– Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ну, мы действительно неплохо развлеклись. Но по большей части он мне говорил про картофель, а я ему про картошку[153].

– И ты считаешь, что Тинкер тоже так воспринимает ваши отношения?

– Да, и даже больше того.

– Тогда зачем же он сделал тебе предложение?

Ив отпила глоток кофе, мрачно посмотрела на чашку и спросила:

– Как ты насчет того, чтобы по этому поводу повеселиться?

– Да пожалуйста! Но мне через полчаса на работу.

Она встала, отыскала в кухонном шкафу маленькую бутылку виски, сердито плеснула себе в чашку и снова села. Потом вдруг попыталась сменить тему:

– Откуда ты, черт побери, взяла столько книг?

– Это потом, сестренка, не спеши. Я тебя серьезно спрашиваю: если у вас что картофель, что картошка, то почему же он все-таки предложил тебе выйти за него замуж?

Ив пожала плечами, поставила чашку на стол. Потом все-таки сказала:

– Это была моя ошибка. Я забеременела и сказала ему об этом, когда мы уже в Англию приехали. А надо было держать язык за зубами. Если уж он постоянно меня раздражал, когда я еще только из больницы вышла, то легко можно себе представить, как он мне осточертел впоследствии.

Ив закурила и, откинув голову назад, выпустила в потолок струю дыма. Потом сказала, сокрушенно качая головой:

– Надо быть осторожней с парнями, которые считают, будто что-то тебе должны. Именно они-то в итоге и способны свести тебя с ума.

– Ну и как ты теперь собираешься поступить?

– Со своей жизнью?

– Нет. С ребенком.

– О, так я еще в Париже об этом позаботилась. А ему просто не стала ничего говорить. Я собиралась сделать все втихую, но в итоге мне пришлось сделать так, чтобы он об этом узнал.

Какое-то время мы молчали. Потом я встала и начала убирать со стола.

– У меня не было выбора, – пояснила Ив. – Он загнал меня в угол. Мы были в миле от берега.

Я, не отвечая, включила воду над раковиной.

– Кейти. Если ты сейчас начнешь мыть эти чертовы тарелки, как моя мать, я просто выброшусь из окна.

Я вернулась на прежнее место, и она, протянув над столом руку, стиснула мои пальцы.

– Не надо смотреть на меня так, будто я страшно тебя разочаровала. Мне этого не вынести. Я выдержу это от кого угодно – только не от тебя!

– Ты просто застала меня врасплох.

– Ну, это я заметила. Но и ты должна меня понять. Меня ведь в семье воспитывали так, чтобы я, став взрослой, рожала и растила детей, кормила свиней, сеяла кукурузу и благодарила за это счастье доброго Боженьку. Но после той злосчастной аварии я уяснила для себя кое-что весьма важное. И мне очень даже нравится пребывать по эту сторону ветрового стекла.

Именно так она и раньше всегда говорила: она была готова терпеть чье угодно влияние, но до тех пор, пока этот кто-то не попытается прижать ее к ногтю.

Склонив голову набок, Ив пристально вгляделась в мое лицо.

– Ну что, Кейти, готова ты с моей позицией примириться?

– Конечно.

– Даже притом что я гребаная католичка?

Я рассмеялась.

– Да. Я прекрасно знаю, что ты гребаная католичка.

Она затушила окурок и снова потянулась за сигаретой. В пачке осталась всего одна, но Ив вытащила ее, закурила, бросила спичку через плечо и протянула раскуренную сигарету мне, точно индейский вождь трубку мира предводителю соперничающего племени. Я сделала затяжку и вернула ей сигарету. Так мы и продолжали молча курить, передавая друг другу последнюю сигарету.

– А сейчас ты что собираешься делать? – наконец спросила я.

– Не знаю. «Бересфорд» пока что в полном моем распоряжении, но я не собираюсь там оставаться. Родители давно уже уговаривают меня вернуться домой, и я, возможно, все-таки нанесу им визит.

– А что собирается делать Тинкер?

– Он сказал, что, возможно, вернется в Европу.

– Чтобы воевать с фашистами в Испании?

Ив уставилась на меня, словно не веря собственным глазам. Потом рассмеялась и воскликнула:

– Черт побери, сестренка! Если он и собирается воевать, так только с волнами на Лазурном Берегу!

* * *

Через три дня вечером, когда я уже раздевалась, собираясь лечь в постель, зазвонил телефон.

Все время после того, как у меня побывала Ив, я его ждала – этого позднего звонка, когда Нью-Йорк погружен во тьму, а солнце встает где-то за тысячу миль отсюда над кобальтовым морем. Этот телефонный звонок – если бы не та случайная замерзшая лужа на Парк-авеню, на которой занесло молочный фургон, – мог прозвучать и полгода назад, и даже целую жизнь. Сердце мое сразу забилось. Я снова быстро надела через голову рубашку и сняла трубку.

– Алло?

Но, увы, услышала полузнакомый голос старого усталого аристократа.

– Это Кэтрин?

– …мистер Росс?

– Простите, что беспокою вас так поздно, Кэтрин. Я просто хотел спросить, не знаете ли вы, случайно…

И на том конце трубки воцарилось молчание, в котором прямо-таки слышались двадцать лет достойного воспитания и несколько сотен миль от Индианы до Нью-Йорка, которые тщетно пытаются совладать с эмоциями мистера Росса.

– Мистер Росс?

– Извините. Мне, наверное, следовало бы объясниться. По всей видимости, отношения Ив с этим молодым человеком, с Тинкером, подходят к концу…

– Да. Мы виделись с Ив несколько дней назад, и она мне все рассказала.

– А, хорошо. Я… Дело в том, что мы с Сарой… получили от нее телеграмму, в которой она написала, что приезжает домой. Мы поехали ее встречать, однако в поезде ее не оказалось. Сперва мы решили, что случайно пропустили ее, стоя на перроне. Но ее не было ни в ресторане, ни в комнате ожидания, и мы пошли к начальнику станции, желая узнать, была ли она в списке пассажиров. Он не хотел нам говорить. Утверждал, что это якобы противоречит их установкам, правилам вежливости и так далее. Но потом все же сообщил, что Ивлин действительно села на этот поезд в Нью-Йорке. Как видите, в поезде-то она ехала, но на нашей станции просто не сошла. Затем мы несколько дней пытались дозвониться до проводника, который, как оказалось, к этому времени уже побывал в Денвере и направлялся назад, на восток. Но Ив он запомнил – из-за того шрама, разумеется. И он нам сказал, что, когда поезд еще только подъезжал к Чикаго, она заплатила, сколько требовалось, чтобы продлить свой билет. И поехала дальше, в Лос-Анджелес.

Мистер Росс умолк и некоторое время собирался с силами. Потом сказал:

– Как вы понимаете, Кэтрин, мы всем этим попросту обескуражены. Я пытался дозвониться до Тинкера, но он, похоже, уехал за границу.

– Мистер Росс, я просто не знаю, что вам сказать.

– Кэтрин, я бы никогда не стал просить вас нарушить обещание, данное моей дочери. Если Ив не хочет, чтобы мы знали, где она находится, я готов это принять. В конце концов, она взрослая женщина и вольна сама выбирать свой путь. Но ведь мы ее родители. Вы тоже когда-нибудь поймете, что это такое. Мы не хотим совать нос в ее дела. Мы всего лишь хотим убедиться, что с ней все в порядке.

– Мистер Росс, если бы я знала, где Ив, я бы вам сказала! Даже если б она заставила меня дать ей клятву молчания.

Мистер Росс лишь коротко вздохнул – у меня чуть сердце не разорвалось, таким сдержанным и еле слышным был этот вздох.

Я хорошо представляла себе, как все это выглядело: супруги Росс наверняка встали на рассвете, чтобы вовремя добраться до Чикаго, и даже радио, скорее всего, по дороге не слушали, а лишь время от времени обменивались краткими фразами – но вовсе не потому, что, как это часто бывает в семейной жизни, время превратило их в чужих людей, а всего лишь потому, что сейчас как никогда были близки в испытываемых ими чувствах; они как бы существовали сейчас внутри того объединяющего их ощущения, которое из горького внезапно превратилось в сладкое, ибо их столь храбрая и самоуверенная дочь оказалась так больно ранена Нью-Йорком, что наконец-то решила вернуться домой. И вот они, одетые, как к воскресной службе, прошли через вращающиеся двери вокзала и стали пробираться сквозь густую толпу куда более демократично одетых отъезжающих и только что прибывших людей; они, конечно, немного волновались, но в целом пребывали в приподнятом настроении: ведь самую главную свою миссию они выполнили до конца – а это было важно не только для них, родителей, но и для их отпрысков. Какая же, наверное, пустота возникла в их душах, когда они поняли, что дочь не только не собиралась сходить с поезда, но даже показаться им не захотела.

Ив сойдет с поезда в совсем другом городе, за тысячу миль от Чикаго, и тамошний железнодорожный вокзал покажется ей наполненным светом и цветом, поскольку его архитектура куда больше соответствует оптимистичному современному стилю Запада, чем мрачные, похожие на промышленные предприятия американские вокзалы Востока. У нее не будет с собой чемодана, который еще нужно забрать у носильщика, и она, сильно прихрамывая, выйдет прямо на широкую обсаженную пальмами улицу, не имея перед собой никакой конкретной цели, не зная, куда ей двигаться дальше. И выглядеть она будет как некая старлетка, явившаяся сюда из некой куда более суровой и куда менее снисходительной страны.

Меня охватила волна горячего сочувствия к мистеру Россу.

– Я уж подумываю, не нанять ли мне какого-нибудь детектива, чтобы он ее отыскал, – сказал мистер Росс, явно не уверенный, будет ли подобный шаг правильным. – Она кого-нибудь в Лос-Анджелесе знает?

– Нет, мистер Росс. По-моему, у нее во всей Калифорнии нет ни одного знакомого.

Зато, если мистер Росс и впрямь собирается нанять детектива, подумала я, у меня для него найдется кое-какой дельный совет. Я скажу, что в первую очередь следует обойти все ломбарды и магазины, берущие вещи под залог, на расстоянии десяти кварталов от железнодорожного вокзала, ибо в одном из них вполне могли заложить или продать такие запоминающиеся украшения, как обручальное кольцо с крупным бриллиантом и одинокую бриллиантовую сережку из разрозненной пары – потому что именно в таком месте и начался новый этап жизни Ивлин Росс.

На следующий вечер мистер Росс снова позвонил. На сей раз он никаких вопросов не задавал и сразу сказал, что звонит лишь для того, чтобы сообщить мне последние новости: оказывается, он успел с утра побеседовать кое с кем из девушек, проживающих в пансионе миссис Мартингейл, но ни одна из них никаких известий от Ив не имела. Он также связался с Отделом пропавших и разыскиваемых людей в Лос-Анджелесе, но там, едва узнав, что Ив совершеннолетняя и сама купила себе билет, ему сразу же объяснили, что по закону она не относится ни к пропавшим, ни к разыскиваемым. Чтобы утешить миссис Росс, отец Ив проверил также все больницы и пункты скорой помощи.

Каково же было миссис Росс? Она, по его словам, стала похожа на человека, который оплакивает покойного, только еще хуже. Когда мать оплакивает умершую дочь, она печалится о том, что будущего у ее дочери уже нет и никогда не будет, зато она может найти утешение в воспоминаниях о прошлом, о тех днях, когда они были так близки. Но когда твоя дочь от тебя убегает, не желая даже увидеться с тобой, то самые нежные, полные любви воспоминания как раз и приходится отложить; а будущее твоей дочери, вполне живой и благополучной, все больше отдаляется от тебя подобно волне, отступающей во время отлива все дальше в море.



В третий раз мистер Росс позвонил просто так, никаких новостей, собственно, у него не было. Он сказал, что, перечитывая некоторые письма Ив (в поисках упоминаний о ее друзьях, которые могли бы ему помочь), наткнулся на то письмо, в котором Ив описывала первую встречу и знакомство со мной: Прошлым вечером я опрокинула тарелку с лапшой на одну из наших девушек; и оказалось, что она просто классная! Мы с мистером Россом от души над этим посмеялись, и он спросил:

– Я уж совсем и позабыл, что Ив сперва снимала отдельную комнату. Когда же вы с ней решили вместе-то поселиться?

И тут я поняла, в какое трудное положение сама себя поставила.

Дело в том, что мистер Росс и сам пребывал в похоронном настроении, но обязан был казаться сильным ради жены. Вот он и подыскивал себе такого собеседника, с которым мог бы предаться воспоминаниям. Этот человек должен был хорошо знать Ив, но находиться на безопасном расстоянии от мистера и миссис Росс. Я на эту роль подходила просто идеально.

Мне не хотелось оказаться немилосердной, да и короткие беседы с мистером Россом не были для меня таким уж неудобством, но сколько подобных разговоров еще последует? Насколько я знала, он во всем довольно медлителен: то есть медленно заводится и медленно успокаивается. Или, что еще хуже, принадлежит к числу тех, кто готов бесконечно долго лелеять свое горе, а не отпустить его. И как же мне в итоге выбираться из этой ситуации? Я, разумеется, не собиралась вообще не отвечать на его телефонные звонки. Но подумывала о том, что, может, стоило бы начать иной раз отвечать ему более грубо, чтобы до него наконец дошло?



Когда несколько вечеров спустя телефон снова зазвонил, я нетерпеливо сказала «Да?» таким тоном, словно одна моя рука уже сжимала брелок для ключей, а вторая была всунута в рукав пальто.

– Кейти?

…

– Тинкер?

– На какую-то секунду мне показалось, что я попал не туда, – сказал он. – Приятно снова услышать твой голос.

…

– Я виделась с Ив, – сказала я.

…

– Да, мне казалось, что ты вполне могла с ней увидеться. – Он как-то неискренне рассмеялся. – Я, конечно, здорово все напортил в 1938-м.

– Ты и все остальные.

– Нет. За свои поступки я отвечаю сам. Ибо с самой первой недели января каждое решение, которое я принял, оказалось неправильным. И, по-моему, довольно быстро Ив оказалась сыта мной по горло.

Точно печальную притчу он рассказывал мне, как во Франции приобрел привычку рано ложиться и вставать с восходом солнца, чтобы спокойно поплавать. Там были такие красивые восходы, гораздо красивее закатов, что он как-то спросил у Ив, не хочет ли она полюбоваться восходом с ним вместе. В ответ она стала пользоваться маской для сна и каждый день спала до полудня. А в самую последнюю ночь, когда Тинкер уже лег спать, она одна пошла в какое-то казино и играла в рулетку до пяти утра, а утром объявилась на подъездной дорожке с туфлями в руках как раз в то время, когда он собирался на пляж.

Тинкер рассказывал об этом так, словно это вызывало у обоих чувство досады и неловкости. Но у меня складывалось совсем иное впечатление. В каких бы границах ни существовали отношения Тинкера и Ив, сколь бы временными, неидеальными и непрочными эти отношения ни были, ни у одного из них не было причин унижаться из-за этой маленькой выдумки. Для меня, например, рассказ Тинкера о том, как он в одиночестве вставал на рассвете, чтобы полюбоваться восходом солнца, а потом предложил Ив разделить с ним это восхитительное зрелище, а также о том, что Ив все-таки появилась в самую последнюю минуту, чтобы пойти вместе с ним к морю, примчавшись для этого с другого конца города, где, собственно, и провела ночь, свидетельствовал как раз о самом лучшем, что в них обоих было.

В каждом из тех телефонных разговоров с Тинкером, которые я себе раньше воображала, он звучал по-разному. Он мог казаться мне сломленным. Или смущенным. Или кающимся. Но всегда был неспокойным, словно взбудораженным чем-то, словно только что на полной скорости влился в круг участников некоего незаконного соревнования, им же самим и устроенного. Но теперь, когда я действительно слышала в телефонной трубке его голос, он звучал абсолютно спокойно. Хотя все же чувствовалось, что Тинкер был виноват и наказан. И тем не менее голос его лился ровно и свободно. Я всегда замечала, что Тинкер отлично владеет своим голосом, и даже немного ему в этом завидовала. Лишь через какое-то время я поняла: спокойствие голоса Тинкера связано с тем, что он в данный момент явно испытывает облегчение. Голос его звучал как у человека, который сидит на бордюрном камне в незнакомом городе возле гостиницы, в которой только что случился пожар, и понимает, что потерял там почти все, кроме собственной жизни.

Но каким бы ни был голос Тинкера – надломленным, смущенным, расслабленным или исполненным облегчения, – сейчас он доносился не из-за океана. Я слышала его так же хорошо и отчетливо, как радиоприемник в собственной комнате.

– Тинкер, ты где?

Оказывается, он в полном одиночестве проживает в Адирондакских горах, в «лагере», принадлежащем Уолкоттам, и уже целую неделю занимается только тем, что гуляет по лесу, катается на гребной шлюпке по озеру и обдумывает то, что с ним произошло в минувшие полгода. Однако теперь его все сильней тревожит мысль о том, что если он немедленно с кем-нибудь не поговорит, то вполне может свихнуться. Он, собственно, и позвонил мне, чтобы узнать, не захочу ли я приехать в Адирондак на денек-другой. Или, может, даже на весь уик-энд – если я в пятницу после работы сразу сяду на поезд, то к вечеру буду уже там. И Тинкер принялся описывать мне этот удивительный дом и прелестное озеро, но я его остановила.

– Тинкер, – сказала я, – уговаривать меня вовсе не требуется.



Повесив трубку, я некоторое время стояла, глядя в окно и размышляя о том, не стоило ли мне все-таки отказаться. На той стороне нашего убогого двора, в доме напротив, виднелось пестрое лоскутное одеяло светящихся окон; и только этот свет отделял меня от сотни чужих жизней, от тех безмолвных существ, существование которых навечно лишено какой бы то ни было тайны, угрозы или магии. На самом деле, наверное, я знала Тинкера Грея не намного лучше, чем кого-то из этих людей, и все же мне отчего-то казалось, что я знаю его всю мою жизнь.

Я медленно прошла через комнату и вытащила из стопки британских романов «Большие надежды» Диккенса. Там, засунутое между страницами двадцатой главы, было спрятано письмо Тинкера с описанием маленькой заокеанской церкви, вдовы моряка, борца с корзиной ягод, и школьниц, смеявшихся как чайки, – в этом письме было некое имплицитное празднование банальности. Я сперва попыталась разгладить морщинки на писчей бумаге, похожей на ткань, а потом села и в сотый раз перечитала письмо.

Глава восемнадцатая

Сейчас и здесь

«Лагерь» Уолкоттов представлял собой двухэтажный особняк в стиле «Искусств и ремесел»[154]. В час ночи в полной темноте он был похож на крупного элегантного хищника, который вышел на берег, чтобы напиться.

Мы поднялись на крыльцо по пологим деревянным ступеням и вошли в просторную гостиную с камином из дикого камня, таким огромным, что внутри его, похоже, можно было бы выпрямиться во весь рост. Полы в доме были из некрашеных сосновых досок. Повсюду лежали ковры самых разнообразных оттенков красного, сотканные индейцами навахо. Довольно неуклюжие деревянные кресла были расставлены группами по два – по четыре, чтобы летом, во время большого сбора семьи, разные поколения Уолкоттов могли играть в карты, или читать книги, или собирать пазлы и при этом находиться как бы наедине с собой, но неподалеку от остальных. Все пространство гостиной было словно окутано теплым желтым светом от ламп со слюдяными абажурами. Я сразу вспомнила рассказы Уоллеса, который каждый год хотя бы несколько недель обязательно проводил в Адирондакских горах, потому что именно там чувствовал себя действительно дома – и нетрудно понять почему. Глядя на все это, легко было себе представить, где здесь обычно ставят рождественскую елку.

Тинкер тут же принялся с энтузиазмом рассказывать мне историю этого поместья, не забыв упомянуть и особенности здешних индейских племен, и эстетику местной архитектурной школы. Однако мой трудовой день начался в шесть утра, я десять часов вкалывала в «Готэме», так что сейчас, чувствуя приятный запах дыма и слыша далекие раскаты грома, я уже с трудом приподнимала веки, которые стали тяжелыми и ленивыми, как весла лодки, стоящей на приколе.

– Извини, – вдруг с улыбкой спохватился Тинкер, – но я был так рад наконец-то с тобой увидеться. У нас и утром хватит времени, чтобы обо всем поговорить.

И он, подхватив мою сумку, повел меня на второй этаж, где в длиннющий коридор выходило множество дверей. Мне показалось, что в этом доме запросто могли бы переночевать человек двадцать или даже больше.

– Ну, например, устроим тебя вот здесь, – сказал Тинкер, входя в маленькую комнатку с парой односпальных кроватей, и поставил мою сумку на столик возле фарфоровой раковины для умывания.

Хотя к старым газовым светильникам на стене и было подведено электричество, он зажег керосиновую лампу на прикроватном столике и сказал:

– В кувшине свежая вода. А если тебе что-нибудь понадобится, то моя комната в том конце коридора.

Он снова крепко стиснул мне руки, еще раз повторил: Как я рад тебя видеть, и удалился.

Разбирая свои вещи, я слышала, как он спустился в гостиную и запер входную дверь, потом перемешал угли в камине и принялся щелкать выключателями, гася во всем доме свет. Затем из дальнего конца дома донесся резкий громкий звук – это Тинкер выключил рубильник, – и тот отдаленный рокот, который я приняла за гром, сразу смолк. Теперь уже в доме погасли все огни, а на лестнице снова послышались шаги Тинкера – он поднялся на второй этаж и двинулся в противоположный конец коридора.

Я разделась при свете керосиновой лампы, словно оказавшись вдруг в девятнадцатом веке. Моя тень на стене двигалась в такт со мной, пока я аккуратно складывала блузку и расчесывала волосы. Привезенную с собой книгу я положила на прикроватный столик, хотя ни малейшего желания читать у меня не было. Я забралась под одеяло и поняла, что эту кровать сделали, должно быть, еще в те времена, когда американцы были меньше ростом, потому что мои ступни сразу же уперлись в спинку. В комнате было на удивление холодно, так что я накрылась еще и покрывалом в стиле пэчворк, а затем все-таки раскрыла книгу.

Вечером уже по дороге на Пенсильванский вокзал я вдруг вспомнила, что не взяла с собой ничего почитать, и остановилась возле газетного киоска. Порывшись в предлагаемом там наборе книжек в бумажной обложке (любовные и приключенческие романы, вестерны и детективы), я остановилась на Агате Кристи. Я тогда детективами не особенно увлекалась. Можете назвать это снобизмом. Но в поезде, успев вдоволь насмотреться в окно, я открыла книгу и, погрузившись в мир, созданный миссис Кристи, была приятно удивлена тем, насколько это оказалось увлекательным. Данное конкретное преступление было совершено в британском поместье, наследницей которого была главная героиня. Она же была большой любительницей охоты на лис, и к сорок пятой странице книги беда успела уже дважды коснуться ее своим крылом[155].

Я быстро перелистала книгу и остановилась на восьмой главе. В ней описывалось, как несколько умеренно подозрительных людей пьют в гостиной чай и разговаривают о том, как некий молодой местный житель отправился на Бурскую войну, да так домой и не вернулся. В вазе на пианино стоит букет лилейника, явно полученный от какого-то тайного поклонника. В общем вся сцена оказалась настолько удалена от начала романа во времени и пространстве, что мне пришлось все же вернуться к седьмому абзацу, а потом и еще раз, чтобы понять, что к чему. После четвертой попытки я прикрутила в керосиновой лампе фитиль, и комната погрузилась во мрак.

Чувствуя тяжесть одеяла, я лежала и слушала удары собственного сердца, которое продолжало отсчитывать время, отмеряя дни с четкостью метронома, установленного на том делении шкалы, что находится между нетерпением и безмятежностью. Какое-то время я прислушивалась и к звукам дома, и к завываниям ветра, и к уханью совы, пытаясь определить, действительно ли это сова. А потом наконец уснула, все еще продолжая надеяться, не раздадутся ли в коридоре шаги. Но шагов не было.

* * *

– Подъем!

В дверях стоял Тинкер.

– А который час? – спросила я.

– Восемь.

– А что, в доме пожар?

– Восемь часов – это слишком поздно для жизни в лагере.

И он бросил мне полотенце.

– Завтрак уже почти готов, так что сразу спускайся, как только приведешь себя в порядок.

Я встала, поплескала в лицо водой из кувшина и выглянула в окно. День обещал быть холодным и ясным, типично осенним, так что я решила надеть свой самый лучший наряд, вполне достойный той наследницы поместья и любительницы охоты на лис, и собралась спуститься вниз, прихватив с собой книгу и полагая, что утро проведу перед горящим камином.

Стены в коридоре оказались от пола до потолка увешаны семейными фотографиями – в точности как в городской квартире Уоллеса, – но мне лишь через несколько минут удалось отыскать его детские фотографии. Первый снимок был довольно неудачным – на нем Уоллесу было лет шесть, он был запечатлен во французском костюмчике-матроске. На второй фотографии ему было уже лет десять-одиннадцать; он сидел в берестяном каноэ вместе с дедом, хвастаясь уловом. Лица у обоих были такими ликующими, словно им удалось-таки ухватить этот мир за жабры.

С любопытством рассматривая фотографии, я двигалась по коридору все дальше, минуя выход на лестницу, и в итоге оказалась в том его западном конце, где находилась комната Тинкера. Он спал на самой настоящей походной койке! И на его прикроватном столике тоже лежала книга. Эркюль Пуаро все еще что-то нашептывал мне на ухо, и я осторожно приблизилась к столику и взяла книгу в руки. Оказалось, что это «Уолден». Пятеркой треф было заложено то место, где Тинкер остановился – хотя, судя по разноцветным подчеркиваниям, он наверняка читал эту книгу не впервые.



«Простота, простота, простота! – говорю я, и позвольте вашим занятиям быть простыми, как раз-два-три, а не как сто или тысяча; вместо миллиона досчитайте до полудюжины и держите свои расчеты при себе. Среди бурного моря цивилизованной жизни облака, штормы, зыбучие пески и еще тысяча и одна вещь особенно важны для того, чтобы человек мог существовать и не погибнуть, не пойти ко дну или совсем не достигнуть порта назначения по какой-то смертельной ошибке в расчетах, ведь для того, чтобы действительно обрести успех, следует быть очень расчетливым…»



Призрак Генри Дэвида Торо, нахмурившись, посмотрел на меня – точно так же посмотрел бы на меня и сам Тинкер, – и я поспешила вернуть книгу на прежнее место, потом на цыпочках вышла в коридор и спустилась по лестнице вниз.

Тинкера я нашла на кухне; он на большой чугунной сковороде жарил яичницу с ветчиной. Кухонный столик с белой эмалированной столешницей был уже накрыт к завтраку, и на нем стояли два прибора. Наверняка где-то в доме имелся огромный дубовый стол персон на двенадцать, потому что за этим столиком с трудом могли бы разместиться разве что повар, гувернантка и трое внуков семейства Уолкотт.

Удивительно, но Тинкер оделся почти так же, как я – штаны цвета хаки и белая рубашка, – но на ногах у него были тяжелые кожаные ботинки. Поставив передо мной полную тарелку, он налил нам обоим кофе и сел напротив. Выглядел он хорошо. Золотистый загар, приобретенный еще на побережье Средиземного моря, здесь приобрел более густой и грубый оттенок, да и отросшие волнистые волосы во влажном воздухе стали совсем кудрявыми. Правда, бороде его была всего неделя от роду, но она ему явно шла; даже с такой бородой он не был похож на пьяницу, страдающего от похмелья, хотя до уровня Хэтфилдов или МакКоев[156] ей еще надо было расти и расти.

Во всей повадке Тинкера чувствовались та же неторопливость и то же спокойствие, какие послышались мне в его голосе во время последнего телефонного звонка. Он все время улыбался, глядя, как я ем, и я в итоге не выдержала:

– Ну что?

– Я просто пытался представить тебя с рыжими волосами.

– Извини, – засмеялась я. – Мои рыжие волосы как появились, так и пропали.

– Жаль. Для меня это большая утрата. И как тебе было – рыжеволосой?

– По-моему, рыжий цвет пробуждал в моей душе некую Мату Харри.

– Придется нам снова ее чем-то соблазнить – пусть возвращается.

Когда мы покончили с завтраком и убрали со стола, Тинкер, хлопнув в ладоши, спросил:

– А как бы ты отнеслась, скажем, к пешей прогулке?

– Я не особенно люблю гулять пешком.

– Ой, а по-моему, ты как раз из этих. Ты просто об этом еще не знаешь. Между прочим, вид на озеро с горы Пиньон такой, что просто дух захватывает.

– Я надеюсь, ты не собираешься весь уик-энд веселиться подобным образом?

Тинкер рассмеялся.

– Вообще-то есть такой риск.

– К тому же, – заявила я, – у меня нет подходящих ботинок.

– Ага! Так вот в чем дело?

И он потащил меня через гостиную, а потом по какому-то коридору мимо биллиардной и в итоге с торжествующей улыбкой распахнул некую дверь. За дверью оказалась грязноватая кладовая, где на колодках и крючках были размещены кроссовки и ботинки всех форм и размеров, а на полках лежали всевозможные шляпы. Выражение лица у Тинкера было как у Али-Бабы, сумевшего открыть дверь в пещеру с сокровищами сорока разбойников.

* * *

Тропа, начинавшаяся за домом, привела нас через небольшую сосновую рощу в настоящий густой лес, где было множество огромных, похожих на башни, то ли дубов, то ли вязов, то ли еще каких-то типично американских деревьев. В течение первого часа мы неторопливо шли рядом по пологому склону в тени деревьев, беседуя так, словно дружили с юных лет, и для нас обмен любыми воспоминаниями – словно продолжение прошлого, сколько бы времени с тех пор ни прошло.

Мы говорили об Уоллесе, и наша общая любовь к нему эхом откликалась в наших душах. И об Ив мы тоже говорили. Я рассказала Тинкеру о ее бегстве в Калифорнию, и он с добродушным смешком заметил, что подобная новость может показаться удивительной лишь до того момента, пока ее не услышишь. А еще он сказал, что Голливуд пока еще не догадывается, кто к ним прибыл, ибо уже через год Ив станет там либо кинозвездой, либо знаменитым продюсером.

Слушая, как Тинкер рассуждает о будущем Ив, даже предположить было трудно, что совсем недавно произошло между этими двумя людьми. Можно было предположить, например, что это старые знакомые или даже друзья, связанные самыми теплыми отношениями. Возможно, впрочем, это почти так и было. И в таком случае Тинкер как бы заново начал отсчет их взаимоотношений, вернувшись к третьему января. Возможно, он просто выбросил из цепи событий эти последние полгода – так выбрасывают из сценария фильма плохо написанную сцену.

Чем дальше мы шли, тем чаще наш разговор прерывался паузами подобно тому, как тени деревьев прерывают поток солнечного света на лесной дороге. Белки бросались врассыпную у нас из-под ног и мгновенно исчезали за стволами деревьев; какие-то птицы с желтыми хвостами перепархивали с ветки на ветку; в воздухе пахло сумахом, сассафрасом и чем-то еще с не менее сладкозвучным названием. И постепенно мне начало казаться, что, может, Тинкер и прав, может, я и впрямь люблю пешие походы.

Однако подъем становился все круче и круче, а потом тропа и вовсе стала похожа на узкую винтовую лесенку. Мы поднимались в молчании, следуя друг за другом. Прошел час, а может, и все четыре. Мои ботинки уже казались мне на размер меньше, чем нужно, а левую пятку я так натерла, что каждый раз словно на раскаленную сковородку ступала. Два раза я упала, сильно испачкав свои стильные брюки цвета хаки, предназначенные для элегантной охоты на лис, а моя белая рубашка наследницы поместья давно уже насквозь пропиталась потом. В голове крутилась одна и та же глупая мысль: хватит ли у меня самообладания, чтобы безразличным тоном спросить: Ну что, далеко еще? И тут вдруг деревья стали редеть, подъем стал более пологим, и мы, вынырнув из леса, оказались на голой скалистой вершине, откуда открывался такой вид, словно до самого горизонта нет и не может быть ни малейших следов человека.

А далеко внизу гигантской черной рептилией – миля в ширину и пять миль в длину – вытянулось озеро. Казалось, оно, припадая к земле, ползет через весь этот дикий край к Нью-Йорку.

– Ну вот, – сказал Тинкер, – теперь сама видишь.

Да, теперь я все видела сама. И прекрасно понимала, почему Тинкер, почувствовав, что в его жизни полный кавардак, решил приехать именно сюда.

– Точно таким же его увидел и Натти Бампо, – сказала я, усаживаясь на большой камень.

Тинкер улыбнулся, благодарный, что я помню, кем он хотел бы стать на один день, если бы это стало возможно.

– В общем, да, – согласился он, вытаскивая из рюкзака сэндвичи и фляжку.

А затем уселся в нескольких шагах от меня – на джентльменском расстоянии.

Пока мы ели, он вспоминал, что, когда их семья в июле обычно отдыхала в штате Мэн, они с братом порой на несколько дней исчезали из дома и шли куда глаза глядят по Аппалачской тропе[157], прихватив с собой палатку, компасы и складные ножи, которые мать подарила им на Рождество; каждый раз они по полгода ждали, чтобы можно было применить эти ножи в деле.



Наш разговор еще ни разу не коснулся ни колледжа Сент-Джордж, ни трагических перемен в жизни юного Тинкера. И я совершенно точно не собиралась поднимать эту тему первой. Но когда Тинкер заговорил о походах, которые они с братом совершали в штате Мэн, он по-своему ясно дал мне понять, что в его жизни это были самые мирные и счастливые дни, предшествовавшие временам куда менее удачливым и даже тяжелым.

Когда мы покончили с ланчем, я прилегла, подложив под голову рюкзак Тинкера, а он, наломав палочек, пытался попасть ими в маленький кустик мха, росший на расстоянии двадцати футов – так мальчишка не может вернуться из школы домой, пока не докажет, что он самый главный в мире чемпион. Тинкер даже рукава рубашки закатал, и стало видно, что руки у него все в веснушках, появившихся еще под жарким солнцем на юге Франции.

– Значит, ты поклонник Фенимора Купера? – спросила я.

– «Последнего из могикан» и «Зверобоя» я раза по три прочел – в разное время. Но я вообще любил всякие книги о приключениях: «Остров сокровищ»… «20 000 лье под водой»… «Зов предков»…

– «Робинзон Крузо».

Он улыбнулся.

– А знаешь, я ведь впервые взял в руки «Уолдена» после того, как ты сказала, что хотела бы оказаться на необитаемом острове именно с этой книгой.

– И как она тебе? – спросила я.

– Ну, сперва я не был уверен, что вообще ее осилю. Четыреста страниц, посвященных тому, что человек, живущий в полном одиночестве в лесной хижине, философствует, пытаясь разобраться в истории человечества и докопаться до самих истоков нашей жизни…

– А потом?

Тинкер перестал ломать палки и швыряться ими в моховую кочку. Некоторое время он молчал, глядя куда-то вдаль.

– А потом… – задумчиво промолвил он, – я решил, что этот человек пережил самое великое приключение на свете.



К трем часам дня на горизонте появилась гряда серо-синих облаков, и стало так быстро холодать, что Тинкер даже вытащил из рюкзака толстенный ирландский свитер и сунул его мне. Мы поспешили по тропе вниз, надеясь опередить надвигавшуюся непогоду. Мы успели добраться до рощи, когда уже начинался легкий дождь, а на крыльцо дома взбежали одновременно с первым раскатом грома.

Тинкер разжег большой камин, и мы устроились у огня на ковре, сотканном индейцами навахо. От тепла на скулах у него вновь вспыхнули знакомые звездчатые пятна румянца. Затем он прямо над угольями в камине разогрел свинину с бобами, а потом и кофе сварил. Мне стало жарко, и я стянула через голову его свитер. Чуть влажная шерсть издавала знакомый запах, такой же теплый и земной, как та изысканная дубленка, в объятьях которой я оказалась снежной январской ночью, когда мы обманным путем проникли в кинотеатр «Капитолий».

Я с наслаждением пила вторую чашку кофе, а Тинкер встал и стал кочергой ворошить угли в камине, подняв тучу искр.

– Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего больше никто не знает, – попросила я.

Он засмеялся, словно я сказала это в шутку; потом вроде бы призадумался; а потом, слегка повернувшись ко мне, сказал:

– Хорошо. Помнишь тот день, когда мы случайно встретились в том кафе, что напротив церкви Троицы?

– Да, конечно…

– Так вот: мы встретились не случайно, я тебя выслеживал.

Я шутливо толкнула его в плечо – примерно так сделала бы Фран.

– Да ты что!

– Я понимаю, это отвратительно. Но я действительно тебя выслеживал. Ив как-то упомянула название той фирмы, где ты работаешь, и я еще до перерыва на ланч пришел к зданию вашей фирмы и спрятался напротив за газетным киоском, чтобы сразу тебя увидеть, как только ты выйдешь из дверей. Я ждал, наверное, минут сорок и уже начал замерзать.

Я засмеялась, вспомнив, какими ярко-красными были у него мочки ушей.

– Что это тебя потянуло такие подвиги совершать?

– Просто я никак не мог перестать о тебе думать.

– Не болтай, – сказала я.

– Нет, я серьезно.

Он посмотрел на меня с ласковой улыбкой.

– С самого начала я чувствовал в тебе некий покой – это было то самое внутреннее спокойствие, о котором писатели так часто упоминают в своих романах, но которым почти никто, похоже, на самом деле не обладает. И я все задавал себе вопрос: Как у нее это получается? А в итоге пришел к выводу, что такое возможно только при отсутствия всяческих сожалений – а это уже связано со способностью сделать свой выбор… будучи абсолютно уравновешенным и целеустремленным. Вот тогда-то я и почувствовал, что должен остановиться и задуматься. И просто дождаться не мог, когда же снова увижу все это во плоти.



К тому времени, когда нам обоим пора было идти наверх и ложиться спать, предварительно всюду выключив свет и хорошенько разворошив в камине угли и золу, мы оба явно были готовы уронить голову на подушку и тут же крепко уснуть. Когда мы поднимались по лестнице, наши тени качались взад-вперед в такт покачиванию ламп, которые мы держали в руках. На площадке второго этажа мы, пытаясь каждый пойти в свою сторону, налетели друг на друга, Тинкер извинился, и мы на несколько секунд застыли в неловкой позе. А затем он, дружески поцеловав меня на прощание, пошел по коридору на запад, а я – на восток. Мы закрыли за собой двери своих комнат, разделись, улеглись в коротковатые для нас обоих кроватки и прочитали несколько бессмысленных страниц, прежде чем потушить свет.

Лишь оказавшись в темноте и натянув на себя одеяло, я поняла, какой снаружи бушует ветер. Скатываясь с вершины Пиньон-Пик, он сотрясал деревья и оконные рамы и, казалось, тоже не знал покоя, потому что никак не мог прийти к определенному решению.

В «Уолдене» есть один часто цитируемый пассаж, когда Торо буквально заставляет нас искать свою путеводную звезду и следовать ей, дабы не сбиться с курса, как это сделал бы моряк или беглый раб. Это пронзительное чувство – одно из тех, что искупают любые ожидания. Но даже если у тебя хватает выдержки и дисциплины, чтобы всегда держаться избранного курса, то главная проблема, как это всегда представлялось мне самой, заключается в том, чтобы понять, в какой части небес следует искать именно твою звезду.

И еще один пассаж из «Уолдена» Торо часто приходит мне на память. Там говорится о том, что люди ошибочно считают истину чем-то далеким – она где-то на далекой звезде, или существовала еще до Адама, или станет известна лишь в час последней расплаты. Тогда как на самом деле все, связанное с истиной – все эти времена, места и случаи из жизни, – это сейчас и здесь[158]… В некотором смысле попытка восславить требование «сейчас и здесь», пожалуй, противоречит требованию следовать за своей звездой. Однако первое требование не менее убедительно, чем второе. И куда более осуществимо.



Я снова нырнула в свитер Тинкера, на цыпочках прошла по коридору и остановилась у дверей его комнаты.

Я стояла, слушая, как поскрипывает старый дом, как стучит дождь по крыше; мне казалось, я слышу даже дыхание того, кто находится по ту сторону двери. Стараясь действовать совершенно бесшумно, я коснулась дверной ручки, сознавая, что через шестьдесят секунд окажусь в центральной точке между началом и концом времен. И тогда возникнет возможность стать либо свидетелем, либо участником этого «сейчас и здесь», либо попросту этому подчиниться.

Ровно через шестьдесят секунд.

Через пятьдесят. Через сорок. Через тридцать…

На старт…

Внимание…

Марш…

* * *

Днем в воскресенье, когда Тинкер повез меня на вокзал, я понятия не имела, когда снова его увижу и увижу ли. За завтраком он сказал, что собирается побыть в «лагере» еще немного, чтобы как следует во всем разобраться. Он не пояснил, сколько примерно времени ему на это потребуется, а я не стала спрашивать. Я все-таки уже не школьница.

Сев в поезд, я специально прошла еще через несколько вагонов и села с той стороны, где к путям подступал лес. Отсюда перрон не был виден, и не нужно было мучительно долго махать рукой на прощание. Как только поезд тронулся, я закурила и извлекла из сумки роман Агаты Кристи. Поскольку я почти не продвинулась дальше седьмого абзаца восьмой главы, то намеревалась в пути несколько увеличить скорость чтения. И тут я увидела, что между страницами что-то торчит. Это была игральная карта, разорванная пополам – туз червей. На ее лицевой стороне было написано: Мата… встретимся в клубе «Сторк»[159] в понедельник 26-го в 9 вечера. И приходи одна.

Заучив наизусть содержание этой записки, я аккуратно подожгла ее, держа над пепельницей.

Глава девятнадцатая

По дороге в Кент

В понедельник 26-го сентября я позвонила на работу и сказалась больной.

Предыдущая неделя была какой-то совсем уж безжалостной. Двадцатого сентября наброски четырех очерков, соперничавших друг с другом за место на первой обложке, были переданы Мэйсону Тейту, а он все их с отвращением отверг и вышвырнул за порог своего кабинета. Страницы их разлетелись в разные стороны, и я подумала, что, наверное, так русские раньше выстреливали телами шпионов из кремлевских пушек в сторону того государства, из которого эти шпионы явились. А потом, желая как можно отчетливей выразить, что он совершенно не удовлетворен нашей работой, Тейт в следующие четыре дня заставил всех торчать в офисе до десяти вечера. А мы с Элли и вовсе половину шаббата посвятили работе.

В общем, позвонив на работу и сказавшись больной, любая разумная молодая женщина тут же снова завалилась бы спать. Но небо было таким ясным, солнышко так сияло, а воздух был таким прозрачным и хрустким, что я решила не спать, а насладиться каждой минутой этого чудесного сентябрьского дня, обещавшего быть долгим.

Я приняла душ, оделась, а затем пошла в кафе в Гринвич-Виллидж и выпила три чашки итальянского кофе с горячим молоком и шоколадной крошкой. Кроме того я подвергла пыткам и четвертованию тортик, постепенно съела весь, да еще и газету от корки до корки прочитала и даже полностью разгадала помещенный в ней кроссворд, заполнив каждую его клеточку.

Каким все же трансцендентным развлечением может оказаться кроссворд! Например: найдите слово из четырех букв, имеющее значение «исполнение соло», начинающееся на «А» и кончающееся на «Я». Или найдите синоним слова «меч», но в два раза длиннее, начинающийся и кончающийся одинаковыми слогами. Совокупность разносортного из семи букв. И не имеет значения, сколь жизнеспособны слова «ария», «рапира», «попурри», сколь часто они встречаются в повседневном языке. Когда ты видишь, как идеально они подходят, как успешно заполняют собой нужные клетки, то испытываешь примерно такое же удовлетворение, какое, должно быть, испытывает палеонтолог, когда, собирая скелет какого-нибудь давно вымершего животного, обнаруживает, что данный обломок кости точно ложится в гнездо тазобедренного сустава, и это, безусловно, подтверждает существование определенного вселенского порядка, а может, и Божьего промысла.

Последние квадратики, которые нужно было заполнить, требовали перевода французского слова ECLAT, и уложиться нужно было в пять букв. Вписав в клеточки подходящее слово «успех», я решила, что для меня это некое благоприятное знамение, и, выйдя из кафе, направилась прямиком в парикмахерскую «Изабелла», находившуюся за углом.

– Как вас причесать? – спросила новенькая молоденькая парикмахерша по имени Луэлла.

– Как кинозвезду.

– Тернер или Гарбо?

– Все равно. Вам кто из них больше нравится? Но волосы должны быть рыжими.



Исторически так сложилось, что я, стоило мне оказаться в руках парикмахера, делала все, лишь бы не вести глупую беседу ни о чем: я морщилась, делала вид, что уснула, тупо смотрела в зеркало, а однажды даже притворилась, что не говорю по-английски. Я терпеть не могла бессмысленную болтовню, но сегодня, когда Луэлла принялась трещать, выкладывая мне ложные сведения о романах голливудских звезд, мне вдруг захотелось ее поправить. Кэрол Ломбард вовсе не вернулась к Уильяму Пауэллу, а по-прежнему живет с Кларком Гейблом. И Марлен Дитрих вовсе не называла Глорию Свенсон видавшей виды; все было как раз наоборот. Я не только бедную Луэллу, но и себя удивила столь глубокими познаниями. Должно быть, бедная девочка решила, что я уже много лет слежу за каждой публикацией в газетах, посвященной знаменитостям. Однако это были всего лишь крохи того, что я бессознательно впитывала в течение рабочего дня. Когда вычитываешь текст, то отнюдь не испытываешь приятного возбуждения, видя все эти винтики и гаечки голливудского конвейера. Но Луэлла от этих подробностей просто в восторг приходила. Она даже улучила момент и подозвала ко мне еще парочку девушек, чтобы и они могли послушать мои байки о Кэтрин Хэпберн и Говарде Хьюзе – они бы никогда такому не поверили, если бы не узнали об этом непосредственно из уст представительницы прессы. Впервые в жизни меня назвали представительницей прессы, и, как оказалось, это было не так уж неприятно. Я даже вдруг подумала, а что, если и я тоже все-таки болтушка? Ну да, бродяга и болтушка! Прямо сезон личных открытий!

Оказавшись в сушилке, я вытащила из сумки Агату Кристи и продолжила неторопливо продвигаться к развязке.

Пуаро в тот день встал необычайно рано. Он поднялся на третий этаж усадьбы, тихо проник в старую детскую и, пробежав рукой в перчатке по подоконникам, открыл самое западное окно. Потом вытащил из кармана бронзовое пресс-папье (еще в четырнадцатой главе он сунул его в карман, находясь в библиотеке) и метко швырнул его по касательной на шиферную крышу, нависавшую над окном соседней спальни. Точно шарик в китайской лотерее, пресс-папье скользнуло по желобку шифера и упало, с грохотом задев окно хозяйской спальни, а затем, несколько изменив угол падения, пролетело над окном гостиной, скатилось по отвесам оранжерейной крыши и исчезло в саду.

Зачем Пуаро понадобился подобный эксперимент, можно было только догадываться.

Если только…

Если только он не подозревал, что некто, застрелив жениха наследницы, не взбежал по лестнице в детскую и не выкинул пистолет из окна точно так же, как только что сам Пуаро выкинул пресс-папье – чтобы пистолет в итоге перелетел через западное крыло дома, упал в сад, и все бы решили, что стрелявший обронил его там, спасаясь бегством. Это позволило бы убийце спокойно спуститься по лестнице в противоположном конце дома и с изумлением спрашивать, что тут, собственно, произошло.

Но чтобы добиться подобного результата, требовалось, по всей видимости, хорошенько поэкспериментировать, бросая различные предметы и наблюдая, куда они упадут, скатившись с крыши, – так дети часто развлекаются, бросая мячик. Но после выстрела лишь один человек, спустившись по лестнице, стал задавать вопросы о том, что здесь случилось… и это была наша героиня-наследница…

Ох-хо-хо.

– Ну, теперь давайте посмотрим, что у нас получилось, – сказала Луэлла.



Выйдя из салона «Изабелла», я вспомнила обещание Битси насчет нашей с ней крепкой дружбы и решила ей звякнуть.

– Может, встретимся за ланчем?

– Откуда ты звонишь? – Она инстинктивно понизила голос до шепота.

– Из телефонной будки в Виллидж.

– Ты что, лентяя празднуешь?

– Более-менее.

– Ну, тогда, конечно, можно и встретиться.

И она сразу взяла быка за рога и предложила встретиться в Чайнатауне в ресторанчике «Шинуазри».

– Я буду там через двадцать минут! – весело пообещала она, находясь в Верхнем Ист-Сайде.

На мой взгляд, ей нужно было как минимум минут тридцать, чтобы туда добраться, а мне – минут десять. Ну что ж, пусть у нее будет шанс, и я шагнула через порог старого букинистического магазина, находившегося рядом с салоном.

Магазин был удачно назван «Калипсо»[160]. Собственно, это было небольшое, залитое солнцем помещение с узкими проходами между покосившимися от старости стеллажами; старик-хозяин, обладатель на редкость шаркающей походки, выглядел так, словно его лет пятьдесят назад в наказание высадили на Мак-Дугал-стрит, как высаживали преступников на необитаемый остров. Он безо всякого энтузиазма ответил на мое приветствие и с явным раздражением повел рукой, указав на книги и словно желая сказать: Читайте, смотрите, если вам так уж это понадобилось.



Я свернула в первый попавшийся проход и прошла достаточно далеко, не желая находиться в поле зрения старика. На полках стояли напыщенного вида тома, но со сломанными корешками и потрепанными обложками – это был самый обыкновенный букинистический магазинчик, раздолье для богемы. Оказалось, что на этом стеллаже собраны биографии, письма, мемуары и различные труды исторического и документального свойства. Сперва я решила, что все это нагромождено на полки как попало: книги не были расставлены в алфавитном порядке ни по фамилиям авторов, ни по названиям; но потом выяснилось, что расположены они в хронологическом порядке. (Ну, разумеется, как же иначе.) Слева от меня были трактаты римских сенаторов и первых христианских святых, справа – мемуары генералов Гражданской войны и поздних Наполеонов. А прямо передо мной были авторы эпохи Просвещения: Вольтер, Руссо, Локк, Юм. Склонив голову набок, я старалась разобрать названия книг на потрепанных корешках. Трактат о том-то. Рассуждение на такую-то тему. Исследования и изыскания…

Вы верите в судьбу? Я никогда не верила. Господь свидетель, Руссо, Вольтер, Локк и Юм тоже не верили. Но примерно на уровне моих глаз на соседней полке, где середина восемнадцатого века уступала место более поздним произведениям, я увидела маленький томик в красном кожаном переплете с золотой звездой, выдавленной на корешке, и вытащила его, думая: а что, если это и есть моя Полярная звезда? И вдруг – о чудо! – книга оказалась «Избранными трудами» Отца-основателя нашего государства. Я перелистала ее и сразу после «Оглавления» обнаружила юношеские максимы Вашингтона, все сто десять. Книгу у старого букиниста я, разумеется, купила, причем всего за пятнадцать центов, и было ясно, что ему настолько же не хочется с ней расставаться, насколько мне приятно ее приобрести.

* * *

«Шинуазри», небольшой ресторанчик в Чайнатауне, недавно вошел в моду. Его внутреннее убранство являло собой некую фантазию на тему Востока, которая вскоре превратилась в самое настоящее клише: большие напольные фарфоровые вазы, бронзовые фигурки Будды, красные абажуры и строгая, почти безмолвная почтительность восточных официантов (представителей последней сервильной этнической группы в Америке, выделявшейся среди прочих иммигрантских группировок девятнадцатого века). В задней части обеденного зала был выход прямо на кухню, и через две широкие цинковые створки вращающихся дверей клиенты могли сами все рассмотреть и убедиться, что там царит атмосфера невероятной активности. Эта кухня не была похожа на склад продовольствия; скорее она напоминала деревенский рынок – прямо на полу стояли грубые мешки с рисом; повара, вооруженные мясницкими ножами, держали за горло живых цыплят. Естественно, сытый и благополучный Нью-Йорк просто влюбился в это место.

Передняя часть ресторана была как бы слегка отделена от общего зала широким алым экраном, на котором извивались драконы. Прямо передо мной какой-то широкоплечий человек с гнусавым выговором жителя одного из нефтедобывающих штатов пытался объясниться с метрдотелем, ухоженным китайцем в безупречном смокинге. Обоим собеседникам явно стоило постараться и сделать свой акцент менее заметным для нейтрального слуха образованных жителей Нью-Йорка, однако они этого не делали, считая, видимо, практически непреодолимым расстояние между теми точками на земном шаре, где каждый из них появился на свет.

Собственно, метрдотель пытался вежливо объяснить техасцу, что без предварительной записи он просто не в состоянии куда-либо посадить и самого этого джентльмена, и его компанию. А техасец втолковывал метрдотелю, что они отлично устроятся за любым столиком, какой найдется. Метр предложил зарезервировать столик на вторую половину недели. На что техасец ответил, что не находит, чтобы хоть один стол стоял слишком близко к кухне. После чего китаец словно временно впал в ступор и лишь молча, но с невозмутимым спокойствием, смотрел на техасца. Тот снова понял это по-своему: шагнул к метрдотелю и характерным жестом впечатал десятидолларовую купюру ему в ладонь.

– Конфузий[161] говорит, – заметил техасец, – услуга за услугу.

Метрдотель, которому, похоже, все-таки удалось уловить суть этого замечания, готов был от удивления поднять бровь, если бы она у него была. Вместо этого он бросил на техасца взгляд, исполненный мрачного презрения – мы-изобрели-бумагу-тысячу-лет-назад, а ты кто такой? – и, скованно махнув рукой в сторону обеденного зала, повел техасцев туда.

Пока я ждала его возвращения, появилась Битси. Я увидела ее, когда она передавала свое пальто девушке-гардеробщице. Чтобы столько времени сюда добираться, она, наверное, пешком шла, подумала я. Мы поздоровались и повернулись лицом к залу.

Как раз в этот момент я и заметила Анну Гранден. Она сидела в отдельном кабинете совершенно одна, и на столе перед ней в беспорядке стояли пустые тарелки. Она, естественно, и здесь чувствовала себя как дома. И выглядела отлично: короткая стрижка ей очень шла, да и одета она была со знанием дела. В ушах у нее красовались уже знакомые мне изумрудные серьги. Меня она явно не заметила – ее взгляд был устремлен в другую сторону, туда, где в конце коридора находились туалетные комнаты. Оттуда и появился Тинкер.

Он был очень хорош собой и вновь облачился в один из своих шикарных, сшитых на заказ костюмов. На этот раз на нем был желто-коричневый пиджак с узкими лацканами, белоснежная рубашка и василькового цвета галстук. Позади (слава богу) остались те деньки, когда он ходил с распахнутым воротом. Бороду он сбрил и аккуратно постригся, вновь обретя элегантно-сдержанный облик успешного жителя Манхэттена.

Я невольно отступила назад, прячась за экраном.

Моя встреча с Тинкером должна была состояться только в девять вечера в «Сторк-Клаб». И я заранее придумала, что приеду туда на полчаса раньше и спрячусь в уголке, надев темные очки, а он войдет и не узнает меня в этих очках и с рыжими волосами. Портить такую замечательную шутку мне не хотелось. Но Битси по-прежнему стояла у входа в обеденный зал, и если бы Тинкер ее заметил, то вскоре заметил бы и меня. Тогда все мои ухищрения пошли бы прахом.

– Ш-ш-ш, – прошипела я.

– Что? – прошипела она в ответ.

Я мотнула головой в сторону кабинета.

– Там Тинкер со своей крестной. Я не хочу, чтобы они меня заметили.

Битси выглядела настолько озадаченной, что мне пришлось схватить ее за руку и попросту втащить за экран.

– Ты имеешь в виду Анну Гранден? – удивленно спросила она.

– Ну конечно!

– Но разве Тинкер – не ее банкир?

Теперь уже я несколько мгновений ошарашенно смотрела на Битси, потом затолкала ее еще дальше за экран, а сама осторожно из-за него выглянула. Официант как раз слегка отодвинул столик, чтобы Тинкеру было удобнее вновь занять свое место. Он сел рядом с Анной, и за мгновение до того, как официант поставил стол на прежнее место, я успела заметить, как Анна незаметно погладила Тинкера по бедру.

Тинкер кивнул метрдотелю, который стоял рядом, давая понять, что они готовы расплатиться. Но когда мэтр поставил на стол маленький покрытый красным лаком подносик, именно Анна протянула руку и взяла с него счет. А Тинкер и глазом не моргнул.

На счет она, впрочем, лишь глянула и, пока Тинкер допивал что-то из своего стакана, вытащила из сумочки портмоне и извлекла оттуда очередную пачку новеньких банкнот. Застежка на кошельке была серебряная, сделанная в форме туфельки на высоком каблучке – нет сомнений, ее изготовил тот же мастер, создавший и прихотливой формы шейкер для мартини, и сигаретницу, и множество других изящных аксессуаров, которыми пользовался Тинкер. Как сказал тот техасец: услуга за услугу.

Расплатившись, Анна подняла голову и тут увидела меня, стоявшую в дверях зала. Ничуть не изменившись в лице, она энергично помахала мне рукой. Она и не думала прятаться за восточным экраном или пальмой в горшке.