Там, на плоском низеньком грабовом кусте, рядом с плакучей березой, покоилась коричневая рыбацкая шляпа из грубой шерсти, на полях которой собралась лужица воды, и в этой воде отражался розовый закат. Он поднял шляпу, встряхнул, дважды выбил о брюки и надел ее, мокрую и обвисшую, себе на голову, – а затем продолжил разговор как ни в чем не бывало.
Толлерс и Дайсон переглянулись и понимающе улыбнулись, оба в восторге от эксцентричных выходок друга. Когда беседа продолжилась, голос Толлерса зазвучал высоко над ветвями деревьев.
– Ты, друг мой, свято веришь в важность мифа, равно как я и Хьюго.
Джек постукивал тростью по мягкой земле. Мимо проплывала молодая пара, совершавшая вечернюю прогулку на плоскодонной лодочке.
– Верить в важность чего-то и верить в фактическую достоверность этого чего-то – разные вещи. В мифе кроется сила. Миф придает истории смысл. Миф ведет нас за собой, направляет. Мифы поражают и поражают глубоко. Мифы осуществляют сильнейшее воздействие на нашу, человеческую, психику. Но это все еще не то же самое, что достоверность. Все мы это понимаем. Каждый из нас изучал северную мифологию, кельтов и Библию.
Эта конкретная тема для дискуссий занимала джентльменов уже довольно долгое время. Они обсуждали правдивость жизнеописания Христа и реальную историю христианства. Джек был атеистом, как и его учитель, мистер Керкпатрик, и активно спорил с двумя своими дорогими друзьями. Он знал об их ревностном католичестве, но их дружба не требовала того, чтобы они всегда и во всем обязательно соглашались друг с другом.
Когда они впервые встретились с Толлерсом, Джек уже с головой был погружен в мифологию. И Толлерс пригласил Джека присоединиться к «Кольбитар», частному клубу, где читали скандинавские тексты в оригинале, на древнеисландском языке. И Джек выучил древнеисландский только для того, чтобы вступить в клуб. Хьюго тоже был членом этого небольшого закрытого сообщества. Кроме того, все трое входили также в кружок Инклингов. Так что эта дискуссия у реки, хотя бы она и началась всего час назад, уже который год продолжалась в разных формах.
Толлерс остановился.
– Джек, миф может быть истиной на более, чем одном уровне.
– Бесспорно, – ответил Джек. – Миф рассказывает историю, не затрагивая фактов. И не нужно принимать его за правду, чтобы увидеть правду. В этом мы, пожалуй, согласны, но миф есть миф. Это не то, в суть чего нужно верить!
Они продолжали прогуливаться, пока очертания деревьев постепенно растворялись в сумеречной синеве, а на смену смолкавшему пению птиц приходили особенные звуки ночи: то ветви деревьев, качаясь на ветру, задевали друг друга, то чьи-то крылья хлопали в воздухе. Джек почувствовал глубокое стремление и тоску, какое-то его собственное эхо, слышное лишь ему одному, которое говорило, что истина где-то рядом. Он поднял воротник своего пальто повыше, чтобы защититься от ветра.
– Мифы показывают нам то, каким мир должен быть или мог бы быть, вместо того, какой он есть сейчас, – сказал Толлерс, остановившись, чтобы посмотреть, как проворная белка вскарабкивается вверх по стволу и исчезает где-то среди ветвей. – И именно поэтому нам хочется, чтобы их было больше.
Это Джек уже знал.
– Естественно, – произнес он. – и в этом их сила.
– Только подумайте обо всех мифах и историях происхождения, – с улыбкой сказал круглощекий Хьюго. Его помятый галстук был ослаблен. – И обо всех богах, которые отдали свою жизнь во имя спасения жизни других. – Он остановился, поправил шляпу и смерил Джека взглядом, одновременно и непринужденным, и внимательным.
Остановился на месте и Джек.
– В каждой культуре существует бог, жертвующий собой ради остальных, – произнес он, повернувшись к своим друзьям. Взгляд его, теплый и внимательный, задержался на них. Джек никогда не уставал от этих бесед о мифах и историях, но эта, казалось, шла по одному и тому же кругу.
– Да. Бальдр. Адонис. Вакх. – он назвал нескольких богов из своих любимых языческих мифов. – И, безусловно, Иисус Христос.
– Разница, – отвечал на это Толлерс, – в том, что история Христа – правда. Она действительно имела место. Христианство не меньше других религий является мифом, а даже больше. Это миф, исполненный истины. Истинный миф.
– Единственный в своем роде, – прибавил Хьюго.
– Миф об умирающем Боге… – промолвил Джек, и трое друзей снова пустились бродить по тропкам и вести беседы.
Джек сопротивлялся.
Он спорил.
Он слушал.
Он проговорили всю ночь, кругами гуляя по речному островку, вплоть до самого утра, пока Джек не увидел свет – не лучей восходящего солнца, но уверенности и убежденности в собственном духе. Он наконец понял, что хотели показать ему друзья, это озарение могло прийти к нему только в ночи, пока березы вдоль реки качались на ветру. Все эти годы, проведенные с Великим Придирой, Джек знал, что его интеллект стоял выше его воображения, что два полушария его мозга находятся как бы в резком контрасте. Он понял, что все, что он любил, он считал вымышленным, а все, во что верил – реальным, и это было мрачно и бессмысленно.
Ближе к рассвету Джек отправился домой, и когда над Килнсом встало солнце, оно застало уже совершенно другого человека.
Что-то внутри него поменялось навсегда.
– Даже если христианство и не мой любимый миф, – сказал он Уорни, – это единственный истинный миф. Именно в христианстве миф становится фактом.
* * *
Джордж сидит тихо и в упор смотрит на сестру, которая до сих пор глядит в записную книжку. Там еще есть, что читать, но она остановилась.
– Что случилось? – спрашивает он.
Она поднимает на него глаза, полные слез. Джордж ненавидит такие моменты, потому что зачастую ничего не может сделать, чтобы помочь ей.
– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – говорит она.
– Я тоже не хочу, но все когда-то заканчивается.
– Правда, Джордж. – она тряхнула головой и отложила записи в сторону. – Как так получается, что ты знаешь больше, чем я, хотя ты намного младше меня?
– Глупости. Ты можешь складывать числа в уме. Ты умеешь…
– Но ты куда больше знаешь о том, что действительно важно.
Джордж раздумывает над этим. Может быть, о некоторых вещах он и правда знает больше сестры, но у него нет времени, чтобы узнать обо всем. Он бы хотел знать, правда ли, что, когда что-то заканчивается, начинается что-то другое. Не о том, есть ли в задней стенке его платяного шкафа дверь в другую вселенную; он понимает, что это просто образ, нужный для того, чтобы рассказать о чем-то большем. Но, может, в его жизни все же есть дверь в какое-то другое место, куда он попадет, перешагнув через порог, – место, куда все потом попадают.
Он смахивает слезу со щеки сестры.
– Расскажи про то, что осталось в блокноте.
– Итак, – произносит Мэгс, даже не смотря в этот самый блокнот, – после той ночи со своими друзьями мистер Льюис начал писать книги, почти по книге в год, – истории, аллегории, аргументы в пользу существования Бога: «Страдание» и «Письма Баламута». Он написал «Блуждания паломника» и «Расторжение брака». Он делился написанным со своими друзьями, Инклингами, в пабе под названием «Орел и дитя» – прозванном «Птичкой с младенцем» – каждый вторник между часом и двумя часами дня.
– Ты когда-нибудь там бывала? – Спросил Джордж.
– О да. Это замечательное место, и у них просто потрясающая рыба с жареной картошкой.
– Ты встречала там кого-то из Инклингов? Они читали друг другу или что-нибудь такое?
Мэгс покачала головой.
– Нет, чтения вслух были в комнатах мистера Льюиса в Магдален-колледже вечером по четвергам. Эти встречи прекратились много лет назад, но все их участники до сих пор друзья. Самый близкий мистеру Льюису Инклинг, Чарльз Уильямс, умер. Но все эти мужчины делились друг с другом своими историями и трудами.
На ее лице появляется едва заметная улыбка.
– Насколько я могу судить, женщин среди них не было.
– И мистер Льюис приносил им рукописи Нарнии? Он зачитывал им свои наброски, когда писал книгу?
Джордж боится, что сестра пропустит важную часть. Часть, где автор делится своей историей с друзьями.
– Позволь мне продолжить, – говорит Мэгс и снова берется за записную книжку. – В один прекрасный день в «Птичке», где на темных деревянных столах стояли пинты пива и слабое освещение заставляло страницы отбрасывать тени, Джек повернулся к Толлерсу, и между Инклингами завязалась беседа о том, что они должны написать дальше.
Она прерывает рассказ и берет брата за руку.
– Однажды в платяном шкафу, не так давно…
Джордж улыбается и закрывает глаза.
– Неподалеку отсюда… в одном пабе в Оксфорде…
* * *
Джек, Толлерс, Уорни, Хьюго и мужчина, которого звали Доктор Хавард, – те Инклинги, которые были в «Птичке» тем днем, – разместились на стульях и длинной скамейке у стены. Пинты пива с пеной и блюда с ломтиками жареной картошки, жирной и поблескивающей от масла, были расставлены по всему столу в круглом пятне света от лампы. Располагался стол в небольшой нише, называемой «Крольчатником». Стены, обшитые деревянными панелями, почти светились. Шляпы джентльменов висели на вешалке вместе с их пальто.
Толлерс постучал трубкой по столу и заказал еще пинту. Его редеющие седые волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб, а угловатые черты его лица с возрастом смягчились. Глядя поверх очков, бесконечно сползавших с переносицы, он произнес:
– Современная детская литература приводит меня в отчаяние. Детям приходится читать всякий мусор.
Джек согласно кивнул, прекратив хохотать над чем-то, что до этого сказал Уорни.
– Да, – ответил он, – никаких тебе больше Эдит Несбит и Беатрис Поттер. Что правда, то правда.
– Если мы, – Толлерс сделал большой глоток пива и ударил рукой по столу, – если мы хотим читать что-то подобное, то…
– …то мы сами должны это написать, – заключил Джек, закинул правую ногу на левую и качнул головой так, будто только что подвел черту подо всем сказанным.
Там же, сидя под низким потолком на жестких скамейках, среди шуршащих листов бумаги, Инклинги, с перепачканными чернилами пальцами, пришли к согласию.
Джек Льюис и Джон Толкин решили, что напишут что-то такое, что сами хотели бы прочитать, когда были детьми. Толлерс начал работать над рассказом под названием «Утраченный путь». К тому времени его «Хоббит» уже имел огромный успех. А Джек вспомнил про наброски истории о четырех детях, вышедшие из-под его пера в 1939 году.
Одним летним днем в 1948-м, закончив лекцию в библиотеке и ответив на письма, Джек засел в своем кабинете в Килнс и начал писать рассказ: «Жили-были на свете четверо ребят, их звали Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси.»
И на этот раз он не переставал писать.
* * *
Мэгс пролистала весь блокнот и добралась до конца записей. Джордж прервал историю, чтобы кое-что сказать сестре.
– Ты только посмотри! – Он выпрямляется, поворачивается к ней и кладет руки ей на плечи. – Ты бы слышала свой собственный рассказ! Это было прекрасно. Ты отлично все описала. Мэгс, ты же… прирожденный рассказчик!
Она стремительно краснеет и целует Джорджа в щеку.
– Но ведь это же весело.
– И что об этом подумали его друзья? Он же принес эти страницы обратно в паб, да? К Инклингам.
– Так и было. Некоторым очень понравилось, но, к сожалению, его близкий друг Толлерс был не в восторге от написанного. Он сказал Джеку, что тот смешал слишком много разных мифологий.
Джордж утвердительно кивает.
– Может быть и так, но ведь он же работал над чем-то великим, так что какое это имеет значение?
Мэгс смеется над словами Джорджа, и он чувствует, как любовь к ней отзывается приятным теплом в его груди. Она есть все хорошее и истинное, думает он.
Джордж вспоминает какую-то деталь рассказа и торопится вернуться к этому месту.
– Ты говорила, что за несколько месяцев до этого он начал писать автобиографию. Выходит, он писал о своей жизни параллельно с тем, как писал о Нарнии?
– Точно, – соглашается Мэгс, откидывая плед. – Вот видишь, ты замечаешь связи, которые я совсем упускаю. Возможно, оттого он и поделился этим с нами. В смысле, историей своей жизни. Потому что то, что он пишет, нашло отражение в Нарнии. Это предположение настолько же хорошо, как и любое другое, но он с таким рвением работает над историей о Нарнии, что я и предположить не могу, в каких облаках витает его голова. Может, его мысли сразу в двух местах – и в его реальной жизни, и в Нарнии… так что…
– Да! – шумно выдыхает Джордж. – Может быть, что его воображение находится сразу в двух плоскостях одновременно, пока он пишет книги: в реальности и в выдуманном мире, – и эти плоскости пересекаются.
Он закрывает глаза и видит обе истории, слова, вьющиеся одна вокруг другой и друг с другом переплетающиеся, создающие общую сеть, в которую он попадется.
– Это как с паутиной: все эти истории складываются в одну большую.
– Это тоже неплохая догадка – говорит Мэгс.
– Только это не просто догадка, – отвечает ей Джордж.
Он хочет, чтобы его сестра на самом деле поняла, что он имеет в виду.
– Это как если бы ты знала ответ к математическому уравнению, но не имела бы ни малейшего понятия о том, как тебе его получить.
Она кивает, поджимает губы, и ее веснушки оттеняются ярким румянцем. Он прекрасно знает этот взгляд; Мэгс сейчас заплачет, несмотря на то что сама этого не хочет.
Он знает также, что все истории закончились, хотя в каком-то смысле это только начало.
Джордж не может найти подходящих слов, так что просто закрывает глаза, чтобы представить себе человека, который написал «Льва, Колдунью и Платяной Шкаф». И он видит К. С. Льюиса, идущего по кромке берега на маленьком островке за Магдален-колледж. В гуще леса затаился лев, и сердце этого человека наполняется истиной, которую он, годы спустя, изливает на бумагу – это еще один миф, еще одна история, через которую миру является истина.
Глава 20
Все начиналось с картинки
До Рождества оставалось всего три дня, и, несмотря на то что предыдущую ночь я провела дома, в своей постели, убеждая себя в том, что мне не следует снова беспокоить мистера Льюиса и что маме не помешала бы помощь с хлопотами о рождественском ужине, пока отец работает сверхурочно, дабы сдать все заказы на рождественском рынке, и что Джордж знает, что я слышала уже все истории, которые мистер Льюис мог мне рассказать, я решилась поехать в Килнс без приглашения, но со списком в кармане. У меня все еще есть вопросы.
Спрошу сейчас или не спрошу уже никогда.
Миссис Шаркинс, дама с растрепанными волосами, открыла мне дверь и вытерла руки о фартук.
– Мисс Девоншир! Мы так рады вашему возвращению. Нам в последнее время приходилось принимать в наивысшей степени возмутительных посетителей. Людей, вообразивших, что они, придя сюда, обнаружат рыцаря в сияющих доспехах или белую ведьму. Они стучат в наши двери так, будто не знают, что это частный дом. Но вас братья будут всенепременно счастливы видеть!
По коридору разносился аромат шалфея и розмарина. На кухне что-то готовили.
– Мистер Льюис сейчас в гостиной. Проходите, – сказала она.
Прежде чем проследовать в комнаты, я сняла и повесила свое пальто на крючок возле двери. В гостиной, перед ярким пламенем камина, устроившись со всеми удобствами, сидели мистер Льюис и Уорни. У каждого в руке была книга и стояла рядом чашка чая. И оба они, оторвав взгляды от своих книг, одарили меня лучезарными улыбками.
– Ну здравствуйте! – сказал мистер Льюис. – Присаживайтесь. Какой чудный сюрприз. Мы не ожидали увидеть вас сегодня.
– Знаю.
Тут я запнулась, охваченная внезапным приступом застенчивости. С моей стороны это было невежливо – просто взять и прийти вот так. К ним на праздники могли приехать гости. Я роюсь в своей сумке в попытках выудить записную книжку и, наконец, достаю ее.
– Я не хотела вас беспокоить, но у меня есть список вопросов, которые я хотела бы вам задать. Они от Джорджа, так что я прошу вас простить меня во имя моего брата.
– О, так это от Джорджа? – Мистер Льюис выбил трубку о ручку кресла, и пепел упал на ковер. – Вы уверены, что эти вопросы не для вас самой?
– Конечно, они не для меня! – я начинаю обороняться, но вся моя оборона улетучивается, не выдержав его теплого взгляда и дружелюбного смеха Уорни. – Может быть, в какой-то мере.
Мистер Льюис отложил книгу Гилберта Честертона, и тон его сменился на серьезный.
– О чем бы вы хотели узнать? Есть что-то, что ускользнуло от вашего понимания?
– Я бы хотела кое-что действительно понять. И я до сих пор не могу ответить, когда Джордж спрашивает «Откуда взялся лев? А фавн? Фонарный столб и имена детей?» И вот теперь я спрашиваю вас, мистер Льюис, существуют ли все они в нашем, реальном мире?
– По правде сказать, я и сам не знаю, – ответил он.
Мистер Льюис произнес это тихо, но весьма искренне. Может быть, я разочаровала его своей неспособностью увидеть то, что должна была увидеть в историях, которые он мне рассказывал.
– Но как же вы можете не знать? Ведь именно вы написали про все это.
– Мисс Девоншир, я лишь надеялся показать вам с Джорджем то, какими разными путями и способами могут сплетаться нити наших собственных жизней. Как каждая из историй может стать частью чего-то гораздо большего. Но теперь я вижу, что должен рассказать кое-что еще.
– Мне нужно узнать больше лишь только потому, что я хочу рассказать Джорджу, откуда все появилось.
– Дело ведь вот в чем, мисс Девоншир: не стоит верить всему, что писатели рассказывают о том, как они пишут свои книги. К моменту, когда история обретает конец, мы зачастую напрочь забываем то, каково было писать бóльшую ее часть.
– Но это так странно! Как можно ничего не знать о книге, которую ты же сам и написал?
– В таком случае, всю нашу череду историй стоит подвести к логическому концу в том месте, с которого я обычно начинаю свой рассказ всякий раз, когда меня спрашивают о Нарнии. Все начиналось с картинки. В один прекрасный день, когда мне было еще шестнадцать лет, я вдруг наяву представил себе фавна с зонтиком, который шел по заснеженному лесу и нес какие-то свертки. В другой день, когда мне было уже сорок, я решил написать целую историю, которая скрывалась за этой некогда увиденной мной картинкой. Но тогда мне не удалось описать все целиком. Этому было суждено случиться лишь два года назад.
Я кивнула, вдруг ощутив, что что-то вот-вот прояснится, будто солнечный свет через секунду пробьется сквозь облачную пелену.
– Все это время, – продолжил он, – меня преследовали сны о львах и я читал новую книгу своего друга, Чарльза Уильямса, – я уже упоминал о нем, он был одним из членов литературного общества Инклингов. Он покинул наш мир.
На этом моменте мистер Льюис закрыл глаза, и показавшейся на пороге гостиной скорби не оставалось ничего, кроме как пройти мимо; я это почувствовала.
Уорни, как обычно, вставляет реплику лишь тогда, когда происходит заминка и он чувствует, что нужно чем-то заполнить пробел.
– Книга Чарльза называлась «Место Льва».
Мистер Льюис качнул головой.
– Но кто бы мог сказать, откуда в моей собственной истории взялся Аслан?
Сердце в груди забилось чаще, и я подалась вперед.
– Аслана мой брат любит больше всех. Стоит только какому-нибудь клочку бумаги попасть ему в руки – как Джордж принимается рисовать его, снова и снова.
Я чуть медлю, размышляя, стоит ли сообщать мистеру Льюису, что он тоже есть на рисунках моего брата. Будучи не вполне уверена, как он это воспримет, я решаю ничего не говорить.
– Так кто же он? Кто такой Аслан?
Мистер Льюис сначала глядит на Уорни, а затем переводит взгляд на меня.
– Кто такой Аслан? – повторяет он мой вопрос. – Он Царь Зверей. Сын Императора-за-морем. Царь Царей. Великий Лев. Властитель Леса.
– Да, мистер Льюис, конечно. Это я знаю. Но кто он на самом деле?
– Только тот, кто он есть. Великий Лев. Вот и все.
– Он… Бог? – задала я вопрос, который все время не давал покоя и крутился у меня в голове. Это именно то, что я хотела бы сказать Джорджу: Аслан – Бог; все будет хорошо. И на свете существует место, где царит добро и справедливость – оно есть. И есть надежда.
– Об этом меня спрашивают все время. Когда я сплетал воедино все нити этой истории, мисс Девоншир, я сделал предположение, что где-то есть другой мир, иной, и Бог пришел в него иначе, чем в наш, земной мир. Так и появился Аслан. Это, если вам угодно, просто мое предположение.
– Предположение? В каком смысле?
– Гипотеза о том, что существует иной мир, никак не может быть подтверждена или опровергнута, и я просто представил, что вероятность есть. И если он, этот иной мир, существует, то как бы Бог в нем появился?
Я улыбаюсь в ответ.
– Или появилась. А кто же тогда такая эта ведьма? – спрашиваю я, пытаясь побыстрей пройтись по списку вопросов. Мне кажется, что я наконец нашла недостающий кусочек этой головоломки и скоро смогу сложить все воедино.
– Она та, кем ты хочешь ее видеть.
Услышав такой ответ, Уорни не может сдержать смех. Хотя он почти все время молчит, ему, очевидно, нравится наш диалог, он наслаждается им, как первоклассным представлением.
Я решаюсь высказать собственное предположение.
– Она то же самое, что Снежная Королева Ганса Христиана Андерсена?
Мистер Льюис поднимает бровь.
– Или, Мисс Девоншир, может, она Цирцея из «Одиссеи» Гомера? – Он слегка наклонился в мою сторону. – Как знать? Но не все ли мы по-своему знакомы с белой ведьмой? Разве должна она быть чем-то одним для всех нас? Мы можем сколько угодно пытаться раскрыть ее суть, но каждый из нас знаком с ней с самого своего рождения, не так ли?
– Мне кажется, так.
И тут меня настигли мысли о болезни, которая бесконечно терзала сердце моего брата, истощала его, мучала. Его болезнь – белая ведьма. Белая ведьма – война. Белая ведьма – жестокая несправедливость. Я делаю вдох.
– Только в одной этой вашей истории кроется так много разных вещей, мистер Льюис. Я внимательно слушала и записывала все, что вы рассказывали мне, прочла сказки и произведения Джорджа Макдональда. И, конечно, углядела отсылки к древнегреческой, римской, северной мифологии в вашей истории о Нарнии. Там есть и английские сказки, и ирландский фольклор, и… и даже Санта Клаус.
Его громоподобный смех разнесся по гостиной, и я краем глаза заметила, что за окном, испуганная громким звуком, снялась с ветки и унеслась вдаль на своих черных крыльях стайка птиц.
– Точно так, – произнес он, закончив смеяться. – И именно это не нравится моему другу Толлерсу.
Внутри у меня что-то обрывается, и я прячу подбородок в шарф.
– Получается, что ни на один из моих вопросов нет однозначного ответа.
– Да, такое случается весьма редко, мисс Девоншир.
– Мне бы хотелось, чтобы это случалось чаще.
Я подняла глаза.
– А, к примеру, Люси – она же названа в честь кого-то. На первых страницах издания стоит то же самое имя.
– Так и есть. Мою крестницу зовут Люси. Дочь Оуэна Барфилда. Когда я только начинал писать книгу, ей было всего четыре года. Теперь ей уже четырнадцать.
Он одобрительно качнул головой.
После этого воцарилась тишина, и она была настолько долгой, что я уж было подумала, будто он завершил свой рассказ и я исчерпала лимит времени, отмеренного мне его учтивостью. Но он заговорил снова.
– Мэгс, – он впервые обратился ко мне по имени. – мы лишь меняем местами те элементы, которыми Бог благословил нас. Написание книги походит, скорее, не на создание чего-то собственного, а больше на то, как сажают цветы в саду – мы лишь повод для чего-то еще в огромном непрерывном потоке, который течет сам по себе и направляет себя исключительно по собственному усмотрению, если так можно выразиться.
– Течет сам по себе? – задумчиво повторила я.
– Ты помнишь девятнадцатый псалом? – спросил он.
Мне приходится взять пару секунд на раздумье, а потом еще пару, пока я отлистываю страницы своей памяти до тех дней, когда изучала катехизис.
– Тот, что провозглашает величие творения Господа, явленное в устройстве небесного свода?
– Да! Космос как наглядное проявление могущества дел рук Божьих.
– Вы пытаетесь сказать, что со всеми историями происходит нечто подобное? Что все они являются свидетельством… творения Господа? – тут нужно поискать более подходящее слово. – Или истины? Что истории указывают на истинное положение вещей во вселенной, изучением которого занимается физика.
– Отчасти. Мэгс, звезды сделаны из пыли и азота; это всего-навсего газовые шары. Но это не то, чем они являются, – это лишь их природа.
– Я… услышала вас, – произнесла я и задумалась: ведь это именно то, что Джек Льюис хотел бы услышать от мистера Керкпатрика. «Я вас услышал».
Я сознательно избегаю слова «поняла», потому что понимание ко мне пока не пришло.
Во всяком случае, не сразу и не полностью.
– Было ли так задумано, чтобы книга несла какое-то духовное послание? – задала я следующий свой вопрос. – Чтобы действительно сказать так… – я помедлила.
– Мне уже встречались подобные предположения, будто бы я изначально намеревался написать историю, которая была бы сплошной христианской аллегорией, но это безосновательно и не имеет ни малейшей связи с реальным положением дел. Я не смог бы писать так. Как я уже говорил, все началось с картинок, образов; фавн с зонтиком, белая королева в санях, величественный лев. Поначалу в них не усматривалось ничего общего с идеями христианства; это произошло позже и без моего разумения. А по поводу архетипов, – сказал он – ты ведь о них знаешь?
– Знаю, – ответила я – Карл Юнг. Я еще в средней школе узнала о том, что их… сколько же? Двенадцать, стало быть? И каждый из них символизирует типаж человека, главную черту. Кажется, они также представляют собой что-то вроде универсальных структур, которыми определяется человеческая природа? Или… Не уверена, что способна поддерживать полноценную беседу об этом. Хотя это единственный род диалога, который я бы предпочла с вами вести. Я была бы весьма огорчена, сочти вы меня глупой.
– Ты далеко не глупая, Мэгс. А архетипы и есть структуры. И они есть в Нарнии.
Он бросил взгляд на раскрытую записную книжку, что лежала у меня на коленях: она была исписана, в ней оставалось лишь несколько чистых листов.
– Теперь, когда для записи чужих историй почти не осталось места, пришло время тебе самой проживать и писать свои собственные.
Слезы распирали грудь изнутри. Я не хотела, чтобы это заканчивалось, что бы это ни было. Мне нужно было продолжать приносить Джорджу какие-то рассказы. Казалось, только они поддерживают в нем жизнь.
– Не знаю, вернусь ли сюда когда-нибудь, – подавленно произнесла я. – Ощущение у меня такое, будто все уже сказано.
– Ты можешь приезжать к нам в любое время, Мэгс.
– Ощущается так, словно… – я запнулась, пытаясь прорваться сквозь поток своих мыслей в поиске правильных слов, – словно это было что-то исключительно важное.
– Мэгс, любое взаимодействие между людьми имеет вечную ценность.
И, хотя он улыбался, могу поклясться, что в его живых, обычно мерцающих любопытством и интересом глазах, на этот раз блестели слезы.
Глава 21
Поцелуй
Автобус подъезжает к остановке в центре Оксфорда. Я выхожу наружу и некоторое время стою одна в непривычной тишине. Большинство студентов на каникулы разъехались по домам. Без толп людей, суетящихся вокруг, кирпичные и каменные здания выглядят куда больше и значительнее. Они неколебимы, как сама вечность, они как будто всегда были здесь и всегда будут, даже когда не станет всех нас. Я старательно пробираюсь сквозь сугробы: очень хочется вернуться домой к ужину.
Я завязываю шарф и затягиваю пальто так туго, как только могу. Шапку я забыла дома у мистера Льюиса, и теперь волосы с каждой минутой становятся все более влажными от тающих на них снежинок, которые падают из закрывающего половину неба облака, разразившегося полноценным снегопадом. Я поежилась. Скоро приду домой и расскажу Джорджу все, что узнала сегодня, хоть мне и кажется, что этого недостаточно.
И никогда не будет достаточно.
Мой путь лежит мимо «Птички», паба, где мистер Льюис когда-то встречался с Инклингами и читал им свои произведения. Сквозь немытое стекло покрытого пылью окна можно различить несколько фигур. Вспоминаю, как в этом самом пабе познакомилась с Подриком. Поначалу я думала, что никогда не смогу говорить с ним искренне, но теперь мы стали хорошими друзьями. Свет и тепло за этими окнами влекут меня, словно мотылька. Думаю, пинта сидра не помешает, чтобы согреться перед поездом.
К тому же, мне нужно перевести дух. Хочу перенести на бумагу все, что рассказал мистер Льюис – о льве, фавне и зонтике, – пока помню каждую деталь.
Толкнув деревянную дверь, я шагаю внутрь, и меня обдает потоком теплого воздуха. Стряхиваю с волос снег и пробираюсь к барной стойке. Свет в пабе приглушен. Из-за перекрытого деревянными балками потолка я чувствую себя почти как на корабле. Я поставила сумку на пол и облокотилась на барную стойку, сразу за которой протянулись длинные полки, а на них – десятки блестящих в полумраке бутылок и бокалов. Бармен, невысокий мужчина почтенного возраста, с седыми волосами и носом, который, кажется, хранит следы не одного перелома, подходит ко мне и перекидывает полотенце через плечо.
– Что я могу вам предложить?
– Сидр, пожалуйста. Только не холодный.
– Как раз подходящий для этого вечер – соглашается он.
Я сажусь и, осматриваясь вокруг, вижу других людей: студентов, которые еще не уехали домой, или местных, запросто и непринужденно болтающих друг с другом: они перекидываются фразами и остроумно шутят, прямо как в кинофильме.
У меня так никогда не получается.
И тут я замечаю его: в противоположном конце паба в толстенном ирландском рыбацком свитере сидит Подрик. Впервые за все время я вижу его не в школьной форме. Он пришел сюда с компанией, и светловолосая девушка – та, что смеется так, будто это особый вид искусства, – вцепилась в его руку. Я отворачиваюсь, достаю из сумки блокнот и ручку, чтобы как можно скорее начать писать, и мысленно представляю мистера Льюиса в его университетском кабинете. Вот он за столом, в руке – перьевая ручка, рядом стоит чернильница, и он что-то бормочет себе под нос. Мне приносят сидр, и я делаю большой глоток, не отрываясь от письма.
Все штрихи начинают складываться в единую картину: голос мистера Льюиса, его смех, каждая его подсказка. Люси – его крестница. Лев появился из повторяющихся снов или из рассказов мистера Уильямса. Или откуда-то еще. А идея, стоящая за историей, появилась в тот момент, когда шестнадцатилетнему мистеру Льюису в голову пришел образ фавна. И он говорил о небесной тверди.
Постепенно все воспоминания раскладываются по полочкам.
Я строчу с такой скоростью, как будто эти заметки – последнее, на чем держится мир, будто земля продолжает свой бег, движимая теми же законами мироздания, что и вселенная Нарнии. Будто я могу добраться до начала всех начал, подобно Эйнштейну, пытающемуся разгадать загадку зарождения нашей вселенной.
Голос Подрика неожиданно вырывает меня из цепких пальцев моего исследовательского неистовства.
– Остановись!
Я прихожу в себя.
Быстрым движением Подрик выхватывает записную книжку прямо у меня из-под носа и начинает читать. Все факты и идеи я хаотично соединяла линиями в попытке как-то увязать их между собой. В итоге получилась целая паутина из кружочков и черточек, показывающих, как одно выросло из другого и во что оно могло превратиться дальше, – подтверждая, что истории мистера Льюиса следуют определенной логике и связаны с событиями в его жизни и его излюбленными мифами. Разобраться в этой схеме взаимосвязей не смог бы никто, кроме меня.
Подрик все еще смотрит в блокнот и громко – слишком громко! – читает оттуда вслух.
– «Книжной Люси может быть его крестница. Питер – Кролик Питер? Эдмунд – это Эдмунд Спенсер?»
Он переводит взгляд на меня. Что сквозит в его глазах? Разочарование?
– «Львы Трафальгарской площади и Дева из Олдена?»
Он вздыхает.
– О, Мэгс.
– Отдай его мне, – требую я испуганно. Картинка вот-вот сложится, я в каком-то шаге от того, чтобы все понять, чтобы увидеть истину, а он сейчас все испортит.
Вдруг я могу разгадать эту загадку?
Я просто обязана!
Я пытаюсь дотянуться до своего блокнота, но Подрик поднимает его над головой, все еще продолжая читать. Он выше меня дюймов на пять, так что мне ничего не остается, кроме как слезть с барного стула и начать прыгать вокруг Подрика, имея при этом все шансы выглядеть полной дурочкой.
Я сдаюсь и прекращаю прыгать. Перевожу дыхание. Смотрю на Подрика и строгим голосом произношу:
– Верни блокнот. Сейчас же.
Подрик опускает руку и кладет мою записную книжку на барную стойку рядом с моим пустым бокалом. На его лице и в его зеленых глазах написано неодобрение.
– Почему тебе так хочется все испортить какими-то схемами и списками? Ни истинное значение, ни смысл нельзя вычислить с помощью логики! Мистер Льюис не выдавал тебе список фактов – он просто рассказал о прекрасных моментах своей жизни.
– Знаю, но это помогает мне думать.
Я хочу отодвинуться подальше от Подрика, но позади меня барная стойка, и даже через толстый свитер я чувствую, как ее край впивается мне в спину.
Пухлые губы Подрика вытягиваются в тонкую линию, и он сурово сдвигает брови. Укоризненное выражение его лица говорит красноречивее любых слов.
Конечно, мистер Льюис рассказывал мне истории не для того, чтобы я их каталогизировала и составляла списки! Но если я так хочу?
– Я думала, это поможет Джорджу.
– Неужели?
– Именно.
– Может, тебе стоит подумать над этим еще разок. – Он смотрит на меня сверху вниз, уперев руки в боки.
Волна злости и негодования поднимает меня с места. Я запихиваю блокнот в сумку, хватаю пальто, протискиваюсь к выходу мимо Подрика, студентов в черных водолазках и девушек с напомаженными губами, мимо шаткой рождественской елки и венка с развязавшимся красным бантом, который теперь жалко свисает на ниточке. Когда я выхожу из паба на улицу, гнев, который обжигает меня изнутри, словно пламя, не дает мне замерзнуть, несмотря на морозный воздух и снег.
– Мэгс! – преследует меня теряющийся где-то вдали и заглушаемый снегом голос Подрика.
Игнорируя все его попытки меня окликнуть, я начинаю шагать быстрее. Я слишком запуталась, чтобы сейчас суметь проявить хоть какое-то понимание; все старания, которые я прикладываю, чтобы найти ответы на интересующие меня вопросы, никуда не приводят, а теперь еще и Подрик насмехается надо мной. Не хочу, чтобы надо мной издевались. В то же время я понимаю, что мой гнев безоснователен и направлен на хорошего человека, который подобного совсем не заслуживает.
Я слышу, как сзади топает Подрик. Вскоре он догоняет меня, спотыкаясь и поскальзываясь на бегу. Он ловит меня за руку как раз в тот момент, когда мы оба шагнули на скрытый под пухлым слоем снега лед.
Земля буквально уходит у нас из-под ног. Мы оба тут же валимся на землю, приземляясь в сугроб снега, убранного с тротуара.
Не в силах успокоиться, я бью его кулаком по плечу, еще и еще. Мы лежим почти друг на друге, и у меня мерзнет шея.
Он берет меня за руки.
– Почему ты так злишься на меня?
– Я злюсь не на тебя. Я просто злюсь. Меня это сводит с ума.
– Так почему ты вымещаешь это на мне?
Я высвобождаю руки и в попытке сесть упираюсь кулаком в бордюр, но рука скользит, и я падаю Подрику на грудь. Он смеется. А мне совсем не смешно.
– Ничего я не вымещаю на тебе. Просто пытаюсь убраться от тебя подальше.
Приходится хорошенько постараться, чтобы наконец-то подняться и сесть ровно. Колготки мокнут от тающего снега.
Меня пробирает дрожь, не столько от холода, сколько от прикосновения Подрика. Но мне никак нельзя себя выдать. Сейчас есть дела и поважнее.
– Почему ты так хочешь убежать от меня? – он отряхивает варежки и снова берет меня за руки, притягивая все ближе к себе. – Я пытаюсь с тобой поговорить.
– Нет, ты надо мной смеешься. Ты только что во весь голос насмехался над тем, чем я занимаюсь.
– У меня и в мыслях такого не было. Ты совершаешь самый благородный поступок, на какой только может пойти сестра. Я просто хотел сказать, что тебе нужно немного успокоиться и понять, зачем нужен этот список. И нужен ли вовсе.
– Я пыталась связать…
– Думаешь, если заменить воображение логикой, это как-то поможет Джорджу? Ответит на его вопросы? По-моему, подобные схемы никогда не помогают разобраться в самом главном.
– Подрик,… я не знаю. Я просто не могу сделать ему тот рождественский подарок, который он хочет получить. Я была бы рада подарить ему что-то стоящее. Но и этого не могу.
– А что он хотел на Рождество?
– Увидеть замок Данлюс своими собственными глазами.
Как только я произнесла эти слова, к горлу подступили слезы. Этому не бывать. И, вдобавок ко всему, Подрик окончательно спутал мои мысли. Я и так потратила слишком много времени, мне нужно домой, но неожиданно для себя самой я вдруг говорю:
– Он думает, что этот замок – это Кэр-Паравель из книг о Нарнии.
– Так давай поедем туда! – говорит он совершенно серьезно, но с ноткой веселья в голосе. – Отец дал мне машину, и я знаю, как добраться до места. Я отвезу вас обоих.
– Но что скажет твоя девушка?
– Она не моя девушка.
– Хорошо. Что скажет девушка, которой ты позволяешь на тебя вешаться?
– Ревнуешь?
Он подмигнул мне, снова превратив все в шутку. Я и раздражена, и несказанно рада. Слишком много чувств для одной меня.
– Нет, просто интересно, зачем тебе проводить свои каникулы с нами, когда ты можешь лакаться с ней.
– Лакаться? Нет такого слова.
Я пытаюсь опереться на Подрика, чтобы хоть как-то подняться, но вместо этого плюхаюсь обратно в снег.
– Да знаю я, что такого слова нет, – бормочу я, стараясь не выглядеть совсем уж глупо, силясь встать и снова падая – сила притяжения раз за разом одерживает победу, – но ты и так меня понял.
– Мэгс, иногда человек может поменять свое мнение, как только увидит истинную суть вещей. Единственное, о чем я прошу – не сомневаться в моей искренности.
– Не понимаю, о чем ты.
Он улыбается.
– Мне нужно записать это в виде уравнения?
– Что ты хочешь сказать?
– Позволь мне взять тебя и Джорджа в большое путешествие по Ирландии.
– Я так не могу.
– Нет, можешь, – он говорит это настолько уверенно, что звучит немного пугающе.
– Почему тебя это вообще волнует? – спрашиваю я.
Гнев не отступает, а мысли все еще путаются. Хочется обвить его руками и не отпускать, пока это потрясение не рассеется, и в то же время хочется его оттолкнуть. Чувства внутри меня борются друг с другом, выясняя, какое из них главнее.
– Разве для тебя это что-то значит?
– Мэгс, ты совсем рехнулась?