– Одной ночью знаешь кто мне, Саша, приснился? Сам Маяковский. Он цитировал свои стихи, красивые, чарующие строки, которые я никогда прежде не слышал, – о крике березы, сверкающей в зимнем солнце. А потом зарядил револьвер и приставил дуло к груди. Я внезапно подумал, что эта тяга к самоуничтожению не была отвратительна, не была чем-то постыдным или мерзким. Это было нашей сильной стороной. Мы наводим на себя оружие потому, что нам все равно или мы не так культурны, как британцы, французы или итальянцы. Наоборот. Мы готовы уничтожать то, что мы создали, потому что мы верим больше их всех в силу картины, стихотворения, молитвы или человека.

Мишка сокрушенно покачал головой.

– Помяни мое слово, друг мой, мы тогда не в последний раз Москву сожгли.

Мишка говорил быстро, словно в горячке, торопясь высказать другу наболевшее, но, как только он все это сказал, вдруг замолк и успокоился. Заметив озабоченное выражение лица Ростова, Мишка радостно, на этот раз без иронии или горечи, рассмеялся, протянул руку и взял за плечо графа.

– Саша, я не хотел тебя расстроить всеми этими разговорами о револьверах. Не переживай. Моя песенка еще не спета. У меня здесь в Москве есть одно дело. Мне нужно зайти в библиотеку и посмотреть кое-какой материал, необходимый для работы над одним проектом…

Граф с облегчением отметил, что перед ним прежний Мишка.

– Твой проект как-то связан с поэзией? – спросил граф.

– С поэзией? Ну, можно сказать, что в определенной степени связан… Однако он еще более масштабный, более серьезный. Не могу сейчас про него рассказать подробнее, но, поверь, ты узнаешь о нем первым.

……

Когда граф с Мишкой вышли из кабинета Эмиля, на кухне работа уже кипела. На разделочном столе резали морковь и лук, а рядом ощипывали кур. На плите стояли шесть огромных кастрюль. Эмиль жестом попросил графа подождать. Шеф-повар вытер руки о фартук, вышел и тут же вернулся с коричневым пакетом.

– Вот вам немного еды с собой в дорогу, Михаил Федорович.

Мишка с удивлением посмотрел на пакет, и граф уже думал, что он откажется. Но его друг не отказался, а взял пакет и поблагодарил шеф-повара.

Подошел Андрей и сказал, что рад был познакомиться с Михаилом и желает ему удачи.

Мишка открыл дверь на лестницу и остановился. Потом он обернулся к графу, обвел взглядом кухню, посмотрел на занятых работой поваров, а также Эмиля и Андрея и сказал Ростову: «Кто бы мог подумать, что, осудив тебя на вечное пребывание в «Метрополе», они сделали тебя самым счастливым человеком в России».

* * *

В тот вечер в половине восьмого граф вошел в Желтый зал. Сидевший за столом Осип потушил папиросу и встал.

– Вот и Александр! Я подготовил нам небольшое путешествие в Сан-Франциско. Выключи свет.

Осип подошел к проектору, а граф, думая о своем, сел за накрытый на двоих столик и положил салфетку на колени.

…

– Александр!

Граф обернулся.

– Свет выключи.

– Ой, прости.

Граф встал, выключил свет и остался стоять у стены.

…

– Ты, наконец, сядешь или нет? – спросил Осип.

– Да, конечно.

Ростов вернулся к столу и сел на стул Осипа.

…

– Друг мой, у тебя все в порядке? Вид у тебя какой-то странный…

– Все в полном порядке, – уверил его граф. – Давай начинать.

Осип внимательно посмотрел на графа, потом включил проектор, и на стене появилось изображение.



Через два месяца после «инцидента с Токвилем», как любил говорить Осип, он появился в Желтом зале с кинопроектором и лентой «День на скачках»[87]. С тех пор они совсем забросили книги и изучали Америку через кинематограф.

Осип Иванович выучил английский вплоть до прошедшего совершенного длительного времени уже к 1939 году. Впрочем, американские фильмы все равно привлекали Осипа не только потому, что являлись для него хорошим примером западной культуры, но еще и потому, что казались ему эффективным механизмом подавления классовой борьбы. По мнению Осипа, американские фильмы помогали капиталистам контролировать рабочий класс и всего за десять центов в неделю купировать любые проявления его недовольства.

– Нет, ну ты посмотри на Великую депрессию, – говорил он, – которая в конечном счете длилась десять лет. Целое десятилетие положение американского пролетариата было ужасным. Люди попрошайничали, были готовы работать за еду и питались бесплатными обедами на кухнях, оплаченных церковными организациями. Ведь это было лучшее время для свержения капитализма, согласен? Но почему же тогда пролетариат не взялся за оружие, которого в Америке всегда было много? Вместо всего этого пролетарии шли в ближайший кинотеатр, в котором им показывали сказку про царя колбаску! Александр, американское кино – это феномен, который требует тщательного изучения.

Вот они его и изучали.

Надо сказать, что Осип очень серьезно погрузился в изучение кинематографа, порой с головой уходя в действие картины. Он не мог усидеть на месте. Во время просмотра вестернов, когда на экране показывали драку ковбоев в салуне, он вскакивал с места и размахивал руками, раздавая апперкоты налево и направо. Когда Фред Астер танцевал с Джинджер Роджерс, Осип вскакивал с места, держал руки так, будто обнимает напарницу, и в ритме танца шаркал ногами по полу. А когда из гроба вставал Бела Лугоши, Осип чуть не падал со стула. Потом, когда на экране показывали имена актеров съемочной группы, он осуждающе качал головой. «Стыдоба», – говорил Осип. Или: «Просто скандал! Ужас!»

Осип разбирал и препарировал картину, как настоящий ученый-исследователь. Мюзиклы, по его мнению, создавались, чтобы «сладкой сказкой умиротворять бедняков». Фильмы ужасов он воспринимал как «хитрую разводку, в которой страхи пролетария подменили страхами слабонервных дамочек». Водевильные комедии считал «наркотиком». А вестерны? Вот вестерны были самым страшным видом идеологической пропаганды. Это были сказки, в которых коллектив был показан в самом плохом свете, как сборище бандитов и отребья, а индивид – как герой, встающий на защиту частной собственности. И какой же вывод из всего этого делал Осип? То, что «Голливуд – самая опасная из сил, участвующих в классовой борьбе».

Так они исследовали американский кинематограф до тех пор, пока Осип не столкнулся с жанром под названием «нуар». Он внимательно просмотрел такие картины, как «Убийца по найму»[88], «Тень сомнения»[89] и «Двойная страховка»[90].

– Что это вообще за кино? – риторически спрашивал он. – Кто его снимает? И кто разрешает снимать что-либо подобное?

В этих фильмах рисовали другой образ Америки. В них показывали страну, где царила коррупция, бездействовало правосудие и не вознаграждалась преданность. В этих картинах добрых людей изображали дураками, а справедливых – неудачниками; честное слово человека не стоило и ломаного гроша, каждый думал только о себе и своем благополучии. Эти фильмы показывали капитализм таким, каким он был на самом деле.

– Что это такое, Александр? Почему они разрешают снимать такие фильмы? Они разве не понимают, что рубят сук, на котором сидят?!

Из звезд американского кинематографа Осип больше всего любил Хамфри Богарта. За исключением «Касабланки» (которую Осип считал фильмом для женщин), они посмотрели все фильмы с участием этого актера, по крайней мере дважды. Он оценил картины «Окаменевший лес», «Иметь и не иметь» и особенно «Мальтийский сокол», в которых Осипу понравились строгая внешность актера, его ироничные замечания и отсутствие сентиментальности.

– Ты заметил, Александр, – спрашивал Осип, – что сначала он ведет себя отстраненно и холодно, но потом, когда оказываются задетыми его чувства, он, как никто другой, готов идти на все, преодолеть любые препятствия и действовать быстро и решительно? Вот это настоящий, целеустремленный человек, сказал – сделал.

В Желтом зале Осип успел съесть два куска тушенной в вине телятины и сделать глоток грузинского вина, как на экране появилось изображение моста Золотые Ворота.

В начале кинокартины Сэма Спейда[91] нанимает загадочная мисс Уондерли, приехавшая в Сан-Франциско вслед за сбежавшей с любовником своей сестрой. Напарника Сэма убивают в темном переулке, после чего погибает и Флойд Терзби, молодой человек, с которым якобы сбежала сестра мисс Уондерли. Некий «Толстяк» – Джоэл Кейро – и Бриджит О’Шонесси (таково настоящее имя мисс Уондерли) подмешивают в виски Спейда снотворное и отправляются на пристань. Спейд приходит в себя, и тут появляется незнакомец в черном пальто, бросает на пол сверток и падает замертво!

– Послушай, Осип, как ты думаешь, русские действительно очень жестоки? – неожиданно спросил граф.

– Что-что? – шепотом произнес Осип, словно боялся помешать сидевшим в кинозале зрителям.

– Ты считаешь, что русские гораздо более жестоки, чем англичане, французы или эти американцы?

– Александр, – прошипел Осип в то время, когда на экране Спейд смывал с рук кровь. – Черт возьми, ты о чем?

– Как ты думаешь, мы действительно в большей степени склонны к тому, чтобы разрушать то, что создали?

Осип наконец оторвал взгляд от экрана и повернулся к графу. Потом он встал, подошел к кинопроектору и поставил на паузу, как раз когда Спейд, положив сверток на стол, достал из кармана перочинный нож.

– Ты совершенно не следишь за действием! – заявил Осип. – Капитан Джакоби вернулся с Востока в Сан-Франциско, и в него уже попало пять пуль. Он спрыгнул с горящего корабля, прошел через весь город и на последнем издыхании принес товарищу Спейдскому пакет в бумаге, перетянутый веревкой. А ты в такой ответственный момент начинаешь углубляться в метафизику!

Граф повернулся в сторону Осипа, прикрывая глаза рукой от луча проектора.

– Но, Осип, мы с тобой уже три раза смотрели эту картину!

– И какая разница? Ты «Анну Каренину» наверняка раз десять читал, и я уверен, что каждый раз плакал, когда она под поезд бросалась.

– Ну, этот фильм и «Анну Каренину» никак нельзя сравнивать.

– Ты так считаешь?

Осип помолчал и с выражением отчаяния на лице остановил проектор, включил свет и сел за стол.

– Хорошо, друг мой. Я вижу, что тебя что-то волнует. Поэтому давай это обсудим и потом вернемся к фильму.

Ростов передал Осипу свой разговор с Михаилом. Или, скорее, пересказал ему мысли Михаила о пожаре в Москве, об умолкнувших поэтах, уничтожении памятников и о четырнадцати миллионах голов убитого домашнего скота.

Осип слушал графа и кивал.

– Хорошо, – сказал Осип, когда граф закончил. – Я тебя понял. Так что именно тебя волнует? Тебя удивили высказывания друга, они тебя ранили? Я понимаю, что ты переживаешь по поводу его эмоционального состояния и здоровья в целом. Скажи, а возможно такое, что его мнение правильное, а вот чувства по этому поводу – неправильные?

– Я тебя не понимаю.

– Все как в «Мальтийском соколе».

– Осип, я тебя умоляю.

– Нет, я совершенно серьезно. Ведь мальтийский сокол является символом Запада. Золотую статуэтку сокола сделали крестоносцы в качестве подарка королю, символа церкви и монархии, то есть политических институтов, которые существовали в Европе много веков. Кто может утверждать, что любовь крестоносцев к своему наследию чем-то принципиально отличается от любви Толстяка к его статуэтке? Может быть, именно от этого и надо избавиться, чтобы жизнь могла двигаться дальше.

Тон Осипа стал мягче.

– Александр, большевики совсем не вестготы. Мы не варвары, которые пришли в Рим и уничтожили все произведения искусства, которые там были. Все как раз наоборот. В 1916 году Россия была самой настоящей варварской страной. Мы были самыми безграмотными во всей Европе, большая часть населения находилась в том или ином виде рабства. Мы пахали деревянными плугами, жили при свете лучины, спивались, молились на иконы. Люди жили так, как жили их прадеды много лет назад. Как ты думаешь, разве нам не мешало слепое поклонение церкви, статуям и древним политическим институтам?

Он замолчал и налил в бокал вина.

– И что мы видим сейчас? Мы вышли на почти американскую производительность труда и ставим перед собой наши, советские цели. Сейчас у нас почти стопроцентная грамотность населения. Женщины, которые раньше жили как рабыни, стали равноправными с мужчинами. Мы строим новые города и производим больше, чем самые развитые страны Европы.

– Но какой ценой все это далось?

Осип ударил кулаком по столу.

– Огромной ценой! А ты думаешь, что достижения американцев дались им просто так?! Ты спроси об этом черных. Думаешь, их инженеры построили небоскребы и проложили автострады, не уничтожив при этом жилых районов, которые там раньше были? Я вот что тебе скажу – мы и американцы идем впереди планеты всей потому, что научились забывать прошлое, а не поклоняться ему. Но американцы идут путем индивидуализма, а мы – путем коллективизма.

* * *

После того как они с Осипом расстались в десять часов вечера, граф не пошел к себе наверх, а решил зайти в бар «Шаляпин» в надежде, что там можно будет спокойно посидеть. Однако когда он вошел в бар, то увидел там толпу людей – журналистов и дипломатов, которых обслуживали две официантки в черных коротких платьях. В центре веселья в очередной раз был адъютант американского генерала. Адъютант чуть наклонился корпусом вперед, расставил ноги, развел руки в стороны и рассказывал историю, как генерал сражался с гусями.

– …Портерхаус обошел монсеньора и начал медленно приближаться ко второму гусю. Генерал наклонил голову и ждал, когда птица посмотрит ему в глаза. Вот его секрет – смотреть в глаза. Когда они смотрят друг другу в глаза, противник Портерхауса начинает думать, что он ему ровня. Генерал сделал два шага влево, а потом три шага вправо. Гусь потерял равновесие, посмотрел в глаза генералу, и в этот момент тот на него прыгнул!

Адъютант подпрыгнул.

Две официантки завизжали, потом захихикали.

Когда адъютант распрямился, в его руках был ананас. Одной рукой он как бы держал ананас за «горло», а второй за «хвост» и поднял фрукт вверх на всеобщее обозрение.

– И в этот момент пояс на халате нашего славного генерала развязался, и все увидели его трусы армейского образца. И в этот момент мадам Велоски потеряла сознание.

Все дружно зааплодировали, и адъютант поклонился. Потом он положил ананас и поднял свой бокал.

– Реакция мадам вполне понятна, – сказал один из журналистов. – Но ты-то сам что сделал, когда увидел трусы генерала?

– Что сделал я? – переспросил адъютант. – Взял под козырек, понятное дело!

Все рассмеялись, и адъютант выпил.

– А сейчас, господа, я предлагаю выдвигаться. Скажу вам по личному опыту, что в «Национале» играют самую странную самбу во всей Европе. Барабанщик группы слеп на один глаз и не попадает по барабанам. Солист группы не попадает в ритм, и складывается такое ощущение, что он вообще никогда в жизни не слышал эту латиноамериканскую музыку. Что такое Южная Америка, он знает только понаслышке. Но старается изо всех сил, и парик у него просто великолепный.

После того как гости покинули бар «Шаляпин», граф подошел к стойке.

– Добрый вечер, Аудриус.

– Добрый вечер, граф. Что будете пить?

– Арманьяк, пожалуйста.

Он взял в руки бокал и улыбнулся, вспоминая рассказ адъютанта. Потом задумался о том, не является ли этот случай отображением психологии всех американцев. Осип говорил, что во время Великой депрессии Голливуд отвлек рабочих от классовой борьбы. Однако Ростов далеко не был уверен в том, что Осип правильно оценивал ситуацию. В 1930-х годах в Америке ставили много мюзиклов и комедий. Но при этом строили небоскребы и играли джаз. Получается, что небоскребы и джаз – это тоже своего рода обманка, уводящая трудящихся от классовой борьбы? Или все-таки это проявление особенностей и духа нации, которые не смогла истребить даже Великая депрессия?

Граф поболтал арманьяк в бокале и краем глаза увидел, что через пару стульев от него кто-то сел за барную стойку. Ростов повернул голову и увидел, что это адъютант.

Аудриус подошел к адъютанту.

– С возвращением, – произнес бармен. – Что желаете, капитан?

– То же самое, что я пил раньше.

Аудриус отошел, чтобы приготовить напиток для адъютанта, который начал рассеяно барабанить пальцами по стойке. Граф повернулся в сторону американца, и они дружески улыбнулись друг другу.

– Вы же вроде собирались в «Националь»? – спросил граф.

– Мои приятели так торопились туда попасть, что совершенно забыли про меня, – ответил американец.

– Очень жаль.

– Совершенно не о чем жалеть, – возразил адъютант. – Иногда полезно свежим взглядом посмотреть на место, которое ты думал, что покидаешь. Завтра рано утром я еду домой, в отпуск, поэтому только к лучшему, что я никуда не пошел.

Американец протянул руку графу.

– Ричард Вандервиль.

– Александр Ростов.

Американец кивнул, потом на секунду задумался и спросил:

– А вы разве не официант из ресторана «Боярский»?

– Совершенно верно.

Аудриус поставил перед американцем бокал с напитком. Американец сделал глоток и медленно выдохнул с выражением блаженства на лице. Потом он снова повернулся в сторону графа.

– Скажите, вы русский?

– Самый настоящий русский.

– Тогда позвольте выразить восхищение вашей страной. Мне очень нравятся ваш алфавит и эти маленькие кулинарные изделия с мясом внутри. Единственное, чего вы пока еще не освоили, это коктейли…

– Неужели?

Капитан кивнул в сторону сидевших на другом конце бара аппаратчика с кустистыми бровями и молодой брюнетки, в руках которых были бокалы с напитком ярко-пурпурного цвета.

– Аудриус говорил мне, что в этих коктейлях десять разных ингредиентов. В них есть водка, ром, бренди, гранатовый сироп, экстракт розовых лепестков, горькая настойка и даже расплавленный сахар. Но настоящий коктейль – это совсем не mélange[92]. Коктейль – это не попурри. Настоящий коктейль должен быть ярким, элегантным, чистым, без примеси, и состоять он должен не более чем из двух ингредиентов.

– Из двух?

– Да. Причем таких, которые дополняют друг друга. Ингредиенты не должны перекрикивать друг друга, как бабки на базаре. Джин и тоник, бурбон и вода. Виски – сода. – Американец покачал головой и отпил из бокала. – Простите, что все это вам объясняю.

– Вы интересно объясняете.

Капитан кивнул в знак благодарности.

– Вы позволите мне поделиться с вами одним соображением личного порядка? – спросил он.

– Да, пожалуйста, – ответил Ростов.

Американец подвинул свой бокал и пересел на соседний с графом стул.

– Мне кажется, вы погрузились в какие-то тяжелые раздумья. И не торопитесь выпить свой арманьяк, раз над ним уже полчаса сидите. Вы так долго раскручивали его в бокале, что может возникнуть воронка, которая засосет нас на этаж ниже.

Граф рассмеялся и поставил бокал на стойку.

– Вы правы. У меня действительно есть над чем подумать.

– Вот и прекрасно, – заметил Ричард и показал рукой на почти пустой бар. – Вы пришли в правильное место. Питейные заведения созданы для того, чтобы джентльмены могли в них встречаться и рассказывать о своих проблемах тем, кто готов их выслушать.

– Или поделиться своими проблемами с незнакомцами?

Ричард поднял вверх указательный палец.

– Незнакомцы – это самые благожелательные люди на свете. Так расскажите о том, что вас тяготит. Проблемы с женщиной? Деньгами? Или у вас творческий кризис?

Граф снова рассмеялся и, последовав совету Ричарда, рассказал ему о своих раздумьях. Он описал Мишку и его теорию о том, что русские любят уничтожать ими же созданное. А потом пересказал американцу мнение Осипа, считавшего, что Мишка совершенно прав, но разрушение культурных ценностей, шедевров и памятников является необходимой предпосылкой общественного прогресса.

– Так вот в чем дело, – заметил капитан, словно граф ответил на четвертый вопрос, который он собирался ему задать.

– Ну а вы что скажете по этому поводу? – спросил граф.

– Что я скажу?

Ричард сделал глоток из бокала.

– Я скажу, что оба ваших друга – люди очень наблюдательные. Они сделали серьезные философские наблюдения, но у меня такое чувство, что они что-то упустили…

Он побарабанил пальцами по барной стойке, обдумывая, как лучше сформулировать свою мысль.

– Я согласен с тем, что для России характерны некие разрушительные тенденции. Действительно, снос старых и красивых зданий может вызвать грустные чувства по поводу уходящего прошлого, но может также вызвать подъем сил и энтузиазм в связи с будущими свершениями. Но при этом я должен признать, что великое все-таки остается.

Возьмем, к примеру, Сократа. Две тысячи лет назад он ходил по площадям и рынкам, делясь своими мыслями со всеми, кто соглашался его послушать. Он даже не утруждался тем, чтобы собственные мысли записывать. Ну а потом сделал что-то не то, его осудили, и он сам принял яд. Adios[93]. Adieu. Finis[94].

Так вот, что я этим хочу сказать. Люди не умеют писать собственные некрологи. Мы не знаем, как наши действия и достижения будут восприняты будущими поколениями, точно так же, как не знаем, что наши правнуки будут есть на завтрак в первый понедельник марта. Мы не знаем, что из того, что мы делаем, дойдет до следующих поколений.

Они помолчали. Потом капитан допил свой коктейль и показал пальцем на бокал в руке графа.

– Допивайте и попробуйте какой-нибудь коктейль.

* * *

Когда часом позже, после двух выпитых в компании капитана Вандервиля коктейлей, граф вышел из бара «Шаляпин», он с удивлением обнаружил, что Софья все еще сидела в фойе отеля. Она рассеянно помахала ему рукой и снова опустила глаза к книге, которую читала.

Граф спокойным и размеренным шагом пересек фойе. Он медленно подошел к лестнице и начал подниматься. Но как только Ростов зашел за угол, он тут же перешел на бег.

Он бегом поднимался вверх по лестнице, и на его губах сияла улыбка. Софья придумала их игру в «догонялки», и вся прелесть этой игры заключалась в том, что она сама решала, когда в нее играть. Она выжидала момент, когда граф терял бдительность или даже не подозревал, что она с ним играет. Но на этот раз Ростов понял, что Софья решила с ним поиграть. Уж слишком небрежно она махнула ему рукой и слишком быстро снова уставилась в книгу.

«Но сегодня я буду в комнате быстрее, чем она», – подумал граф, добежав до третьего этажа. Правда, он еще и подумал о том, что в этой игре у Софьи было одно большое преимущество – молодость. Граф начал задыхаться и сбавлять скорость. «К тому времени, как я доберусь до шестого этажа, я буду ползти, – подумал он, – если вообще доберусь живым». Добравшись до пятого, он перешел на быстрый шаг.

Ростов открыл дверь на служебную лестницу, посмотрел вниз и прислушался. «Неужели я ее уже упустил? Нет, это невозможно. Она не могла бы так быстро подняться по служебной лестнице и опередить меня», – подумал он. На последний этаж он поднялся на цыпочках, чтобы услышать ее шаги. Подойдя к двери своей комнаты, граф открыл ее и увидел, что там никого нет.

Он радостно потер ладони рук. «Куда же мне сесть?» – подумал он. Можно было, конечно, лечь в кровать и сделать вид, что он спит, но в этом случае он мог не увидеть выражение ее лица, когда она войдет и поймет, что он ее опередил. Поэтому Ростов сел на стул, уперся ногой, поставив стул на две задние ножки, и взял в руки лежавшую поблизости книгу, которая оказалась томом Монтеня. Он наугад раскрыл книгу, посмотрел на страницу и увидел перед глазами текст эссе «О воспитании детей».

– Как все прекрасно сходится, – произнес Ростов вслух. Потом он придал лицу задумчивое выражение, словно полностью был погружен в чтение.

Прошло пять минут, но Софья не появилась.

«Что ж, – подумал граф. – Видимо, я ошибся».

Тут открылась дверь, но на пороге стояла не Софья, а одна из горничных. Вид у горничной был взволнованный.

– Что случилось, Ульяна?

– Софья… Софья упала!

Граф вскочил со стула как ужаленный.

– Упала? Где?

– На служебной лестнице.

Граф отстранил рукой горничную и бросил вниз по лестнице. Спустившись на два этажа, он подумал, что Ульяна, наверное, ошиблась, потому что Софьи он пока не увидел. Однако выйдя на площадку третьего этажа, он увидел Софью. Девочка лежала на полу, ее глаза были закрыты, а волосы в крови.

– О боже!

Граф опустился на колени.

– Софья…

Она не отвечала. Граф осторожно приподнял ей голову и увидел на лбу глубокую ссадину. Насколько он мог судить, череп не был разбит, но из раны шла кровь, и девочка была без сознания.

По лестнице спустилась рыдавшая Ульяна.

– Я вызову врача, – сказала она.

Было больше одиннадцати вечера, и граф не представлял, через какое время может приехать врач.

Он поднял Софью и понес вниз. На первом этаже граф плечом открыл дверь и прошел через фойе. Будто сквозь пелену он видел стоявшего за стойкой регистрации Василия и немолодую пару в креслах. Из бара доносились приглушенные звуки голосов. Впервые за двадцать лет граф вышел из «Метрополя» на улицу.

У дверей отеля стоял швейцар ночной смены Родион.

– Такси, – сказал ему граф, – мне срочно нужно такси.

Ростов видел, что несколько машин стояли в ряд чуть левее входа в отель. Водители двух первых такси курили и болтали, стоя около машин. Родион не успел махнуть рукой водителям, как граф бросился к ним.

При виде мужчины, который нес на руках девочку, на лицах водителей появилась усмешка, которая исчезла, едва граф подошел ближе и они увидели кровь на ее лице.

– Это моя дочь, – произнес граф.

– Садитесь, – ответил водитель первого автомобиля, кинул недокуренную папиросу на асфальт, наступил на нее ногой и открыл заднюю дверь.

– В ближайшую дежурную больницу.

– Хорошо.

– И как можно быстрее.

Машина сорвалась с места и помчалась. Граф одной рукой с платком закрывал рану на лбу Софьи, другой гладил ее волосы и бормотал что-то обнадеживающее. За окном проносились улицы с фонарями.

Через несколько минут машина остановилась.

– Приехали, – сказал водитель.

Граф осторожно вылез из автомобиля, держа Софью на руках.

– У меня нет денег, – сказал он.

– Не надо денег. Иди, – ответил водитель.

Граф вошел в здание больницы и понял, что совершил большую ошибку. Приемный покой на первом этаже был похож на зал ожидания вокзала. Тут и там сидели и лежали люди. Лампы мигали, словно работали от неисправного генератора. В воздухе пахло табаком и карболкой. Граф много лет назад был в этой больнице, но тогда все выглядело по-другому. Вполне возможно, что большевики построили новые, светлые и современные больницы, а об этой совсем забыли и превратили ее в медпункт для бомжей.

Обходя людей, граф подошел к сидевшей за стойкой регистратуры медсестре.

– Моя дочь упала, – сказал ей граф. – Возможно, у нее травма головы.

Медсестра отложила в сторону газету, которую читала, и вышла через заднюю дверь куда-то во внутренние кабинеты. Через несколько минут она появилась вместе с молодым доктором в белом халате. Граф отнял руку с пропитанным кровью платком ото лба Софьи, чтобы показать ему рану. Доктор провел ладонью по своей бородке.

– Вам нужен хирург, – произнес он.

– А можно к нему?

– Нет, что вы. У него прием начнется в восемь часов утра.

– В восемь утра! Но ей же требуется срочная помощь!

Доктор снова провел рукой по бородке и повернулся к медсестре:

– Найди доктора Кразнакова и попроси его подойти в четвертое отделение хирургии.

Медсестра исчезла, а доктор выкатил каталку.

– Положите ее сюда и следуйте за мной.

Доктор повез каталку по коридору, а граф его сопровождал. Они дошли до грузового лифта и доехали до третьего этажа. На третьем этаже они прошли через несколько двустворчатых дверей и попали в большой зал, где стояли несколько каталок, на которых спали больные.

– Вот сюда.

Граф придержал доктору дверь, и они въехали в четвертое отделение хирургии. Это была прохладная комната с высоким потолком, стены которой были выложены кафелем. Граф обратил внимание на то, что в углу кафель начал отваливаться от стены. В центре комнаты стоял операционный стол с большими лампами на ножках и небольшая тележка на колесиках с хирургическими инструментами. Через несколько минут в комнату, надевая на ходу белый халат, вошел небритый доктор. Вид у него был заспанный.

– В чем дело? – недовольным тоном спросил он.

– Девочка с травмой головы, доктор Кразнаков.

Колин пустил в ход тестер. Это была долгая история – подключиться к каждой ячейке и дать стандартное напряжение для проверки. Наконец он справился и с этим. Каждая в отдельности, ячейки выдержали. Но ведь теперь при работе им приходится находиться под напряжением выше стандартного.

– Понял, понял, – ответил доктор и, увидев графа, добавил: – Никаких посторонних в операционной.

Доктор, с которым Ростов поднялся наверх, взял графа за локоть.

– Юра! – позвал Колин, вылезая. – Юра! – крикнул он громче. – Ты где? – И ощущая знакомое чувство гнева: – Что за безобразие!

– Постойте секунду, – остановил его граф. – А этот доктор – хирург?

Он обошел хронокар. Низкая, жесткая трава окружала машину. Никаких следов мальчишки. Колин позвал еще несколько раз – ответа не было, зов отражался от недалекого дубового леска и возвращался к крикнувшему ослабленным и искаженным.

Кразнаков посмотрел на графа, и его лицо побагровело.

– Что он сказал?

Колин заглянул в кабину. Может быть, уснул в кресле? Времени оставалось все меньше, искать было некогда. Но и кабина была пуста. Листок бумаги белел на кресле водителя, сумеречный свет, проникая сквозь ситалловый купол кабины, затемнялся пробегавшими облачками, и в такие мгновения в кабине наставал вечер и вспыхивали плафоны. Вспыхнули они и сейчас, и Колину показалось, что бумага шевелится. Он торопливо схватил листок.

Граф повернулся в сторону молодого доктора.

Размашистые буквы убегали вверх. «Прости меня, я немного схитрил. Чувствую себя хорошо, но машина перегружена. Помочь тебе ничем не смогу, только помешаю. Я буду ждать здесь, взял в запас одну батарею. Торопись. Удачи!»

– Скажите, это – хирург?

– Что ты встал? Выведи его отсюда! – закричал Кразнаков своему коллеге.

Подписи не было, да и зачем она? Одна батарея – это на сутки. А если все-таки задержка? Если что-нибудь? Чертов мальчишка! Не для того же его увезли оттуда, чтобы бросить в пути!

Тут двери операционной открылись, и вошел высокий мужчина лет пятидесяти. За ним шла аккуратно одетая медсестра.

– Кто здесь главный? – спокойно спросил мужчина.

– Я, – ответил Кразнаков. – А вы кто?

Колин кричал еще минут десять, пока не охрип. Он приказывал и умолял. Мальчишка выдержал характер – не показался, хотя Колин чувствовал, что парень где-то поблизости, да он и не мог уйти далеко. Однако искать его бессмысленно, это яснее ясного. Колин выкинул на траву еще одну батарею. Последнюю. Конечно, это не гарантия спасения. Но кому из нас спасение гарантировано? Никому. Вот результаты экспедиции – ее отчет, хотя бы в том виде, в каком он существовал сейчас, – должны быть спасены во что бы то ни стало.

Незнакомец, не отвечая, подошел ближе и наклонился над девочкой. Он ощупал ее голову и отодвинул волосы, чтобы убедиться, что, кроме раны на лбу, повреждений на черепе нет. Он приподнял веко Софьи и посмотрел на глаз. Потом взял ее за запястье и, поглядывая на часы, измерил пульс девочки. Потом повернулся к Кразнакову.

– Я – главный хирург Первой градской Лазовский. Я сам займусь этой пациенткой.

4

– Это что еще за новости? – возмутился Кразнаков.

Лазовский повернулся к графу.

Рест сгорел окончательно, когда плотность времени была уже очень близка к современной. Хорошо, что существовала аварийная автоматика. Она не подвела, и хронокар вынырнул из субвремени неизвестно где.

– Вы – Ростов?

Выход прошел плохо. Что-то лязгало и скрежетало, Машину сильно тряхнуло раз, другой. Потом все стихло. Сквозь купол в кабину хронокара вошла темнота. Очевидно, была ночь. Пахло паленым пластиком. Итак, он все-таки сгорел. Сказалось вырождение ячеек. Немного не дотянул. Жаль! Интересно, что это за эпоха? По счетчикам уже не понять – дистанция до современности слишком невелика. Ясно, что тут обитаемое время. Населенное людьми.

– Да, – ответил изумленный граф.

– Расскажите, как это произошло. И пожалуйста, как можно подробнее.

В каком состоянии машина? Окончательно ли безнадежен рест, или автоматика, как это бывает, чуть поторопилась? Все это можно установить сейчас, но нужен большой свет. За куполом ночь. Зажигать прожектор опасно. И так уже нарушено основное правило – сделана остановка в обитаемой эпохе. В момент, когда рест залился дробной очередью щелчков – ячейки полетели подряд, – Колин даже не успел подумать, что нарушит правила. Он просто сохранил неподвижность и позволил автомату спасти машину, это произошло без участия рассудка. Тем более следовало думать теперь. Нет ли опасности привлечь внимание людей? Что здесь, лес или город? Все равно люди могут оказаться рядом. Они увидят. Что произойдет?

– Она бежала вверх по лестнице и упала. Это произошло в отеле «Метрополь» приблизительно тридцать минут назад.

Царит тишина. По-видимому, тут сейчас нет войны. Правильно? Очевидно, да. С первого взгляда странно: в прошлом всегда происходили войны. Ну да, не все они были мировыми. Значит, находились места, где войн в данный момент не было. Вот и тут, сейчас.

– Она пила?

А когда – сейчас? Масштаб минус-хронистов тут неприменим. Что такое сотня-другая лет в любой геологической эпохе? Их там просто не различишь, эти столетия, они похожи, как близнецы, никто не считал их, никто не нумеровал. А в обитаемом времени сто, даже десять, а порой и один год имеет значение. Один день. Но историческая наука, к сожалению, редко достигает точности в один день. И вот приходится сидеть и гадать.

– Что вы! Она же еще ребенок!

– Сколько ей лет?

Колин явственно представил, как наутро – а если он тут начнет возиться, то и сейчас – вокруг машины соберется целая толпа угрюмых предков. В памяти возникли какие-то звериные шкуры, длиннополые кафтаны, ряды блестящих пуговиц – не вспомнить было, что к каким векам относится. Пусть хотя бы кафтаны. Толпа в кафтанах будет все увеличиваться и, преодолевая страх, придвигаться все ближе. Первый камень ударится о ситалл купола, как тяжелая капля из грозовой тучи. Конечно, с материалами такой прочности, как ситаллы или бездислокационные металлы, предкам встречаться не приходилось. Однако они припишут эту прочность козням того очередного дьявола, которому в эту эпоху поклоняются. Обложат машину чем-нибудь горючим и зажгут. Или привезут артиллерийские орудия, если уже успели изобрести их. Недаром есть правило: в обитаемом минусе не останавливаться. Буде же такая остановка произойдет… Но об этом позже. А пока надо выйти из машины. Найти здания. Или другие следы деятельности человека. Машины, возделанные поля и прочее. И по ним установить эпоху. Например, самодвижущийся экипаж – это уже второе тысячелетие того, что в прошлом называлось нашей эрой. И даже точнее: вторая половина этого тысячелетия. Кажется, даже последняя четверть? Сооружения из бетона – тоже последняя четверть. Но сооружения из бетона воздвигались еще и в начале третьего тысячелетия. Жаль, что плохо припоминается история. Жаль! Но кто же в нормальной обстановке думает о том, что может наступить момент, когда жизнь людей будет зависеть от того, насколько хорошо (или плохо) кто-то из них знает историю?

– Тринадцать.

– Как ее зовут?

Можно встретить человека и пытаться определить эпоху по его одежде. Однако, даже если помнить все точно, запутаться тут еще легче. Грань между короткими и длинными штанами или между штанами и отсутствием их примерно (в масштабе столетий) провести еще можно. Но ориентироваться в десятилетиях на основании широких или узких штанов кажется уже совершенно невозможным. Тем более что они менялись не один раз. А ведь сейчас важны именно десятилетия. Сейчас ночь. Ждать рассвета нельзя, потому что существует второе правило, гласящее: буде остановка в обитаемом минусе все же произойдет…

– Софья.

Колин вторично отогнал мысль об этом правиле. Успеется об этом. Пока ясно лишь, что способ ориентации по конкретным образчикам материальной культуры в данном случае не годится.

– Хорошо.

Последние столетия характеризуются развитой связью. Правда, принципы ее менялись. Но и это само по себе может служить для ориентации. Если же удастся включиться в эту связь, то можно будет, если повезет, установить время с точностью даже и до года. Если же связи не будет, это тоже послужит признаком…

Лазовский ни слова не ответил на протесты Кразнакова, а, повернувшись к своей медсестре, начал давать ей указания: взять нужные хирургические инструменты, стерилизовать их и найти место, где хирурги могут помыть руки и переодеться.

Просто, как все гениальное. Колин протянул руку к вмонтированному в пульт мим-приемнику. Сейчас он включит. И вдруг из динамика донесется голос. Нормальный человеческий голос!

Двери снова открылись, и вошел вальяжный молодой человек.

Колин включил приемник осторожным движением. Шкала осветилась. Колин включил автонастройку. Бегунок медленно поехал по шкале. Он беспрепятственно добрался до ограничителя, переключился и поехал обратно. Опять до самого конца – и ни звука, только едва слышный собственный шум, фоновый шорох приемника. Плохо. Колин ждал. Приемник переключился на соседний диапазон. Проскользил до конца. Щелчок – переключение диапазона. Бегунок поплыл. Ничего…

– Вечер добрый, товарищ Лазовский, – сказал он. – Какое милое здесь местечко!

И вдруг он остановился. Замер. Приемник заворчал. Бегунок закачался туда-сюда, туда-сюда, с каждым разом уменьшая амплитуду колебания. Наконец он застыл. Приемник гудел. Передача? Передача в мим-поле?

– Привет, дорогой. Место такое, какое есть, выбирать не приходится. Теперь о деле. У нас пациентка с трещиной в левой части теменной кости. Есть вероятность субдуральной гематомы. Да, и еще, – Лазовский повернулся к медсестре, – посмотрите, что здесь со светом на операционном столе.

Колин закрыл лицо ладонями. Попытался не думать ни о чем, только слушать. Высокое гудение. Никакой модуляции. Равномерное, непрерывное. Это не передача. В какой-то лаборатории уже генерируется мим-поле, но люди еще не знают об этом.

– Хорошо.

Он вновь тронул кнопку автонастройки. Приемник в том же неторопливом ритме прощелкал остальными диапазонами. Ничего! Тогда Колин вернулся к гудящей частоте. Под гудение было приятнее думать.

Итак, ориентиры уже есть. Человечество еще не знает мим-поля. Значит, до современности еще самое малое семьдесят пять лет. Полный простор для второго правила! Хотя… в конце концов, какие-то ориентиры все-таки найдены: хронокар вынырнул из субвремени не ниже чем… ну, скажем, чем за триста, и не выше чем за семьдесят пять лет до современности. Особой разницы между этими числами нет. Во всяком случае, в одном отношении – в отношении ремонта хронокара и возвращения в современность. Потому что ни триста, ни даже семьдесят пять лет назад человечество еще ничего не знало о возможности хроногации. Правда, семьдесят пять лет назад уже подбирались к принципиальным положениям. Но от этого до конкретных деталей, до готового реста еще очень далеко.

– Попроси посторонних выйти из операционной, – сказал Лазовский коллеге.

И вывод: рассчитывать можно лишь на самого себя.

Тот стал вежливо, но настойчиво выпроваживать врачей больницы из операционной.

Вот так порой оборачивается минус.

Лазовский снова повернулся к графу:

Какая была бы благодать, если бы он возвращался не из минуса, а из плюса. Из будущего, а не из прошлого. Триста или семьдесят пять лет не «до», а «после» современности – пустяк! Вам нужен запасной рест? Что вы, к чему вам эта старая машина? Оставьте ее нам для музея, возьмите нашу, не стоит благодарности, счастливого пути… Вот так, наверное, выглядело бы это, потерпи Колин аварию при возвращении из плюса. Наверное, именно так.

– Ваша дочь сильно ударилась головой, но, слава богу, падала она не с самолета. Человеческий череп в состоянии выдержать удары определенной силы. В ситуации вашей дочери наиболее опасным является не сама травма черепа, а возможный отек. Но не волнуйтесь, у нас есть большой опыт лечения таких травм. Мы немедленно займемся вашей дочерью, а вы подождите в коридоре. Как только мы закончим, я выйду и доложу вам о результатах.

Наверное, потому что в плюс-времени никто еще не бывал. Не получается. По-видимому, там действуют какие-то иные физические закономерности. Нужна другая техника. Не все равно – нырять в воду или подниматься в воздух. И овладевают этими направлениями неодновременно и по-разному.

Графа вывели из операционной, и он сел на скамейку. Осмотревшись вокруг, он заметил, что все каталки из коридора убрали. Дверь в конце коридора открылась, и из нее вышел коллега Лазовского в хирургическом халате. Дверь снова закрылась, но граф заметил, что ее придержал человек в черном костюме. Потом коллега Лазовского зашел в операционную, и граф остался в коридоре в полном одиночестве.

Плюс-время, будущее – пока мечта. Мы идем туда потихоньку. День за день, час за час. Потому что этот день и этот час уходят на создание этого самого будущего.

И что же делал граф в эти минуты? Ровно то, что делал бы любой другой человек в подобной ситуации.

Жаль, конечно, но потомки из плюс-времени сидят там, у себя, и о тебе не думают. А вот если бы подумали, то сразу, в два счета, выдернули бы отсюда, спасли из беды.

Впервые за многие годы он молился. Последний раз граф молился в детстве. Он говорил себе, что все будет хорошо, убеждал себя в том, что все обойдется, и обдумывал сказанное хирургом.

А пока, если только ты не хочешь вспомнить до конца второе правило, если только ты еще думаешь о спасении товарищей – а ты не можешь не думать, – постарайся помочь самому себе.

«Человеческий череп в состоянии выдержать удары определенной силы», – мысленно повторял он слова Лазовского.

Для этого еще раз изменим направление мыслей. Забудем о плюс-времени, забудем об ориентации. Сейчас настала пора взвесить и продумать все шансы. «За» и «против». В первую очередь – «за».

Впрочем, жизненный опыт графа подсказывал ему, что бывают удары, которые имеют последствия. Он вспомнил одного молодого дровосека из села Петровское, на голову которого однажды упал тяжелый сук. Когда он пришел в себя, оказалось, что удар нисколько не повлиял на его физическое состояние, но вот характер дровосека изменился. Он стал более мрачным и порой не узнавал своих друзей. Кроме того, у него начались внезапные приступы гнева, и он без всяких причин мог вести себя очень агрессивно по отношению к собственным сестрам. В общем, после удара по голове дровосек стал совершенно другим человеком.

Итак, сначала собственные возможности. Колин продумал их тщательно: во-первых, потому, что думать вообще следует без спешки и тщательно; во-вторых, потому, что их было мало.

Граф начал укорять себя. Как он позволил Софье играть с ним в такую опасную игру? Перед любым родителем стоит множество проблем – нужно напоить и накормить ребенка, одеть его, следить за выполнением домашних заданий и так далее. Но самая главная задача родителей – благополучно вырастить ребенка до совершеннолетия, дать ему дорогу в жизнь, подготовить к этой жизни, чтобы он прожил ее честно, со смыслом, и получил от нее удовольствие.