его спортсменка-пловчиха. Это она ему наколдовала.
– …когда мозг, весь такой из себя фигуристый, извлечен из черепной коробки. Осторожно перемещаем его на десертную тарелку, основанием кверху. Стенки артерий, как и положено, тонкие. Это вам не фабричный холодец.
Так бывает, кто-то подскажет, чего мол ты не обращаешь внимание, рядом с тобой такая красота обитает, а ты хоть бы хны!
Вот она тогда в баре спросила его, спит ли он со своей протежейкой?
А он до этого ее вопроса и в мыслях такого не имел.
На месте мизинца Степан обнаружил пластырь. Рана саднила, но боль, вопреки ожиданиям, не полыхала, не накрывала. Видимо, садист впрыснул в катетер ударную дозу кеторала.
А спросила – он и приглядываться к Агаше по новому стал.
А что?
– Есть три наиболее употребительных способа для вскрытия головного мозга, – рассказывал доктор. – Способ Вирхова, способ Флексига и способ Питра. Первый слишком мудреный, а последний имеет много недостатков.
Может и права Людмила?
Безумец определенно не планировал выпускать Степана живым. После трансляции – а может, и в ее конце – он расправится с пленником.
Может оно к тому и шло?
Если не обездвижить маньяка.
Вырубить его и получить несколько гарантированных минут на освобождение. Усыпить бдительность, подозвать и оглушить. Руки у него тонкие. Впиться ногтями выше запястья, где пульс, до болевого шока. Не медля, дернуть к себе, схватить за затылок и лбом об операционный стол, чтоб искры из глаз. Ударить – повторить. Ударить – повторить. Пока не обмякнет.
***
Все так же остерегаясь глядеть направо, Степан простонал, чем привлек внимание доктора.
– Кто у нас очнулся! – воскликнул он. – Как ощущения после ампутации?
Агаша была готова броситься с Крымского моста вниз головой.
– Нога ноет. Можно мне обезболивающее? Пожалуйста.
– Бросить Сережу? Почему?
Степан притворился, что держится из последних сил. Голос, совсем не жалобный, для убедительности слегка дрожал.
Разговор у них с Дюрыгиным крепко-серьёзный получился.
– Само собой, – справа послышались какие-то перестановки, манипуляции. – Не поступаясь вежливостью в тяжелую минуту, вы тем самым проявляете мужество. Наверное, вас и девушки любят.
Душедробительный.
Маньяк принес шприц. Степан изготовился.
Разрыв-душа разговор вышел.
– У вас есть девушка, Степан?
Такой, что слезы ручьем, как у тех клоунов на арене, когда у них слезы двумя струйками брызгают из трубочек, подведенных за ушами к глазницам. Клоун жмет клизьмочку в кармане, и две струи, как струйки слез – вырываются из трубок, скрытых под надвинутой на уши кепки. А у Агаши во время разговора с Дюрыгиным слезы и без трубочек и без клизьмы в кармане – естественным образом брызгали из глаз.
– Нет.
– Почему?
Слезы от страха.
– Трудно ужиться с кем-то под одной крышей.
Слезы от стыда.
Садист опустил занесенный шприц и расхохотался – почти добрым смехом.
Слезы от жалости.
– Понимаю! Они расхаживают по дому в твоей любимой футболке и сажают на нее пятна. Они переваливаются на твою сторону кровати. А когда ставишь их на место, обижаются.
Страху Дюрыгин на нее нагнал самого-самого!
Игла исчезла в катетере. Не успел анальгетик окончательно всосаться в вену, как Степан свободной рукой вцепился в запястье противнику и дернул на себя. Тот, потеряв равновесие, влетел носом в лоб Степана. С хрястом! Не давая психу опомниться, Степан ухватил его за затылок – и не ухватил.
– Ты что о себе возомнила? – орал он на нее, – ты подумала, что ты уже совершенно самостоятельная, что ты едва родившитсь уже можешь сама в этом мире решать, что можно и чегно нельзя?
Пальцы скользнули по латексной маске, клацнули воздух. Повинуясь рефлексам, садист отпрянул и чудом не рухнул на спину.
Для разноса, для выяснения отношений, для того, чтобы сильнее запугать и чтобы придать этому трудному разговору максимум официальной строгости и значимости, он спевыально вызвал ее в Останкино и специально попросил Олечку, чтобы дала для разговора кабинет шефа, покуда Миша был в Италии на фестивале Бьеналле.
Степан зажмурился в ожидании мести. Доктор, вопреки логике, демонстративно отряхнулся.
Дюрыгин сидел в качающемся кресле шефа, а она стояла посреди кабинета.
– Подловил, – пробормотал псих. – Подловил, гад. Рекламная пауза.
Он специально не дал ей сесть.
Он прошествовал в дальний угол, куда взгляд Степана не дотягивался. Зашуршал пакет. В детстве, когда наступал день рождения, мама шебуршала пакетом в соседней комнате перед тем, как вручить подарок. Подогревала интерес, иногда до исступления.
– Качественно подловил, признаю.
Пусть выслушает всё стоя!
Зловещий тип в заляпанной кровью маске снова вырос перед Степаном. Из носа торчала скрученная вата.
Пусть почувствует всю свою ничтожность и малость, по сравнению с величием Останкино.
– Поиграем в антонимы. Преступление?
– Ты понимаешь, что ты своим глупым и несогласованным со мною поведением ты можешь порушить планы и перспективы нашего шоу-бизнеса?
Степана будто парализовало. Псих сжимал скальпель.
Агаша стояла посреди кабинета и ее высокие шпильки-коблучки так неустойчиво теперь утопали в дорогом мягком персидском ковре, что перминаться с ноги на ногу совершенно не представлялось возможным. Она то и дело теряла равновесие и вздрагивала, качаясь…
– Наказание! – рявкнул садист и с размаху всадил инструмент в пленника.
А он орал и шипел на нее.
Степан лишь ойкнул. Если боль и была, страх поглотил ее без остатка.
– Что ты о себе такого размечталась – надумала? Ты уже себя великой актрисой возомнила, вроде Ирмы Вальберс или Анны Лиске? Что ты себе позволяешь? Почему ты себе позволяешь откровенный чёс в виде этих халтур на свадьбах? Кто тебе это разрешил? Ты думаешь, что эти свадьбы тебе за твой талант обламываются?
Ручка скальпеля торчала из бедра. Под прямым углом, чуть выше колена. Кровь, что самое дикое, не текла.
Неужели ты не понимаешь, что это я! Что это я тебя раскрутил, и что это мне, а не тебе решать, работать тебе на этих свадьбах или нет! Ты моя вещь, ты понимаешь это, дурья твоя башка? Я тебя создал и это значит что ты мой инструмент, потому что это я в тебя вложился, это я тебя научил, это я тебя раскрутил. И это значит, что мне решать, а не какому то там Мирскому – работать тебе на свадьбах или нет, чесать или нет…
Из фартучного кармана доктор вытащил изоленту. Он разложил руки Степана по швам и покрыл туловище от живота до шеи очередным слоем скотча. Степан, загубивший единственный шанс, даже не обозначал сопротивление.
А она не очень то понимала.