В любом случае раны Стюарта я толком не разглядела. В глаза мне бросилось только кровавое месиво и содержимое брюшной полости, которое видеть никому не положено.

Я продолжаю свой путь через темный лес, вернувшись на тропу, которой шла той ночью и столько раз до нее. Через некоторое время до моих ушей из маленького дома Дункана доносятся звуки. Я слышу их прежде, чем вижу румяный свет в окнах. Я не ожидала, что придется общаться с другими людьми, но все равно собираюсь с силами и стучу в дверь.

— Я открою, — раздается изнутри женский голос, и сердце у меня падает, я уже готова развернуться и убежать, когда дверь распахивается и я вижу на пороге Амелию.

— Выглядишь так, словно испытала облегчение, — смеется она.

— Я… да, — говорю я. — Привет.

— Привет. — Она чмокает меня в щеку и заводит в дом. — Я не знала, что ты придешь. Приятный сюрприз.

— Я пришла поговорить с Дунканом, но могу зайти в другое время.

— Не валяй дурака.

Я совсем забыла о вечеринке, которую устраивает Дункан. Маленькая гостиная до отказа заполнена народом. Здесь Холли, и Фергюс Монро, наш пилот, — удивительно, я не подозревала, что они с Дунканом друзья, — и женщина из полиции, Бонни. Они все набились в комнату и занимаются какой-то столярной работой, расстелив на полу огромный отрез ситца. Сам Дункан готовит еду на кухне и, увидев меня, хмурится.

Кем я сегодня буду — подозреваемой в причастности к исчезновению человека или женщиной, которая недавно порвала с ним? Полагаю, что в обоих случаях у него нет оснований радоваться моему приходу. Он наливает мне вина и, передавая бокал, касается моих пальцев, как мне кажется, намеренно. Он, значит, играет в опасные игры с женщинами, не боясь вляпаться в неприятности. Интересно, хватит ли у меня смелости подыграть. Собственно, думаю, что хватит.

— Что это вы делаете? — спрашиваю я у гостей. Они все дружно хихикают, и только хозяин отворачивается, чтобы скрыть улыбку.

— Дункан решил, что его призвание — быть плотником, но выяснилось, что руки у него растут не из того места, — объясняет Амелия, — так что время от времени мы собираемся и помогаем ему исправить то, что он навалял, а он за это угощает нас ужином — в кулинарии он как раз мастак.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему дом заставлен кривобокой мебелью.

— Умеете шлифовать? — спрашивает меня Бонни.

Я опускаюсь рядом с ней на пол. Она чистит шкуркой что-то вроде искривленной ножки кофейного столика.

— Да это мое любимое занятие, — отвечаю я.

Она аж сияет от радости.

— Тогда приступайте.

Пока мы работаем, я прислушиваюсь к разговорам. Голоса обволакивают меня, и я сосредотачиваюсь на своей задаче. Я не хочу слишком поддаваться настроению этих людей. Сегодня я устала, и мне достаточно собственных впечатлений.

Дункан заканчивает кулинарить и приносит каждому по тарелке с пастушьим пирогом.

— Мне не надо, спасибо, — отказываюсь я.

— Ты уже поела?

— Я ем только мясо, которое добыла на охоте сама.

Он прыскает от смеха.

— Ну ты даешь, Инти Флинн.

Я тоже невольно смеюсь. На нем очередной вязаный джемпер, кремового цвета, с ромбовидным рисунком. От этого глаза его кажутся темнее.

— Дункан и Бонни уже допрашивали тебя, Инти? — интересуется Амелия даже без намека на веселье.

— Мы всех опрашиваем, — говорит Бонни. И в очередной раз поясняет: — Так положено.

— Со мной беседовал только Дункан, — отвечаю я, глядя на него, и на мгновение мы снова оказываемся в той комнате вдвоем.

— И к какому же выводу ты пришел, Дункан? — спрашивает Амелия. — Убийца была у нас под носом?

— Я еще не решил, — произносит он, улыбаясь своей кривой улыбкой, и я не уверена, что он шутит.

— Вообще-то у Инти есть алиби, — сообщает Бонни.

— Какое именно?

Бонни, видимо, это тоже забавляет.

— Не имею права сказать.

Значит, Дункан поставил ее в известность. Полагаю, он обеспечивал алиби мне, а я ему.

— Меня не спрашивали, — говорю я.

— О чем? — не понимает Бонни.

— Про алиби. Разве вы не должны были?

— Мы узнали о нем из другого источника.

— И не подумали пойти дальше, услышать подтверждение из первых уст?

У Бонни хватает такта изобразить смущение.

Я перевожу взгляд на Дункана.

— Я не хотел ставить тебя в неловкое положение, — объясняет он.

— О чем это вы? — требовательно спрашивает Амелия.

— В ту ночь я была здесь, — говорю я, желая увидеть реакцию Дункана.

— Ваше алиби — Дункан? — роняет Фергюс и разражается тонким смехом. — Тут есть некий конфликт интересов.

Амелии и Халли это тоже вроде бы кажется забавным, но Бонни неловко ерзает на месте.

— А я — его алиби, — отвечаю я. — Правда, меня никто не просил это подтвердить.

— Недоработка вышла, — улыбается Дункан. — Я вызову тебя в участок, когда тебе будет удобно. Мне все равно надо задать тебе еще несколько вопросов.

— Договорились.

— Все это одна только пустая трата времени, разве не так? — спрашивает Холли. — Любому ясно, что мерзавец просто слинял. Он же в долгах как в шелках.

Я навостряю уши.

— А кому он задолжал? Банку?

— В том числе, — отвечает Холли.

— Нехорошо обсуждать чужие финансовые проблемы, — замечает Фергюс.

— Так-то оно так, но это веская причина смотать удочки, — указывает Холли.

— Его могла укокошить Лэйни, — высказывает предположение Амелия.

— Предлагаю свернуть тему, — предостерегает Бонни.

— Я просто хочу сказать, что, если бы Стюарт меня постоянно валтузил, я бы уже давным-давно его грохнула. Только не говорите, что ваш первый подозреваемый не Лэйни.

— Но тело-то не нашли, — напоминает Бонни.

— А валтузил он ее еще как, — добавляет Холли.

— Это я к тому, — поясняет Амелия, — что он был настоящий подонок.

— Не всегда, — бормочет Фергюс.

— Да какая разница? — восклицает Амелия; ее обычно веселое расположение духа улетучилось. В ее тоне чувствуется возмущение предательством, и я решаю, что ветеринарша, как и все они, знала Стюарта много лет.

— Почему он изменился? — спрашиваю я.

Никто не отвечает, все только пожимают плечами и качают головами.

А потом Дункан говорит:

— Мужчин учат, что они должны главенствовать, но современное общество такие идеи больше не поддерживает, и некоторые не могут смириться с ускользающей из рук властью, воспринимая это как унижение. Поэтому, обозлившись, переходят к насилию.

— Долой патриархат! — рявкает Амелия.

— Господи, — бормочет Фергюс, хватаясь за сердце.

— Я не виню Лэйни за то, что она посматривала на сторону, — роняет Холли.

— Холли, — быстро останавливает ее Амелия.

— Пардон.

Воцаряется тишина. Я начинаю лихорадочно соображать: так, выходит, у Лэйни был любовник? Кто бы это мог быть? Сдается мне, она действительно главный подозреваемый в убийстве Стюарта.

Подходит Фингал и сворачивается на полу рядом со мной, положив голову мне на колени. Я откладываю наждачную бумагу и глажу его. К тому времени, когда в коттедже вдруг слышится волчий вой, пес уже спит.

— Боже помоги нам, — вздыхает Фингал. — Опять начинается.

Фингал поднимает голову и прислушивается, настороженно ощетинившись и навострив уши. Он вопросительно смотрит на меня, потом на своего хозяина, ожидая приказов. Должен ли он защищать нас? Что это — зов, предостережение или приглашение? Ворошит ли этот звук в его душе какие-то первобытные инстинкты?

Я полагаю, что да, поскольку пес поднимает морду и тоже испускает длинный взволнованный вой, отчего меня бросает в жар.

— Боже мой! — восклицает Фергюс, на этот раз громче.

Завывания в доме и снаружи вторят друг другу.

— Видишь, что ты наделала? — спрашивает Дункан, и я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. — И так каждую ночь.

Я не могу сдержаться и улыбаюсь. Реакция собаки меня веселит.

— А мне они нравятся, — говорит Холли. — Как вы думаете, я могу завести щенка?

— Ты имеешь в виду волчонка? — смеясь, спрашивает Амелия.

Холли вполне серьезно смотрит на меня. Я отрицательно качаю головой.

— Почему? — настаивает она. — Если он будет нашим с самого рождения, если не привыкнет жить в лесу… Так ведь в домах и завелись собаки, разве нет? Когда-то давно кто-то их приручил.

— Сорок тысяч лет назад, — говорит Фергюс. Потом добавляет: — В каменном веке.

Я улыбаюсь.

— Вы знаток истории, да, Фергюс?

Он пожимает плечами.

— Почитываю кое-что.

— Нахватался верхушек, — хором произносят остальные привычную шутку.

Я глажу Фингала, пытаясь успокоить. На некоторое время он замолкает, прислушиваясь к голосу из леса. Вой адресован не ему; Пепел отпугивает более крупных животных.

— Волчонок привыкнет к тебе, — говорю я Холли, — и ты можешь его обучить. Они очень умные, быстро учатся и очень преданные.

— Вот видите! — восклицает она.

— Только зачем это тебе? — спрашиваю я.

Теперь все смотрят на меня, ждут от меня чего-то; я чувствую их взгляды и понимаю, в чем дело. Они все сейчас живут в страхе. Наша детская натура жаждет, чтобы чудовища принимали понятную нам форму. Люди скорее готовы бояться волков, потому что не хотят бояться друг друга.

— Волки не выстраивают с человеком таких отношений, как собаки, даже если живут среди людей с рождения, — объясняю я. — Одомашнивание — это результат селекции. Требуется много поколений, чтобы превратить дикое животное в домашнего питомца. Этот пес и волчица в лесу теперь даже не принад лежат к одному биологическому виду. Как бы вы ни любили волчонка, он вырастет хищником, так диктует ему природа, а держать такое существо на цепи или привязывать к дому просто жестоко.

Фингал издает очередной мощный вой, и мы все вздрагиваем.

Дункан неловко садится на пол около меня и кладет голову пса себе на колени.

— Тише, мальчик. Она плачет не по тебе.

Фингал виляет хвостом и лижет хозяину руку.

— Сегодня это совсем уж невыносимо, — объявляет Фергюс и встает, чтобы включить громкую музыку.

Остальные возвращаются к своей болтовне и плотничанью, а я смотрю на Дункана. Он задумался. Может быть, пора сказать ему все по-быстрому и покончить с этим. Но слова не идут на язык.

— Думаешь, такое когда-нибудь будет? — тихо спрашивает он меня. — Чтобы животное окультурилось.

— Хищное? — Я глажу собаку, и мои пальцы оказываются очень близко к его руке. Мне так сильно хочется коснуться его, что я чуть не воспламеняюсь. — Думаю, именно это и произошло с нами, — шепчу я. — Бывают дни, когда мне кажется, что мы бесконечно далеки от природы, что она медленно выветривалась из нас, пока мы не стали больше похожими на машины, чем на животных.

— А в другие дни? — спрашивает он.

— В другие дни, — медленно произношу я, — я думаю, что сойду с ума от человеческой дикости.



Проходит несколько часов, и в дверь снова стучат.

— Да здесь сегодня гребаный проходной двор! — ворчит Фергюс. По мере того как он напивается, его акцент становится все сильнее, и я едва его понимаю. Он раскачивается на своем месте, притворяясь, будто работает, но уже давно не в состоянии управляться с инструментами.

Амелия по-прежнему лежит распластавшись у двери, а потому поднимается, чтобы во второй раз открыть дверь.

— Привет, дорогая, — говорит она, но ответа не слышно, только Лэйни Бернс врывается мимо нее в гостиную и рыскает глазами в поисках Дункана.

— Черт подери, что ты делаешь? — спрашивает она его. — Я же говорила тебе… — Тут Лэйни видит меня и замолкает.

Дункан с трудом пытается подняться с пола, я замечаю, что нога у него очень болит, а потому протягиваю руку, чтобы помочь встать. Он смотрит на меня с благодарностью, направляется к Лэйни и уводит ее в коридор.

— Мне нужно похоронить его, Дункан, — слышим мы ее слова. — Я хочу, чтобы все это закончилось.

Они исчезают в спальне Дункана, дверь закрывается, и их голоса больше не слышны. Мне кажется, это появление значит, что не Лэйни убила мужа, если только она не чертовски хорошая актриса.

Я отхлебываю вино, о котором уже забыла.

— Бедняга, — говорит Фергюс.

— Ей так лучше, — возражает Амелия.

— Слушай, нельзя ли проявить немного уважения к бывшему другу? — возмущается Фергюс.

— Он не был моим другом.

— Может, и так, но никто не заслуживает того, чтобы его съели заживо.

В комнате повисает неловкое молчание. Все тщательно избегают смотреть на меня.

— Мы ведь все так думаем, правда? — вступает Бонни. — Нечего искать, потому что человека сожрали проклятые волки, которых мы все как будто не слышим. Вы сами сказали, Инти: они хищники, и их ничто не изменит.

Я встаю.

— Инти, — пытается удержать меня Амелия.

— Мне нужно в туалет, — говорю я.

Это правда, и я иду в другой конец коридора. Но, дойдя до двери спальни, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Отсюда я слышу их слова и интонации, и меня поражает, как тихо, задушевно эти двое беседуют. Я вспоминаю, как он взял ее за руку, когда повел по коридору, как она смело вошла в его спальню. Они, конечно, друзья и знакомы сто лет, но чутье подсказывает мне, что здесь нечто большее. Когда их голоса совсем стихают, мои подозрения только укрепляются: такое долгое молчание говорит о тесной близости.

Я возвращаюсь в гостиную, так и не зайдя в туалет, сажусь на диван около Фергюса и спрашиваю тихо, чтобы никто больше не слышал:

— Это Дункан, да? С ним у нее роман?

— Нет, конечно нет, — говорит пилот, но он так пьян, что я вижу его насквозь. — Слушай, кто знает? — пытается он объяснить. — У них была любовь, давно, в старшей школе, еще до того, как она связалась со Стюартом. Неразлучная была парочка, и все ждали, что они поженятся, но ничего не получилось, учитывая, что ему тогда пришлось пережить. Сейчас ходят кое-какие слухи, но ты же знаешь, сплетни есть сплетни.

Я беру свою куртку и направляюсь к двери. Не хочу больше здесь находиться. Быстро прощаюсь со всеми, не обращая внимания на крики с просьбами остаться подольше, и ухожу. Ночной воздух холодит мне горячие щеки. Я дохожу только до деревьев, когда слышу, как открывается дверь и низкий голос окликает меня:

— Инти!

Не нужно останавливаться. Свет из окон сюда уже не падает, и я могу уйти, прежде чем он увидит меня. Но внутри вздымается какая-то волна, слишком знакомый гнев, а под ним что-то еще более зловещее. Медленное, ужасающее осознание, что я была слепа.

— Я здесь, — говорю я и жду, когда Дункан подойдет ко мне в темноте.

Он двигается медленно, как всегда.

— Ты хотела поговорить со мной.

— Почему Бонни не беседовала со мной? Почему не просила подтвердить твое алиби?

Он отвечает не сразу, размышляет.

— Потому что она поверила мне, когда я сказал, что мы с тобой провели ночь вместе. Не сочла нужным смущать тебя.

— С какой стати мне смущаться?

Он пожимает плечами.

Я смотрю ему в лицо.

— А ей стоит доверять тебе?

В полутьме глаза у Дункана черные. Я различаю только очертания его лица, нос, рот.

— Мы ведь не провели ночь вместе, правда? Вернее, провели, но не всю. Когда я проснулась, тебя не было, Дункан.

Молчание накаляется.

— Куда ты ходил?

— Я уже говорил тебе.

— На прогулку.


Ты ходил на прогулку как раз в то время, когда около твоего дома был убит человек, чью жену ты трахал.


В ушах у меня стучит кровь.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он.

— Я лучше пройдусь пешком, — отвечаю я.

Ни за что не сяду в его машину. Я не знаю этого человека. Он сам это сказал. Он признался мне в том, что сделал, а я не услышала: мы все способны на убийство.

16

Прошло всего около года после моего знакомства с Гасом. Я опоздала на встречу с Эгги, из чего она раздула трагедию.

— И надо же, именно сегодня, — повторяла она, намазывая мне губы помадой и таща за руку по улице.

— А разве сегодня какой-то особенный день? — спросила я, но она тянула меня дальше.

Сестра была в платье-футболке, в котором казалась тощей и голенастой, волосы пострижены модным каре с челкой, доходящей до огромных глаз, обведенных черными тенями. Выглядела она изумительно, роскошно до боли и совсем не походила на тех девочек, которыми мы были в лесу.

— Подожди, куда мы идем? — настойчиво спросила наконец я.

Эгги только улыбнулась и потащила меня в загс.



Роль свидетеля со стороны жениха выполнял Джеймс, двоюродный брат Гаса. Между ними существовало поразительное сходство, хотя Джеймс был чуть ниже и сухощавее и представлял собой менее привлекательную копию своего старшего кузена. В нашем квартете ходила шутка, что, если мы с ним вдруг влюбимся друг в друга, это облегчит жизнь нам всем. А что, вполне логичный последний фрагмент пазла.

Пока Эгги и Гас вступали в законный брак, Джеймс улыбался мне. Я старалась отвечать тем же. Я так думаю. На самом деле меня бил озноб, и я опасалась, что вырвет.



Потом мы пошли есть пельмени. Заведение было скорее баром, чем рестораном, с изрисованными граффити черными стенами, тусклым красным светом и уютными бархатными диванчиками. Гас и Джеймс взяли «Файербол» — они всегда пили только этот виски. Мы с Эгги ненавидели его, но сестра пребывала в таком хорошем настроении, что тоже опрокинула парочку шотов. Между ней и Га-сом искрило потрясающе; в компании друг друга они оживали, и я замечала, какие чары новобрачные расточают друг другу. Он взял ее руку, лежащую на столе, и поскольку я смотрела на них, то почувствовала, что взял и мою.

Мне пришлось оторвать взгляд от этого прикосновения, потому что оно было не мое, предназначалось не для меня. Я была всего лишь воровкой.

Пришлось идти в туалет, чтобы брызнуть холодной воды себе в лицо. Эгги прибежала следом и села на раковину, нисколько не смущаясь, что та мокрая.

— Давай, выкладывай, что у тебя на душе, — проговорила она.

Я покачала головой.

— Не волнуйся, — сказала сестра, — я из него веревки могу вить.

— Повезло тебе.

— А что не так?

— Ничего.

— Колись, Инти.

Я посмотрела на ее отражение в зеркале.

— Ты совсем с ума сошла?

Эгги сложила руки на груди.

— Что ты вытворяешь? — уточнила я. — И какого, спрашивается, черта?

— Остынь.

— Что ты пытаешься доказать?

— Ничего! Что ты так взъерепенилась?

— Ты вдруг без предупреждения тащишь меня в загс и даже не приглашаешь маму, потому что сама понимаешь, что порешь горячку, и знаешь — он ей не понравится. Все это заставляет меня думать, что ты съехала с катушек.

— Что плохого в том, чтобы съехать с катушек?

— Ты губишь свою жизнь.

Она посмотрела мне в глаза и спросила:

— Ты что, не догадывалась, что однажды он с тобой порвет?

Мне стало трудно дышать. Иногда я забывала, что Эгги порой становится вспыльчивой. Я подошла к ней и положила ладони ей на щеки, такие горячие в моих руках.

— Нет, идиотка. Ты — природная стихия. Никто никогда не предпочтет тебя мне.

— Заткнись, Инти! — рявкнула она и оттолкнула мои руки. — Перестань это говорить.

— Да не нужен он мне. — Я и на самом деле, по правде так считала. Я не хотела его для себя и не хотела его для нее. Я вообще не желала, чтобы Гас присутствовал в нашей жизни, и вот пожалуйста — теперь он связан с нами законными узами. — Ты могла бы предупредить меня, — тихо сказала я. — Не могу поверить, что ты так безрассудно бросилась в омут головой.

Я не хотела, чтобы ты меня отговаривала.

— Мне предложили работу, — жалким голосом произнесла я.

Сестра удивленно уставилась на меня.

— Значит, мы переезжаем на Аляску?

— У тебя теперь есть муж.

— Ну и что? — воскликнула она и соскользнула с мокрой раковины. — Что с того? Он может поехать с нами, если захочет, но мы всегда вместе, ты и я, верно?

Меня охватило такое облегчение, что я даже устыдилась.

— Верно.

Эгги расплылась в улыбке.

— Это все волки, детка. Гребаные волки.

И она схватила меня, закинула голову назад и завыла волком. Входящая в туалет женщина, едва взглянув на нас, тут же развернулась и удалилась, а я смеялась, смеялась и в конце концов тоже завыла.

Когда мы закончили дурачиться, Эгги вернулась к столику, а я задержалась. Вымыв руки, я велела своему отражению успокоиться и идти развлекаться. Сестра знала, что делает, она всегда знала. Все будет хорошо.

Выйдя из туалета, я столкнулась с кем-то в темном коридоре. Меня прижали к стенке; это был Гас — я могла бы различить его даже в полной темноте.

— Я скучаю по тебе, детка, — сказал он, жарко дыша мне в ухо и шаря руками по моей груди.

Я оттолкнула его:

— Гас, что за дела?

Он заморгал и изобразил на лице изумление:

— О, черт. Никак Инти?

— Не прикидывайся, что случайно ошибся! — с пылающим лицом воскликнула я. — У меня другие волосы и другая одежда, кретин.

Изумление сошло с его лица и уступило место веселой ухмылке.

— Это была шутка, деточка. В память о прежних временах.

Я ошеломленно смотрела на него.

— Больше ничего такого, ясно? Какую бы игру ты там ни затеял.

— Никаких игр, — кивнул он. — Значит, друзья? Я одарила его суровым взглядом.

Он засмеялся и обвил меня рукой, провожая к столу.

— Собственно говоря, — сказал он, — мы теперь одна семья, сестренка.

Когда я вхожу в крошечный полицейский участок, Бонни сидит за компьютером. Дежурный интересуется, чем мне помочь, но Бонни замечает меня и машет, чтобы я проходила. В помещении около шести столов, которые полицейские занимают, по-видимому, по двое, а самый большой располагается в кабинете, отделенном только стеклянной стеной. На двери висит табличка «Дункан Мактавиш, старший суперинтендант». Хозяина на месте нет — я специально так подгадала свой приход, чтобы не встречаться с ним.

— Как дела, Инти? — спрашивает Бонни.

— Хорошо, спасибо. Я думала, меня будут спрашивать про алиби.

Она кивает.

— Пойдемте в кабинет к Дункану, чтобы нам не мешали.

Я следую за Бонни, и она занимает место за его столом, а я опускаюсь на стул напротив. Маленькое неопрятное помещение под завязку заполнено высоченными стопками бумаг. Фотографий или личных вещей нигде нет.

— Похоже, Дункан не пользуется благами цифровой эпохи.

Бонни оглядывает царящий вокруг бардак и улыбается.

— Да. Но на самом деле, когда все материалы лежат перед тобой, работать легче. Хотите, оформим ваши показания в письменном виде, Инти?

— Давайте просто поговорим, если так удобнее.

— Это менее формально.

— Насколько я поняла, вы тут не очень заботитесь о формальностях.

Она вздыхает.

— Извините, что не поговорила с вами сама. Дункан мой начальник, и я не хотела нарушать конфиденциальность, учитывая характер его заявления, и полагала, что вы тоже были бы не против сохранить ваши отношения в тайне.

— Я просто не понимаю: я подозреваемая или нет?

— На данном этапе нет. Вы объект оперативной разработки. Потому я и не связывалась с вами после первого допроса. — Она умолкает и откидывается назад в кресле. — Мне действительно показалось странным, что Дункан не составил протокол. Я спросила его по-товарищески почему, и он ответил: потому что знает, где вы провели ту ночь, — и мне этого было достаточно. — Снова молчание. — Вы не подозреваемая, Инти, по крайней мере в моем представлении. Но если у вас есть что мне сказать, если вы располагаете сведениями, которые могут помочь…

— В последний раз я видела Стюарта около бара вместе с Дунканом, и Дункан вернулся избитый. Он сообщил вам об этом?

Бонни кивает:

— У нас есть точная хронология передвижений Стюарта вплоть до поздней ночи, когда он пропал.

— И где же он был?

— Боюсь, я не могу обсуждать с вами подробности расследования. У вас есть особые причины волноваться по этому поводу?

— Конечно. Он бил свою жену, и я хочу знать, что с ним случилось.

— Могу сказать только, что мы не нашли доказательств его побега.

— То есть…

— То есть мы решили квалифицировать это дело как предполагаемое убийство.

— А не мог с ним произойти несчастный случай или что-то вроде того?

Мог, конечно. В такой глуши, как здесь, человека подстерегает много опасностей. Места тут дикие, и порой пропадают пешие туристы. Однако мы всегда находим тела. А теперь еще нельзя исключать нападения животных.

— В этом случае вы бы точно нашли останки, — заверяю я ее.

Бонни кивает.

— Мы приняли во внимание ваше экспертное мнение. Но у вас есть веские причины убеждать нас в этом, правда? Если окажется, что волки загрызли человека, их придется уничтожить.

— Что, всех?

— Если только вы не сможете определить конкретного виновника, и потом нужны будут доказательства, что он действовал в одиночку.

Предоставить которые, как ей известно, будет очень трудно.

— Можно тогда вопрос? — продолжает Бонни. — Где вы были в тот вечер, когда Стюарта Бернса видели в последний раз?

— В пабе в городе, а потом поехала домой с Дунканом.

— К нему домой?

— Да.

— Во сколько это было?

— Ну, примерно около девяти.

— И вы провели там всю ночь?

— Да.

— Спасибо, Инти, я включу это в ваше дело.

Она не спрашивает меня, был ли он там всю ночь, и я ничего не говорю. Думаю, потому, что, разоблачая его ложь, я бы обнаружила свою. Но, кроме того, внутренний голос советует мне молчать, пока у меня не появятся доказательства или, по крайней мере, твердая уверенность, а не только это ужасное интуитивное чувство, что именно Дункан убил Стюарта. Я не хочу подставлять его, если на самом деле он тут ни при чем.

— Как вы сужаете круг подозреваемых в таком деле? — интересуюсь я.

Она пожимает плечами.

— Рассматриваем каждого, с кем Стюарт мог конфликтовать, каждого, у кого были причины желать ему смерти или причинить вред. Без тела это всегда труднее.

— А что, если дело вообще не в Стюарте?

— Что вы имеете в виду?

— Ну… избавиться от человека, не оставив никаких следов, — удобный способ заставить всех сделать вывод, будто его съели только что завезенные волки, которых все так твердо вознамерились выжить отсюда.