– Можем разделить на троих, если предпочитаешь. Поровну между тобой, мною и мальчиком.

Но пока он заканчивал свое предложение, Улисс повернулся к двери вагона, сбросил щеколду и с грохотом откатил дверь.

– Тут ты выходишь, – сказал Улисс.

Когда пастор Джон первый раз взялся рукой за рюкзак мальчика, поезд только тронулся с места, но за это время он успел набрать приличный ход. Ветки деревьев снаружи пролетали так, что не уследить.

– Тут? – повторил он потрясенно. – Сейчас?

– Я езжу один, пастор. Тебе известно.

– Да, я помню, что ты предпочитаешь так. Но поездка в товарном вагоне – дело долгое, с удобствами скудно, и скоротать ее в обществе христианина…

– Больше восьми лет я езжу один, без христианского общества. Если оно мне вдруг понадобится, то точно не твое.

Пастор Джон посмотрел на мальчика, взывая к его отзывчивости и в надежде, что он вступится за него, но мальчик по-прежнему с изумлением смотрел на негра.

– Ладно, ладно, – покорился пастор. – Каждый человек имеет право выбирать себе друзей, и у меня нет желания навязывать тебе свое общество. Я взберусь по лестнице, вылезу из люка и перейду в другой вагон.

– Нет, – сказал Улисс. – Тебе сюда.

Пастор был в нерешительности. Но когда Улисс двинулся к нему, он шагнул к двери.

Местность снаружи выглядела неприветливо. Насыпь была покрыта гравием и поросла кустарником, а дальше был густой и старый лес. Кто знает, как далеко ближайший город или дорога.

Чувствуя, что Улисс уже за спиной у него, пастор Джон умоляюще обернулся, но негр на него не смотрел. Он тоже смотрел на мелькающие деревья, смотрел без сожаления.

– Улисс, – взмолился пастор.

– С моей помощью или сам.

– Ладно, ладно, – ответил пастор Джон тоном праведного негодования. – Я спрыгну. Но перед этим дай мне хотя бы помолиться.

Улисс чуть заметно пожал плечами.

– К месту будет псалом двадцать второй, – язвительным тоном сказал пастор Джон. – Да, думаю, он тут очень даже годится.

Сложив ладони, пастор закрыл глаза и начал:

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Пастырь начал читать псалом медленно и тихо, смиренным тоном. Но на четвертом стихе голос его окреп, в нем слышалась внутренняя сила, присущая только воинам Господним.

– Да, – продолжал он нараспев, с поднятой рукой, словно помавая Писанием над головами прихожан. – Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокоивают меня!

Оставалось всего два стиха в псалме, но как раз самые подходящие два. Пастор Джон, воодушевляясь, дал волю своему ораторскому мастерству, и стих: «Ты приготовил трапезу в виду врагов моих» должен был уязвить Улисса в самую душу. И только что в дрожь не бросило бы его, когда бы пастор закончил: «Так благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Но пастор Джон так и не успел достичь вершины ораторского мастерства: когда он готов уже был произнести последние два стиха, Улисс отправил его в полет.

Улисс

Улисс отвернулся от двери – белый мальчик смотрел на него, не выпуская из рук вещмешок.

Улисс показал на монеты.

– Собери свои вещи, сынок.

Но мальчик не двинулся с места. Только смотрел на него без малейшего беспокойства.

«Ему, наверное, лет восемь-девять», – подумал Улисс. Не намного меньше, чем должно быть сейчас моему сыну.

– Ты слыхал, я сказал пастору, что езжу один, – продолжал он уже мягче. – Так было, и так будет. А через полчаса примерно будет крутой подъем, и поезд замедлится. Когда приедем туда, я высажу тебя на траву, ты не ушибешься. Ты понял?

Но мальчик продолжал смотреть так, как будто не слышал ни слова, и Улисс подумал, уж не дурачок ли он. Но тут мальчик заговорил.

– Вы были на войне?

Улисса ошеломил вопрос.

– Да, – ответил он не сразу. – Я был на войне.

Мальчик сделал шаг к нему.

– Вы плыли за море?

– Мы все были за морем, – ответил Улисс, как бы оправдываясь.

Мальчик подумал и сделал еще шаг.

– И оставили дома жену и сына?

Улисс, никогда ни перед кем не отступавший, отступил от ребенка. Отступил так резко, что постороннему показалось бы, будто его тронули электрическим проводом.

– Мы с тобой знакомы? – ошеломленно спросил он.

– Нет. Мы не знакомы. Но, кажется, я знаю, в честь кого вам дали имя.

– Все знают, в честь кого меня назвали: в честь Улисса Симпсона Гранта, командующего Армией Союза – он был верным мечом в руке мистера Линкольна.

– Нет, – мальчик покачал головой. – Нет, это не тот Улисс.

– Думаю, мне лучше знать.

Мальчик продолжал качать головой, но без упрямства – терпеливо и дружелюбно.

– Нет, – повторил он. – Наверное, вас назвали в честь великого Улисса.

Улисс смотрел на мальчика все неувереннее, как человек, вдруг оказавшийся перед лицом чего-то потустороннего.

Мальчик посмотрел на потолок вагона. Когда он перевел взгляд на Улисса, глаза у него были широко раскрыты, как будто его осенило.

– Я вам сейчас покажу, – сказал он.

Он сел на пол, отстегнул клапан мешка и вынул большую красную книгу. Перелистал страницы и ближе к концу стал читать:

Муза, скажи мне о том многоопытном муже,                                                       который,Странствуя долго со дня, как святой Илион                                                    им разрушен,Многих людей города посетил и обычаи видел…[4]

Теперь уже Улисс сделал шаг к нему.

– Тут все о нем, – сказал мальчик, не поднимая глаз от книги. – В древние времена с большой неохотой великий Улисс оставил жену и сына и отправился за море, воевать с Троей. Когда греки победили, Улисс с товарищами отправился домой, но ветер все время сбивал его корабль с курса.

Мальчик поднял голову.

– Вот в честь кого вас, наверное, назвали Улиссом.

Улисс тысячи раз слышал свое имя, но сейчас, когда его произнес этот мальчик, – в вагоне, где-то к западу от места, куда он направлялся, и к востоку от того, откуда уехал, – он как будто услышал его впервые в жизни.

Мальчик наклонил голову, чтобы Улиссу было виднее. Потом подвинулся вправо, как отсаживаются на скамейке, чтобы освободить место для соседа. И Улисс сидел рядом с мальчиком и слушал, словно мальчик был странником, закаленным войной, а он, Улисс – ребенком.

Несколько минут мальчик – этот Билли Уотсон – читал о том, как великий Улисс, подняв паруса и взяв курс на родину, прогневил бога Посейдона, ослепив его одноглазого сына Циклопа, и обречен был странствовать по непрощающим морям. Мальчик читал о том, как владыка ветров Эол дал Улиссу мешок, чтобы ускорить его плавание, а его спутники, заподозрив, что он прячет золото, развязали мешок и высвободили ветры, и корабль Улисса снесло с курса на тысячи лиг, как раз когда завиднелись берега родины, по которой он так стосковался.

Улисс слушал – и плакал, впервые на своей памяти. Плакал о своем тезке и его команде. Плакал о Пенелопе и Телемахе. Плакал по боевым товарищам, павшим на поле брани, и по жене и сыну, покинутым. И больше всего – по себе.

* * *

Он познакомился с Мейси летом тысяча девятьсот тридцать девятого года, и они были одиноки в мире. В разгар Великой депрессии оба похоронили родителей и покинули родные места – она Алабаму, он Теннесси – и переехали в Сент-Луис. Там переходили из одних меблированных комнат в другие, с работы на работу; у обоих ни родственников, ни друзей. И когда они случайно оказались рядом, стоя в баре позади танцевального зала «Старлайт», – просто послушать, не танцевать, – оба уже думали, что одинокая жизнь – судьба для таких, как они.

И с какой же радостью узнали, что это не так. Как смеялись, разговорившись тем вечером – не только все поняв про заскоки другого, но и про то, как сами вылепили их из своих мечтаний, самолюбия и сумасбродств. И когда он набрался храбрости пригласить ее на танец, она присоединилась к нему на площадке так, что танец их стал нерасторжимым. Через три месяца он нанялся линейным монтером в телефонную компанию с зарплатой двадцать долларов в неделю, они поженились, переехали в двухкомнатную квартиру на Четырнадцатой улице, и там с рассвета до сумерек и еще несколько часов после нерасторжимый их танец продолжался.

А потом за морем началась война.

Улисс всегда думал, что, если настанет час, он откликнется на призыв своей страны так же, как его отец в тысяча девятьсот семнадцатом. Но в декабре сорок первого, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор и все ребята потянулись к призывному пункту, Мейси – много лет прожившая в одиночестве – посмотрела ему в глаза, прищурясь, и медленно покачала головой, как бы говоря: «Улисс Диксон, ты даже не думай».

И, словно убежденное ее недвусмысленным взглядом, правительство США объявило в начале сорок второго года, что линейные монтеры с двухлетним стажем, ввиду их ценности, освобождаются от призыва. Так что, несмотря на усилившуюся мобилизацию, он и Мейси просыпались в одной постели, завтракали за одним столом и с одинаковыми судками отправлялись на работу. Но с каждым днем желание Улисса избежать конфликта подвергалось все более мучительному испытанию.

Испытанию речами Ф. Д. Рузвельта по радио – он заверял народ, что объединенными усилиями мы одолеем силы зла. Испытанию заголовками газет. Испытанию соседскими парнями, завышавшими свой возраст, чтобы пойти на войну. И главное, испытанию косыми взглядами пожилых мужчин, не понимающих, какого черта годный к военной службе садится утром на дрезину, когда во всем мире идет война. Но всякий раз, когда ему встречался новобранец в форме, прищуренный взгляд Мейси напоминал ему, сколько лет она его ждала. И Улисс давил свою гордость, и месяцы шли, и он ехал на дрезине, потупясь, и убивал свободное время, сидя в квартире.

А в июле сорок третьего года Мейси поняла, что беременна. Шли недели, и какие бы известия ни приходили с обоих фронтов, она наполнялась внутренним сиянием, которого нельзя было не заметить. Она стала встречать Улисса там, где он слезал с дрезины, встречала в летнем платье и широкополой желтой шляпе, брала его под руку и шла с ним домой, кивая знакомым и незнакомым. Под конец ноября, когда живот уже обозначился, она уговорила его надеть воскресный костюм по случаю Дня благодарения и отвести ее на танцы в Аллилуйя-холле.

Едва войдя туда, Улисс понял, что совершил ужасную ошибку. Куда ни повернись, его встречал взгляд матери, потерявшей сына, жены, потерявшей мужа, ребенка, потерявшего отца, и взгляды эти ранили особенно по контрасту с блаженным видом Мейси. А еще хуже – когда он встречался взглядом со своим ровесником. Видя, как он стоит смущенно на краю площадки, они подходили и жали ему руку; их улыбки были невеселыми от сознания своей трусости, но на душе становилось легче от того, что еще один годный к военной службе разделит их стыд.

В тот вечер, когда они с Мейси пришли домой и не успели даже снять пальто, Улисс объявил о своем решении поступить в армию. Приготовясь к тому, что Мейси разгневается или заплачет, он сообщил о своем плане как о чем-то предрешенном, не подлежащем обсуждению. Но когда он закончил речь, она не задрожала, не проронила ни слезинки. И в ответ не повысила голос.

– Если ты должен пойти на войну, – сказала она, – иди на войну. Мне-то что. Побей Гитлера или Тодзио одной левой. Но не надейся, что застанешь нас здесь, когда вернешься.

Назавтра, входя в вербовочный пункт, он боялся, что его забракуют как сорокадвухлетнего, но через десять дней был уже в лагере Фанстон, а еще через десять месяцев отправился служить в 92-ю пехотную дивизию в составе 5-й армии на итальянском фронте. И все эти неумолимые дни, хотя от жены не пришло ни единого письма, он не мог поверить – вернее, не позволял себе поверить, – что она и ребенок не встретят его, когда он вернется.

Но двадцатого декабря тысяча девятьсот сорок пятого года их не было на вокзале. Он пришел на Четырнадцатую улицу – их не было дома. Он разыскал домовладельца, соседей, ее сослуживцев, и всякий раз ответ был один: через две недели после рождения красивого мальчика Мейси Диксон собрала вещи и покинула город, не сообщив, куда отправляется.

Меньше чем через сутки после приезда в Сент-Луис Улисс вскинул на плечи вещевой мешок и вернулся на вокзал. Там он сел в первый же поезд, не поинтересовавшись, куда он идет. Доехал в нем до конца – до Атланты в Джорджии – и, не выходя из вокзала, сел в следующий поезд, направлявшийся еще куда-то, и доехал до Санта-Фе. Это было восемь с лишним лет назад. С тех пор он ездил – в пассажирских вагонах, пока были деньги, а когда кончились, в товарных – туда и сюда, по всей стране, нигде не задерживался на вторую ночь, сразу садился в другой товарный, все равно – в какой.

* * *

Мальчик читал о том, как великий Улисс странствовал от одного берега к другому, от одного испытания к другому, и Улисс слушал молча, не стыдясь слез. Слушал, как его матросы подверглись чарам волшебницы Цирцеи, как избежал безжалостного соблазна сирен и смертельных Сциллы и Харибды. Но когда мальчик прочел о том, как его спутники ослушались предостережения прорицателя Тиресия и, съев священных коров бога солнца Гелиоса, навлекли на себя новые громы и бурю, Улисс положил ладонь на открытую книгу.

– Хватит, – сказал он.

Мальчик посмотрел на него с удивлением.

– Не хотите дослушать до конца?

Улисс минуту молчал.

– Конца нет, Билли. Нет конца мучениям того, кто прогневал Господа.

Но Билли качал головой, по-прежнему сочувственно.

– Это не так, – сказал он. – Великий Улисс прогневал Посейдона и Гелиоса, но он не странствовал без конца. Когда вы подняли парус, чтобы вернуться с войны в Америку?

Недоумевая, что это может значить, Улисс ответил.

– Четырнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок пятого года.

Мальчик мягко отвел ладонь Улисса в сторону, перевернул страницу и показал нужное место.

– Профессор Абернэти говорит нам, что великий Улисс возвратился на Итаку к своей жене и сыну через десять долгих лет.

Мальчик поднял глаза от книги.

– Это значит, что вы подошли к концу своих странствий и вернетесь к семье меньше, чем через два года.

Улисс покачал головой.

– Билли, я даже не знаю, где они.

– Это не страшно, – ответил мальчик. – Если бы вы знали, где они, вам не понадобилось бы их искать.

Мальчик посмотрел в книгу и кивнул, удовлетворенный тем, что так и должно быть.

«Возможно ли это?» – подумал Улисс.

Это правда, что на войне он грешил против учения своего Господа Иисуса Христа всеми возможными способами, грешил до такой степени, что трудно представить себе, как у него хватит совести когда-нибудь переступить порог церкви. Но все, с кем он сражался рядом, – и все, против кого сражался, – грешили против того же учения, нарушили те же Заветы, забыли о тех же заповедях. И Улисс как-то примирился с военными грехами, признав их грехами поколения. С чем не примирился Улисс, что тяготило его совесть, – это его предательство по отношению к жене. Между ними тоже был завет, и предал его он один.

Еще стоя в тускло освещенном подъезде их бывшего дома, в полном обмундировании, он почувствовал себя дураком, а не героем, и понял, что последствия совершенного им необратимы. Это и погнало его обратно на вокзал и обрекло на жизнь бродяги – жизнь без товарищей и без цели.

Но, может быть, мальчик прав…

Может быть, поставив стыд выше святости их союза, с такой готовностью приговорив себя к жизни в одиночестве, он предал жену второй раз. Предал жену и сына.

Пока он думал над этим, мальчик закрыл книгу и стал собирать монеты, обтирать их об рукав и складывать в жестянку.

– Давай помогу, – сказал Улисс.

Он тоже принялся собирать монеты, обтирал рукавом и бросал в банку.

Но, приготовясь положить последнюю монету, мальчик вдруг посмотрел через плечо Улисса, словно что-то услышал. Он быстро убрал банку и красную книгу в вещевой мешок, застегнул ремешки и надел мешок на плечи.

– Что такое? – спросил Улисс, удивленный его поспешностью.

– Поезд замедляет ход, – объяснил мальчик и встал. – Там, наверное, подъем.

Улисс не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Нет, Билли. – Он подошел за мальчиком к двери. – Тебе не надо выходить. Ты останься со мной.

– Вы уверены, Улисс?

– Уверен.

Билли кивнул, но продолжал смотреть в открытую дверь на мелькающие кусты, и Улисс видел, что мальчик озабочен какой-то новой мыслью.

– Сынок, в чем дело?

– Как думаете, пастор Джон ушибся, когда спрыгнул с поезда?

– Не сильней, чем он того заслуживает.

Билли посмотрел на Улисса.

– Но он ведь проповедник.

– В душе у этого человека, – сказал Улисс, задвинув дверь, – пакости больше, чем святости.

Они перешли в другой конец вагона и уже собирались сесть, но тут Улисс услышал шарканье за спиной, как будто кто-то осторожно сошел с лесенки.

Улисс тут же резко повернулся, вытянув руки, и случайно сшиб Билли с ног.

Когда Улисс услышал шарканье, у него мелькнула мысль, что это пастор Джон ухитрился вскочить на поезд и вернулся, чтобы свести с ним счеты. Но это был не пастор Джон. Это был решительного вида белый парень с ушибами на лице. В правой руке он держал завязанный мешок, явно воровской. Он бросил мешок, шагнул вперед и принял боксерскую стойку.

– Я не хочу с вами драться, – сказал парень.

– Со мной никто не хочет драться, – сказал Улисс.

Оба сделали еще шаг.

Улисс пожалел, что задвинул дверь вагона. Будь она открыта, он разобрался бы с ним в два счета. Схватил бы парня повыше локтей и выбросил из вагона. А при закрытой двери придется либо вырубить его, либо взять в захват, и чтобы Билли открыл дверь. Но он не хотел, чтобы Билли оказался поблизости от парня. Так что надо выбрать момент. Надо встать между Билли и парнем, сблизиться и ударить его по ушибленной стороне лица – сильнее подействует.

Улисс услышал, как Билли у него за спиной поднимается на ноги.

– Билли, не подходи, – одновременно сказали и Улисс, и парень.

Потом посмотрели друг на друга озадаченно, но не опуская рук.

Улисс услышал, что Билли сделал шаг в сторону – наверное, чтобы увидеть чужого.

– Привет, Эммет.

Не опуская рук и следя за Улиссом, парень ступил влево.

– Как ты, Билли?

– Все хорошо.

– Ты его знаешь? – спросил Улисс.

– Он мой брат, – сказал Билли. – Эммет, это Улисс. Он был на войне, как великий Улисс, и теперь должен странствовать десять лет, чтобы найти жену и сына. Но ты не волнуйся. Мы еще не друзья. Мы с ним только знакомимся.

Дачес

В тот день, чуть раньше, мое такси повернуло за угол как раз, когда Вулли выходил из парка. На другой стороне улицы стоял оставленный им «студебекер» – перед пожарным гидрантом, с открытой пассажирской дверью и работающим мотором. Позади машины стоял полицейский со штрафной книжкой в руке и записывал номер машины.

– Остановитесь здесь, – сказал я шоферу.

Не знаю, что наговорил Вулли полицейскому, но пока я расплачивался с таксистом, полицейский спрятал книжку и вынул наручники.

Я подошел к ним, изобразив по возможности улыбку провинциала.

– Какая-то неувязка, офицер?

(Они обожают, когда их называют офицерами.)

– Вы с ним вместе?

– В некотором роде. Я служу у его родителей.

Мы с полицейским поглядели на Вулли – он отошел, чтобы поближе рассмотреть гидрант.

Полицейский перечислил его нарушения – в том числе отсутствие водительских прав.

– Мне все понятно, офицер. Я твердил его родителям: если хотите вернуть его домой, наймите человека, чтобы за ним присматривал. Но что меня слушать? Уборщик.

Полицейский еще раз взглянул на Вулли.

– Хотите сказать, у него с головой не все в порядке?

– Скажем так, что его приемник настроен не на ту волну, что у нас с вами. Он вечно забредает куда-то не туда, а сегодня его мать проснулась утром, видит, что ее машины нет – опять, и попросила найти его.

– Как вы догадались, где его искать?

– У него пунктик насчет Авраама Линкольна.

Полицейский смотрел на меня с сомнением. И я ему продемонстрировал.

– Мистер Мартин, – позвал я. – Зачем вы приехали в парк?

Вулли подумал, потом улыбнулся.

– Посмотреть на статую президента Линкольна.

Теперь полицейский смотрел на меня с нерешительностью. С одной стороны – список нарушений и его присяга поддерживать закон и порядок в штате Иллинойс. Но как тут быть? Арестовать проблемного парнишку, удравшего из дома, чтобы отдать дань уважения Честному Эйбу?

Полицейский посмотрел на меня, потом на Вулли и опять на меня. Потом расправил плечи и подтянул кверху пояс по их обыкновению.

– Ладно, – сказал он. – Отвезите его в сохранности домой.

– Так и сделаю, офицер.

– Но молодой человек, на его волне, не должен садиться за руль. Пора бы его родителям убирать ключи от машины на полку повыше.

– Я им передам.

Когда полицейский отъехал и мы сели в «студебекер», я провел с Вулли небольшую беседу о смысле фразы «все за одного, один за всех».

– Вулли, что будет, если тебя арестуют? И твое имя запишут в протокол? Моргнуть не успеешь, как нас обоих отправят на автобусе в Салину. Тогда уж нам никак не добраться до дачи, и Билли не построит дом в Калифорнии.

– Извини, – сказал Вулли с искренним раскаянием – и зрачки у него были величиной с летающие тарелки.

– Сколько капель лекарства ты принял сегодня утром?

– …

– Четыре?

– Сколько бутылочек у тебя осталось?

…

– Одна?

– Одна! Черт возьми. Это ведь не кока-кола. И кто знает, когда мы достанем еще. Дай-ка мне твою последнюю на хранение.

Вулли покорно открыл бардачок и отдал синюю бутылочку. В обмен я дал ему карту Индианы, купленную у таксиста. Он посмотрел на нее и нахмурился.

– Знаю. Эта карта не «Филипс 66», но лучше не нашлось. Пока я веду, попробуй сообразить, как нам добраться до дома сто тридцать два по Рододендрон-роуд в Саут-Бенде.

– А что в доме сто тридцать два по Рододендрон-роуд?

– Старый друг.

* * *

– Смотри, сколько домов, – с удивлением сказал Вулли. – Ты когда-нибудь видел столько домов?

– Домов много, – согласился я.

В Саут-Бенд мы приехали около половины второго и очутились в новеньком районе одинаковых домов и одинаковых участков, вероятно, населенных одинаковыми людьми. Я чуть не затосковал по дорогам Небраски.

– Это прямо как лабиринт у Билли в книге, – с почтением заметил Вулли. – Его хитроумно построил Дедал, и никто не мог живым из него выбраться…

– Тем важнее, – строго сказал я, – чтобы ты следил за дорожными указателями.

– Да, да. Я понял, я понял.

Взглянув на карту, Вулли подался к ветровому стеклу, чтобы внимательнее следить за маршрутом.

– Налево, на Тайгер-Лили-лейн, – сказал он. – Теперь направо, на Амариллис-авеню… Подожди, подожди… Вот она!

Я повернул на Рододендрон-роуд. Все газоны были зеленые и ровно подстриженные, но рододендроны пока еще в проекте. Кто знает. Может быть, так и останутся.

Я сбавил скорость, чтобы Вулли успевал следить за номерами домов.

– Сто двадцать четыре… двадцать шесть… двадцать восемь… тридцать… сто тридцать два!

Я проехал мимо дома. Вулли обернулся назад и сказал:

– Это был он.

Я повернул за угол на первом же перекрестке и остановился у тротуара. На другой стороне улицы толстый пенсионер в майке поливал из шланга траву. Похоже, и сам обливался потом.

– А твой друг ведь в сто тридцать втором?

– Да. Но хочу сделать ему сюрприз.

Наученный опытом, я вынул ключи из зажигания, но не оставил на козырьке, а взял с собой.

– Я на пять минут. А ты сиди.

– Хорошо, хорошо. Но, Дачес…

– Что, Вулли?

– Я понимаю, мы должны вернуть машину Эммету как можно скорее, но как думаешь, нельзя нам навестить мою сестру Сару в Гастингсе-на-Гудзоне до того, как поедем в Адирондакские горы?

Большинству людей попросить о чем-то – раз плюнуть. Попросить огоньку или уделить время. Подбросить по пути или дать в долг. Или пособить, или отдать им что-то за просто так. Некоторые даже просят прощения.

Но Вулли Мартин редко о чем-то просил. И уж если попросил тебя – значит, это что-то важное.

Я сказал:

– Вулли, если ты нас выведешь из этого лабиринта живыми, мы навестим кого хочешь.



Десятью минутами позже я стоял в кухне со скалкой в руке и думал, будет ли ее достаточно. Учитывая ее форму и удобство хватки, она определенно была лучше, чем стандартная доска два дюйма на четыре. Но в скалке есть что-то комическое – это скорее для домашней хозяйки, гоняющейся за мужем-бестолочью вокруг стола.

Я положил скалку в ящик, выдвинул другой. Тут лежали навалом более мелкие принадлежности – ножи для чистки овощей, мерные ложки и прочее. В третьем были орудия покрупнее, но хлипкие – вроде кухонной лопатки и взбивалок. Под половником я обнаружил молоток для мяса. Стараясь не греметь другими орудиями, я вынул его из ящика – удобная деревянная ручка и боек с насечкой. Но легковат, скорее для отбивных котлет, чем для большого куска туши.

На столе рядом с раковиной – все обычное современное оборудование: консервный нож, тостер, трехкнопочный блендер, все идеально сконструированные для того, чтобы открыть банку, поджарить хлеб, взбить сливки. В шкафах над столом я увидел столько консервов, что хватило бы для долгой жизни в бомбоубежище. Спереди по центру – по меньшей мере, десять банок супа «Кэмпбелл». Дальше – банки с тушенкой, с чили, с сосисками и фасолью. Заставляло предположить, что Акерли нуждались только в одном орудии – в консервном ноже.

Я не мог не отметить сходства между провизией в их шкафу и нашей диетой в Салине. Мы объясняли тамошнее меню практичностью режима, но, возможно, оно отражало вкусы самого директора. У меня даже мелькнула мысль воспользоваться банкой сосисок с фасолью в интересах высшей справедливости. Но подумал, что, если ударить банкой, пальцы повредишь не меньше, чем его голову.

Я закрыл шкаф и уперся кулаками в бока, как сделала бы сейчас Салли. «Она бы знала, где искать», – подумал я. И, пытаясь увидеть ситуацию ее глазами, обвел взглядом кухню от стены до стены. И что же я увидел? Сковородку на плите, черную, как плащ Бэтмена. Я взял ее, взвесил в руке, любуясь ее дизайном и прочностью. Борта ее загибались плавно, ручка удобно лежала в ладони, и, наверное, можно было вложить в удар фунтов двести, не рискуя выпустить ее из кулака. А дно было такое широкое и гладкое, что можно отправить в нокаут хоть с закрытыми глазами.

Да, эта чугунная сковородка была идеальна почти во всех отношениях, несмотря на то что не могла считаться современным орудием. Ей, наверное, было лет сто. Ею, наверное, пользовалась еще прабабушка Акерли в фургоне при их переезде на Запад. Она могла передаваться из поколения в поколение и жарить свинину для четырех поколений мужчин. Отдав честь пионерам, я взял сковородку и пошел с ней в гостиную.

Это была уютная комнатка с телевизором на том месте, где полагалось бы быть камину. Кресло и диван обиты материей с цветочным рисунком; такие же и занавески. По всей вероятности, и миссис Акерли носила платье из той же материи, так что когда садилась тихо на диван, муж и не догадывался, что она тут.

Акерли покоился в мягком кресле, крепко спал.

По улыбке на его лице видно было, что ему хорошо в этом кресле. В Салине, устраивая порку, Акерли, наверное, мечтал о том дне, когда у него будет мягкое кресло вроде этого и он вздремнет в нем, отобедав. И после стольких лет ожидания он, возможно, и сейчас предвкушал во сне, как он соснет в мягком кресле – хотя именно это с ним и происходило.

– Уснуть и видеть сны, – тихо процитировал я, подняв над его головой сковородку.

Но что-то на столике рядом с ним отвлекло меня. Это была недавняя фотография: Акерли стоит между двумя мальчиками, носатыми, как он, и с такими же бровями. Мальчики в бейсбольной форме, и Акерли в бейсболке, очевидно, пришел поболеть за внуков. На лице, натурально, дурацкая улыбка, мальчики тоже улыбаются, как будто рады, что дедушка болел за них на трибуне. Я даже умилился, глядя на него, так что ладони вспотели. Но если Библия говорит нам, что сыновья не понесут вины отцов, то разумно считать, что отцы не понесут невинности сыновей.

И я ударил его.

От удара его тело дернулось, как от электрического разряда. Он осел в кресле, и защитного цвета брюки его потемнели в шагу – мочевой пузырь опорожнился.

Я одобрительно кивнул сковородке и подумал: вот вещь, умно созданная для одной цели, и прекрасно подходит для другой. И еще одно преимущество сковороды перед молотком для мяса, перед тостером и банкой с сосисками и фасолью – при ударе она издала гармоничный звон. Как церковный колокол, призывающий к молитве. Настолько приятен был звук, что возникло искушение ударить еще раз.

Но я не торопясь произвел расчет и счел, что долг Акерли передо мной будет погашен одним хорошим ударом по макушке. Ударить второй раз – тогда я в долгу у него. Поэтому я поставил сковородку на плиту и вышел через кухонную дверь: Один готов, остались двое.

Эммет

«Поняв, что он бездумно растрачивает не только состояние, доставшееся от отца, но и еще более драгоценное время, молодой араб продал то малое, что у него еще оставалось, устроился на торговое судно и отплыл в неизвестное…»

«Ну вот, опять поехали», – подумал Эммет.

Раньше днем, когда Эммет выкладывал хлеб, ветчину и сыр, добытые в пульмановском вагоне, Билли спросил Улисса, не хочет ли он послушать еще один рассказ о человеке, который плавал по морям. Улисс сказал, что хочет. Билли вынул свою большую красную книгу, сел рядом с ним и стал читать о Ясоне и аргонавтах.

В этой повести молодому Ясону, законному царю Фессалии, его дядя, захвативший власть, согласился отдать ее, если он отправится в Колхиду и вернется с золотым руном.

С пятьюдесятью товарищами-героями, включая Тесея и Геракла, тогда еще не прославившихся, Ясон, подгоняемый попутным ветром, взял курс на Колхиду. Неведомо сколько дней он плыл с товарищами, подвергаясь множеству испытаний – то встрече с медным исполином, то с крылатыми гарпиями, то с вооруженными воинами, выросшими из посеянных зубов дракона. С помощью волшебницы Медеи Ясон и аргонавты одолели всех противников, завладели золотым руном и целыми вернулись в Фессалию.

Так увлечены были повестью и Улисс, и сам Билли, что съели приготовленные Эмметом бутерброды, почти не заметив.

Эммет со своим бутербродом сидел в другом конце вагона и размышлял о книге Билли.

Он не мог взять в толк, почему так называемый профессор перемешал Галилео Галилея, Леонардо да Винчи и Томаса Алву Эдисона – величайшие умы научного века, – с персонажами вроде Геракла, Тесея и Ясона. Галилей, да Винчи и Эдисон не были героями легенд. Это были люди из плоти и крови, одаренные редкой способностью наблюдать природные явления без предвзятости и суеверия. Это были трудолюбивые люди, терпеливо и внимательно изучавшие механизмы мира, и, постигнув их, они обращали свое знание, обретенное в одиночестве, в практические достижения на службе человечества.

Какой смысл смешивать жизни этих людей с рассказами о мифических героях, плывущих по неведомым морям, чтобы сразиться с фантастическими чудовищами? Перемешав их, подумал Эммет, Абернэти мог создать впечатление у мальчика, что великие научные открытия не вполне реальны, а герои легенд не вполне вымышленные. Что герои идут рука об руку по мирам известного и неведомого, полагаясь на свой ум и мужество, – да, но также на волшебство и чары и порой на помощь богов.

Ведь и так трудно по ходу жизни отличить факт от вымысла, то, чему ты свидетель, от того, что тебе пригрезилось. И не из-за того ли, что отец не умел различить их, он после двадцати лет тяжелого труда оказался банкротом и потерял жену?

День подходил к концу, Билли с Улиссом занялись историей Синдбада, героя, семь раз пускавшегося в море за новыми приключениями.

– Я ложусь спать, – объявил Эммет.

– Ложись, – отозвались оба.

И, чтобы не мешать брату, Билли понизил голос, Улисс склонил голову, и теперь они стали похожи скорее на заговорщиков, чем на новых знакомцев.



Эммет лежал, пытаясь не слушать тихую повесть об арабском мореходе; он думал о том, какой спасительной удачей было появление Улисса в вагоне – но, вместе с тем, и укором для него.

После того как Билли представил их друг другу, он взволнованно рассказал о том, что происходило с момента появления пастора Джона до его скоропалительного отбытия. Эммет выразил благодарность Улиссу, а тот только отмахнулся. Но при первой же возможности – когда Билли доставал из мешка свою книгу, – Улисс отвел Эммета в сторону и устроил ему выволочку. Как можно быть таким дураком – оставить брата одного? То, что у вагона четыре стены и крыша, не значит, что в нем безопасно. Совсем не значит. И можешь не сомневаться: пастор не только закатил Билли оплеуху. Он был намерен сбросить его с поезда.

Улисс вернулся к Билли, сел с ним рядом, приготовясь слушать о Ясоне, а у Эммета горели щеки от выговора. Но и от негодования тоже: почему этот человек, совершенно не знакомый, устраивает ему нагоняй, словно родитель ребенку. В то же время Эммет сознавал, что обижаться на такое обращение с ним как с ребенком – это очень по-детски. И негодовать, что Билли и Улисс не отдали должное его бутербродам, или ревновать к их внезапной дружбе – тоже детство.

Чтобы как-то пригасить возмущение в душе, он отвлекся от сегодняшних дел и стал думать о том, какие их ожидают трудности.

Когда все они сидели за кухонным столом в Моргене, Дачес сказал, что перед тем, как ехать в Адирондакские горы, он и Вулли завернут в Манхэттен, повидать его отца.

По словам Дачеса, у отца редко бывал постоянный адрес. Но в последний день Таунхауса в Салине Дачес просил его навести об отце справки в городе – связаться с каким-нибудь из гастрольных агентств, где он числился. Даже если вышедший в тираж артист скрывается от кредиторов, разыскивается полицией, живет под вымышленным именем, он всегда даст знать агентству, где его найти. А в Нью-Йорке все большие агентства имеют конторы в одном и том же здании на южной стороне Таймс-сквер.

Единственная сложность – Эммет запамятовал название дома.

Он был почти уверен, что оно начинается с буквы «С». Он лежал и пытался подстегнуть память, перебирая алфавит, пробуя все возможные сочетания трех первых букв названия. Начав с «Са», произносил про себя: «Саб», «Сав», «Саг» и так далее. Дальше пошли «Сб», «Св», «Сг».

Может быть, причиной был шепот Билли или собственное бормотание, когда он перебирал тройки букв. А может быть, теплый деревянный запах вагона, целый день ехавшего под солнцем. Почему – неизвестно, но вдруг вместо того, чтобы вспоминать название дома на Таймс-сквер, Эммету сделалось девять лет, и он на чердаке родительского дома строит крепость из чемоданов – побывавших когда-то в Париже, Венеции и в Риме и с тех пор осевших дома, – и вспомнился голос матери, которая ходит из комнаты в комнату и зовет его, недоумевая, куда он делся.

Шесть

Дачес

Когда я постучал в дверь сорок второго номера, изнутри донесся тяжелый стон и скрип матрасных пружин, словно стук разбудил его от крепкого сна. Почти полдень – вполне в его обычае. Я слышал, как он опускает на пол свои похмельные ноги. Как оглядывает комнату, пытаясь понять, где находится, в замешательстве осматривает потрескавшуюся штукатурку на потолке и отстающие от стен обои, будто никак не может вспомнить, почему он здесь – не может поверить даже столько лет спустя.

Так и слышу его «Ах да».

Я постучал снова – сама вежливость.

Еще стон – на этот раз от напряжения, затем разжатие пружин, и он встает на ноги и медленно движется к двери.

– Иду, – раздалось приглушенно.

Пока ждал, понял, что мне в самом деле любопытно, как он теперь выглядит. Двух лет не прошло, но в его возрасте и с его-то образом жизни даже два года могут причинить немало вреда.

Но, когда дверь со скрипом открылась, стоял за ней не папаша.

– Да?

Постояльцу сорок второго номера было за семьдесят, держался он как аристократ и говорил так же. Вполне возможно, однажды он владел состоянием – или служил тому, кто владел.

Я заглянул в комнату поверх его плеча, и он спросил:

– Чем могу служить, молодой человек?

– Я ищу того, кто раньше здесь жил. Отца, собственно.

– Вот как…

Его косматые брови чуть нахмурились, как будто он и правда сожалел о том, что стал причиной чьего-то разочарования. Потом вернулись на прежнее место.

– Может быть, он оставил внизу адрес для пересылки почты?

– Скорее неоплаченный счет, но я спрошу по пути. Спасибо.

Он сочувственно кивнул. Но, только я повернулся, чтобы уйти, он окликнул меня.

– Молодой человек. Ваш отец случайно не актер?

– Так он себя называл.

– В таком случае, подождите немного. Кажется, он кое-что забыл.

Пока старый джентльмен шаркал к комоду, я разглядывал комнату в поисках его слабости. На каждый номер отеля «Саншайн» имелась своя слабость, а каждую слабость выдавал какой-нибудь предмет. Пустая бутылка, закатившаяся под кровать, потрепанная колода карт на тумбочке или ярко-розовое кимоно на крючке. Свидетельство желания настолько сладостного, настолько неутолимого, что затмевает любые другие – даже желание обрести дом и семью или сохранить человеческое достоинство.

Старик двигался медленно, так что у меня было полно времени, да и комната была всего три на три – но, если свидетельство его слабости и находилось внутри, найти я его не мог, хоть убей.

– А вот и она, – сказал старик.

Он прошаркал обратно и протянул мне то, что отрыл в нижнем ящике комода.

Это была небольшая шкатулка, обитая черной кожей, примерно с пол-ладони в высоту, с маленьким медным замком – вроде коробочки для жемчужного ожерелья, только больше. Не думаю, чтобы это было случайное сходство. В расцвете его славы (надо сказать, весьма бледненькой), когда отец был ведущим актером маленькой шекспировской труппы, выступавшей в полупустых театрах, у него было шесть таких шкатулок – его величайшее сокровище.

Золотое тиснение облупилось и поблекло, но все еще можно было разобрать «О», оставшееся от «Отелло». Щелкнув замком, я поднял крышку. Внутри в уютных, отделанных бархатом углублениях лежало четыре предмета: эспаньолка, золотая серьга, баночка черного грима и кинжал.