— Я буду ее защищать, — пообещала Эгги.

— Я знаю, но вы не всегда будете вместе — ей надо самой позаботиться о себе.

Мы с Эгги посмотрели друг на друга и взаимно не согласились с этой репликой.

— Как это сделать? — спросила я у мамы.

— Любым способом, потому что люди постоянно наносят друг другу вред. Я вижу это каждый день. Тебе нужно приучаться беречь себя. Я буду резать себя, пока ты не перестанешь чувствовать мою боль.

И она выполнила обещание.

* * *

Мониторы на базе не показывают вид сверху, а потому я иду к загону, забираюсь на дерево и через бинокль наблюдаю, как Номер Шесть и Номер Девять принюхиваются друг к другу.

Ничего не получится. Я уверена в этом. Мир не так устроен, да и я не настолько удачлива.

И вдруг все получается. Потому что на самом деле ни я, ни моя удачливость здесь ни при чем.

Он подходит к ней, и она встает ему навстречу. Я уверена, что в итоге они подерутся и один из них будет убит — без сомнения, самка, как более слабая. Но вместо этого Номер Девять касается своей мордой ее морды и укладывается возле нее, так чтобы они согревали один другого. Они тыкаются носами и лижут друг друга, потом соприкасаются мордами и кладут головы рядом.

Первая чета волков, спарившаяся в Шотландии за сотни лет.

Легко убедить себя: происходящее между ними — это только биология, природа; но кто сказал, что в природе нет места любви?

Я слезаю с дерева. Даже если в этом сезоне ни одна самка не забеременеет, у нас теперь есть три пары для размножения, а это значит, что мы подошли на один шаг ближе к возвращению волков в Шотландию. Только с ними лес снова оживет.



Я делаю крюк в сторону дома, чтобы остановиться и пройтись по холму с опытной делянкой — стержнем нашего проекта.

Когда несколько недель назад я прибыла в Шотландию, Эван первым делом привез меня сюда. Этот склон выбрали для наблюдений за растительностью, результаты которых в итоге представят правительству. Эван, в прежней жизни бывший ботаником, поддерживает связь с консультантами в данной области, проводящими независимое исследование.

Большой участок земли шириной приблизительно сто метров разбили на четыре квадрата.

— В этих четырех секторах, — объяснил мне Эван в первый день, — изучается разнообразие и богатство видов, и наблюдения будут продолжаться в течение нескольких лет, чтобы выяснить, какое воздействие оказывают волки на возрождение своей естественной среды обитания.

Тогда, так же как и сейчас, я осмотрела скудную зелень на этом ветреном склоне. Деревьев очень мало, только кусты вереска да низкая трава под ними. В таких местах на Шотландском высокогорье любят питаться благородные олени.

— Значит, этот клочок земли покажет, добились мы успеха или нет, — сказала я.

— Да. И передай своей грымзе, чтобы не тянула волынку.



Когда я прибываю на базу, у меня звонит телефон. Мне предстоит очередная выволочка от Энн Барри из Фонда спасения волков, поскольку я разместила животных по загонам, не получив отмашки. Думаю, больше всего она бесится, потому что хотела сама быть здесь и увидеть все своими глазами. Она так много сделала для согласования проекта, что обойти ее было с моей стороны свинством, но, если подумать, какой разгильдяй будет долго держать волков в клетках для перевозки? Я даже размышляю, не пропустить ли ее звонок — я не в настроении для очередного втыка.

— Привет, Энн.

— Полагаю, ты будешь сегодня вечером на собрании?

Я вздыхаю.

— Будешь, Инти. Руководитель проекта должен там показаться.

— Ладно.

— Только ничего не говори, хорошо? Оставь это Эвану. Он обаятельный, а ты нет.

— Супер.

— Я серьезно. В наших интересах разрядить обстановку, а не накалить ее еще больше.

— А я хотела принести плакат с веганской символикой. Как думаешь, это поможет?

— Прошу не умничать, Инти, у меня нет времени на твои остроты.

— Почему мы вообще ублажаем всякие союзы?

— О господи, только не начинай. Я знаю, что ты не настолько глупа.

Я невольно улыбаюсь. Как легко ее завести.

— И постарайся, пожалуйста, не сорваться с катушек.

— Ладно-ладно, понятно.



В школьном актовом зале нет отопления; здесь, кажется, даже холоднее, чем на улице. Не успеваю я сесть в последний ряд вместе с Нильсом и Зои, как пальцы у меня немеют. Одна женщина из аудитории держит в руках лозунг «Волки — кровавые убийцы!», а какой-то ребенок размахивает плакатом «Прощайте, шотландские олени!». Я закатываю глаза.

На сцене сидят в ряд люди. Среди них Эван, наш представитель, выбранный не только потому, что умеет четко формулировать свои мысли и обладает обаянием, но и потому, что он единственный шотландец в нашей основной команде, а земляка, как нам объяснили, местное население примет лучше. Нильс, чопорный скандинав с почти энциклопедическими познаниями в нашей области, напротив, совершенно лишен навыков общения да и говорит вдобавок с сильным норвежским акцентом. Есть еще Зои — американка, аналитик данных, которая не любит работу на открытом воздухе и не скрывает этого; и я — раздражительная австралийка, не умеющая прятать свое презрение и неспособная к публичным выступлениям. Рядом с Эваном сидит Энн, ревностный борец, которой удалось единолично пробить этот проект в парламенте, она же моя жуткая головная боль. Кто остальные, я не знаю, — вероятно, уважаемые местные жители. Но мне известно, что в толпе есть представители фермерского союза, союза егерей и общества горного туризма плюс десятки владельцев земли со всего региона Кернгормс — и все они противники проекта. И, несмотря на свое ерничество в разговоре с Энн, я понимаю, почему они против. Членов корпорации сельского хозяйства здесь сегодня нет. Собравшиеся — по большей части местные фермеры, едва сводящие концы с концами, и предполагаемая угроза заработанному потом и кровью куску хлеба их, безусловно, пугает. Задача Эвана — попытаться развеять эти страхи.

На сцене встает седовласый человек, сочетающий в одежде традиционный клетчатый килт с более современным вязаным джемпером.

— Большинство из вас меня знают, для остальных представлюсь: я мэр Энди Оукс, — начинает он. — Мы устроили это собрание, чтобы сообщить вам необходимые сведения, выслушать ваши опасения и постараться их развеять. Перед вами сегодня выступят Энн Барри, глава Фонда спасения волков, работающего совместно с организацией «Возрождение дикой природы Шотландии», и Эван Лонг, один из биологов проекта «Волки Кернгормса».

Энн произносит небольшую благодарственную речь, донельзя подхалимскую, и передает слово Эвану, чтобы он объяснил положение вещей: сейчас в национальном парке Кернгормс в трех загонах содержатся в общей сложности четырнадцать волков, и в конце весны животных выпустят на свободу на Шотландское высокогорье. Их привезли сюда в целях эксперимента, направленного на возрождение дикой природы в широком смысле, чтобы замедлить климатические изменения.

«— Экосистема здесь, в Шотландии, — говорит Эван, — находится в критическом состоянии. Необходимо принимать срочные меры. Если мы расширим лесной массив до ста тысяч гектаров к 2026 году, то сможем существенно сократить выброс углекислого газа, который способствует изменению климата, и предоставить среду обитания местным видам животных и растений. Единственный способ добиться этого — контролировать численность травоядных, и самый простой и эффективный путь — возродить популяцию хищников, которые жили тут задолго до нас. Критически важные для данной экосистемы хищники отсутствовали на здешних землях сотни лет, с тех пор как местные жители перебили всех волков. Уничтожение волков было вопиющей ошибкой человека. Экосистемы нуждаются в высших хищниках, потому что они способствуют динамичным экологическим изменениям, запускающим пищевую цепочку, также известную как «трофический каскад». С их возвращением ландшафт изменится к лучшему — будут созданы благоприятные условия для животных и растений, почва оздоровится, сократится количество полых вод, прекратится выброс углекислого газа. Самые разнообразные животные, большие и малые, вернутся в эти края.

Я оглядываю лица слушателей — на них в основном раздражение, скука или просто недоумение.

Эван продолжает:

— Олени поедают листья деревьев и молодые побеги, а потому в лесу ничего не растет. Слишком много у нас развелось оленей. А вот волки сокращают их популяцию, способствуя естественной вегетации, что привлекает опыляющих насекомых, мелких млекопитающих и грызунов, а это, в свою очередь, позволяет вернуть хищных птиц; сокращая же популяцию лис, волки также позволяют размножаться животным среднего размера, таким как барсуки и бобры. Деревья снова смогут расти, создавая воздух, которым мы дышим. Богатая экосистема здорова, и от этого всему только польза.

Из толпы местных в зале встает человек в накрахмаленной белой рубашке и при галстуке, в руках он сжимает твидовую кепку. Густые и длинные седые усы — впечатляющее зрелище, даже с моего места.

— Это все хорошо и благотворно для природы, — произносит он глубоким звучным голосом, — но это стоит мне земли, на которой я мог бы пасти овец. Фермерское хозяйство занимает третье место в сельской Шотландии по количеству занятых в нем людей. Вы ставите под угрозу источник существования местных жителей.

Здесь и там раздается ропот согласия.

— Для меня неприемлемо, — продолжает мужчина, — чтобы на волю выпускали животных, которые разрушат наш привычный образ жизни. Я хочу видеть процветающее сообщество, я хочу видеть долины, где свободно гуляют овцы и люди. Люди — самое важное в этих местах.

Свист, жидкие аплодисменты. Я смотрю в спину фермеру. Мир, который он описывает, — лишенный диких животных, девственной природы и сплошь занятый людьми и их хозяйствами, — это умирающий мир.

— Мы предлагаем совмещать одно с другим, — отвечает Эван. — Главное — соблюдать баланс. Уверяю вас, что сосуществование волков и фермерства совершенно реально, мы видим примеры этому повсюду в мире.

— Я это уже слышал, — отмахивается фермер. — Приезжали тут некоторые и уверяли, что якобы в наших интересах завезти сюда орланов. Я с этим согласился и видел, как орланы едят ягнят. А теперь, кроме хищных птиц, вы хотите заселить лес волками? Да вы на корню уничтожите в Хайленде фермерство.

— Есть способы сдерживать нападения волков, — объясняет Эван. — Сторожевые собаки, ламы, ослы, пастухи. Специальные устройства издают волчий вой, чтобы отпугивать приближающихся хищников.

— В Норвегии это уже пробовали, — возражает фермер, — но ничего не вышло, по крайней мере всегда их отпугивать не удается.

— А когда это попробовали в Америке, эффект оказался превосходным, — отвечает Эван. — Мы пытаемся осуществить этот проект здесь только потому, что у нас уже есть очень удачный опыт. Возвращение волков в живую природу в Йеллоустонском национальном парке прошло с ошеломительным успехом. Заповедник был возрожден к жизни, а влияние на местных жителей и сельское хозяйство оказалось минимальным.

— Вы не забыли, что Шотландия чуток меньше, чем Америка? — спрашивает выступающий, и по залу прокатывается смех.

Эван сохраняет спокойствие, но я замечаю, что он начинает раздражаться.

— Для осуществления такого проекта территории здесь достаточно. Послушайте, конечно, мы должны быть готовы к определенному ущербу от волков — это нормально! Так происходит во всем мире. Но, в отличие от большинства других мест, здесь вы получите денежную компенсацию за потери, которые, как говорит нам статистика, все равно будут чрезвычайно малы.

— А как вы компенсируете моральный ущерб, когда мне придется смотреть на зверское убийство животных, которых я люблю, которых выращивал всю жизнь? — низким голосом медленно спрашивает фермер.

— Мы не просим вас смотреть на это, — отвечает Эван. — Если вы заметите, что волк приближается к вашему скоту, можете застрелить его.

В зале воцаряется тишина. Похоже, таких слов никто не ожидал.

Я перевожу глаза к двери, туда, где стоит мужчина, которого я сегодня видела у реки; имени его я не узнала. Он не смотрит ни на Эвана, ни на человека со старомодными усами, а оглядывает лица сидящих в зале. Интересно, что он ищет среди нас?

— Эта популяция волков немногочисленная, экспериментальная, — продолжает объяснения мой коллега. — Она находится под защитой, но лишь до определенной степени. Если вы сможете доказать, что волк нападал на ваше стадо, то вам разрешено стрелять в него. Также вам дозволяется сообщить нам о нападении, а у нас есть право собрать свидетельства о том, какой именно волк проявил агрессию, и уничтожить животное. Но если вы убьете кого-то из них ради спортивного интереса или просто так, это наказуемо штрафом и тюремным заключением.

— Не думаете ли вы, что я позволю волкам хотя бы приблизиться к моим детям? Если так, то вы жестоко ошибаетесь! — выкрикивает какая-то женщина, и из разных концов зала раздается одобрительный ропот. — Или вам потребуются невинные жертвы, чтобы признать, что ваш «эксперимент» провалился?

— Вероятность нападения волка на человека практически равна нулю, — заверяет слушателей Эван. — Это осторожные, привязанные к своей семье, добрые создания. Нас напрасно приучили бояться их.

— Это ложь, сэр, — говорит фермер. — Хищников потому и боятся, что они опасны, оттого на них и охотятся. Мои предки рисковали жизнью, чтобы освободить эти земли от жестоких тварей, а теперь вы хотите снова подкинуть их к нашему порогу. Нам что теперь, не выпускать детей из дома?

Толпа сердито гудит и размахивает плакатами. Если Эвану какое-то время и удавалось удерживать внимание присутствующих, то теперь он быстро теряет свои позиции.

Я встаю.

— Я скажу вам, что на самом деле опасно, — говорю я. — Распространять ни на чем не основанный страх.

Выступающий фермер поворачивается посмотреть на меня, так же как и сотни других людей. Гневное выражение лица Энн, сидящей на сцене, при других обстоятельствах могло бы показаться комичным.

— Если вы действительно думаете, что волки — кровавые убийцы, то вы просто слепы, — продолжаю я. — Это мы, люди, убийцы, поскольку лишаем будущего своих детей. Мы — чудовища.

В полной тишине я сажусь на место. В помещении, кажется, понижается температура.

Я перевожу глаза на мужчину у двери. Он смотрит на меня, и я понимаю, что он обшаривал взглядом толпу, потому что увидел опасность во мне. Угрозу подрыва основ.



Я проталкиваюсь через задние двери, и они захлопываются за мной. Воздуха не хватает. Руки дрожат.

Остальные выходят через другие двери и стремительным потоком направляются к парковке. Я опираюсь спиной о кирпичную стену и смотрю на серебряную луну. Странная тяга к ней одновременно может и растревожить, и успокоить меня. Крупная фигура загораживает мне вид. Я не могу разглядеть лица, но понимаю, что это тот самый фермер, который выступал, которому остальные доверили говорить от их имени. В дополнение к впечатляющим усам у него еще и густые остроконечные ресницы.

— Рэд Макрей, — представляется он, протягивая мне руку.

Я пожимаю ее.

— Инти Флинн.

Вообще-то я Рэй, но все зовут меня Рэдом. Я решил представиться, поскольку вы еще много раз услышите мое имя.

— И почему у меня такое чувство, что мне это будет не в радость?

Рэд наклоняется вперед, чтобы я могла видеть его лицо, скрытое тенью от козырька кепки. Обветренное, с грубой кожей, оно казалось бы привлекательным, если бы не выражало презрения.

— Потому что, если ваши волки попытаются цапнуть хоть одну из моих овец, я соберу людей, мы отправимся в лес и не остановимся, пока не перебьем всех этих тварей, цедит он сквозь зубы.

— Звучит так, словно вы ждете не дождетесь подходящего случая, Рэд.

— Может, так оно и есть.

В следующей за этим тишине я оцениваю его, как он и рассчитывает. Но вижу я больше, чем он может себе представить. Я встречала подобный типаж так много раз, что, пожалуй, рассмеялась бы, если бы не понимала, какая опасность исходит от разъяренного мужчины; впредь я такой ошибки не совершу.

Я отрываюсь от стены и выпрямляюсь.

— Вы говорили на собрании так, словно решение о проекте еще только обсуждается. Тогда как в действительности оно уже принято. Волки находятся под защитой. Только начните на них охотиться, и мигом попадете в тюрьму. Я об этом позабочусь.

Рэд вскидывает козырек и уходит прочь.

Я замечаю другого мужчину — того, которого видела утром; сильно хромая, он быстро шагает по улице. Травма, видимо, либо совсем недавняя, либо очень тяжелая: каждый шаг доставляет ему боль, и мне, наблюдающей за ним, тоже.

— Эй, погодите! — окликаю я его и бегу следом.

Он оглядывается и, узнав меня, останавливается.

— Как поживает лошадь?

— Хозяева решили ее прикончить.

Я внимательно смотрю на его лицо: уж не морочит ли он мне голову? Но ничего такого не замечаю.

— Когда?

Мужчина бросает взгляд на часы.

— Скоро. Наверно, сейчас. Может быть, уже. Я киваю и поворачиваюсь к своей машине. Потом останавливаюсь.

— Вот черт, — роняю я. — Где они живут?

— И что вы собираетесь делать, детка? Прикатить туда и остановить их?

— Конечно. Может быть. Так где они живут?

Немного подумав, он снова направляется к своему пикапу.

— Вы не найдете в темноте. Поехали.



Я узнаю, что ферма у Бернсов огромная и одна грунтовая дорога ведет к дому, а другая к конюшням. Это и весь разговор, который удается поддержать в машине. Не считая обмена репликами:

— Я Дункан Мактавиш.

— Инти Флинн.

У Дункана старый двухместный пикап, весь в пыли и паутине, заваленный грязными инструментами. Приходится ехать с опущенным стеклом, потому что сдохшая где-то в двигателе крыса воняет немилосердно, а кондиционер не работает. К тому времени, когда мы приехали на место, кончик носа у меня заледенел. Утренняя веселость Дункана, похоже, полностью испарилась. Он молчит и о чем-то сосредоточенно думает.

В конюшнях зажжен свет, и в тени горы окна кажутся горящими глазами.

Около стойла с давешней лошадью топчутся три человека, и она очень даже жива, только глаза беспокойно бегают. Я представляюсь чете Бернсов. Стюарт — высокий мужчина, обладатель огромного брюха, которое угрожает сорвать пуговицы с рубашки. Могучие плечи, мясистое, но симпатичное лицо, из-под кепки выглядывают волосы пыльного цвета. Лэйни Бернс, в противоположность великану-мужу, миниатюрная, совсем крошечная женщина, однако она неожиданно крепко жмет мне руку. Третьего человека я уже знаю: это Амелия, наш ветеринар, и у нее при себе сумка, в которой ясно виден шприц. Все трое приветствуют Дункана, маячащего позади меня, и тот объясняет, что он всего лишь привез девушку, а у него самого здесь никаких дел нет.

— Это Инти спасла сегодня вашу лошадь.

Все немедленно проявляют ко мне интерес.

— Значит, мы ваши должники, — говорит Стюарт. — Эта растяпа, — он указывает на жену, не глядя на нее, и Лэйни краснеет, — не может толком запереть ворота загона, и по ее милости нам теперь придется лишиться кобылы. Но по крайней мере, благодаря вам, мисс Флинн, туша не пропадет, а пойдет на корм собакам.

— Вот потому я и приехала. Не надо ее усыплять. Амелия говорит, что связке на передней ноге каюк.

— Я не совсем так сказала, Стюарт, — поправляет его ветеринар. — Я сказала, что она порвана.

— Но на лошади ведь больше нельзя будет ездить верхом, верно?

— Да, долгое время.

— А если дать ей отдых и подлечить, она поправится? — спрашиваю я.

— Может быть, — отвечает Амелия. — Скорее всего, она никогда не будет бегать или возить тяжелый груз, а после пережитого эмоционального потрясения не сможет больше держать всадника…

— Жаль вас расстраивать, — говорит Стюарт действительно с сожалением, — но у нас нет ни времени, ни лишних рук, чтобы лечить животное без гарантии, что оно оклемается и будет на нас работать. А теперь, прошу нас извинить, милочка, мы лучше избавим скотину от страданий.

Мое сердце бьет тревогу, кровь бурлит в жилах и стучит в ушах, так что я не могу ясно мыслить.

Стюарт направляется к лошади, Амелия неохотно плетется за ним. Лэйни отворачивается, не желая смотреть, но спорить не решается.

— Я куплю ее, — выпаливаю я.

— Что вы говорите, милочка?

— Сколько вы за нее хотите?

— Собираетесь купить ни на что не годную лошадь?

— Да.

— Зачем?


Да чтоб вам всем пусто было. Что за кретинские вопросы?


Я не отвечаю. Стюарт смотрит на Лэйни, потом на Дункана, и в его взгляде мелькает подозрение, будто бы он чего-то не улавливает.

— Три тысячи.

Амелия прыскает.

— Перестань, Стюарт.

Он не отрывает от меня глаз, и я понимаю, что мужик сообразительнее, чем кажется.

— Это превосходный мустанг, и я потратил много времени, чтобы объездить лошадь.


Да, и нашел ей отличное применение.


— Но сейчас она тебе не нужна, — напоминает мужу Лэйни. — И никому не нужна.

— Это не делает ее бесполезной, — отвечает Стюарт. Потому что видит: я очень хочу спасти лошадь.

— Тысяча, — предлагаю я. — Он поворачивается к стойлу и жестом зовет за собой Амелию. — Хорошо. Три.

Стюарт улыбается и снова протягивает мне руку. Трех тысяч у меня нет, но я все равно ее пожимаю.

— Я приеду за лошадью утром.

— Мы с Лэйни будем ждать вас на кофе с кексом, — радостно говорит он, как будто он только что и не облапошил меня самым возмутительным образом.

На губах Лэйни нет даже намека на улыбку. Это меня смущает: я думала, она почувствует облегчение от нашей сделки.

— Так, значит, все довольны? Стюарт? — спрашивает Дункан.

— Я на седьмом небе, — коварно улыбается великан.

— Лэйни, тебя это устраивает?

— Да, спасибо, — отвечает она, и когда на лице у нее внезапно расцветает сияющая улыбка, мне приходит в голову, что она улыбается только неосознанно. — Не будь я такой идиоткой, мы бы не попали в этот переплет.

— С кем не бывает, — говорю я.

— Я тоже сто раз оставляла ворота открытыми, — подхватывает Амелия. — Со всяким случается.

— Но не на нашенской ферме, правда? — обращается Стюарт к жене.

Лэйни качает головой.

Мы прощаемся с ними и, скрипя ботинками, направляемся к машинам. Над головой бесконечное звездное небо.

— Я приеду к тебе завтра, — говорит мне Амелия.

— Хорошо.

— Как там волки?

— Шестая и Девятый спарились.

Она издает победный возглас, который пугает меня до смерти, потом мы обе смеемся, она машет на прощание и уезжает.

Мы с Дунканом забираемся в его пикап и едем по гравиевой дороге следом за Стюартом и Лэйни. Хозяева исчезают в доме, а мы проезжаем мимо. Но вместо того, чтобы ехать дальше, Дункан останавливает пикап и выключает двигатель и фары.

— Что вы делаете?

Он не отвечает, просто устраивается поудобнее, словно готовится к засаде.

Я в недоумении.

Потом оно испаряется.

Потому что есть способ существования, нашептанный страхом, а есть такой, которым движет изрядная доля гнева, и сегодня вечером я наблюдала оба. Со времен жизни на Аляске я ощущаю их лучше, чем собственное дыхание.

— Ей угрожает опасность? — спрашиваю я.

Дункан молчит.

— Если Стюарт нас заметит, будет еще хуже. Снова получив в ответ тишину, я говорю:

— Я пойду в дом.

Моя рука на ремне безопасности, его рука на моей. Я шарю глазами по его лицу в поисках ответа. Зачем ждать здесь, если он не собирается ничего делать? Однако мы все равно молча сидим в темноте, довольно долго. Я напряженно прислушиваюсь к доносящимся из дома звукам, но ничего особенного не слышу. Только когда свет гаснет и дом проглатывает темнота, мы предполагаем, что супруги легли спать и можно спокойно уезжать. Но я боюсь, что они услышат, как мотор снова заработал, увидят фары и узнают, что мы тайком следили за фермой. Стюарта это заденет.

Я жестами показываю: развернись, подай назад.

Но Дункану эти знаки неизвестны.

— Что это значит?

— Да так, ничего.

Я обещала больше никогда так не делать. Прикусить язык. Не высовываться.

Дункан высаживает меня у моей машины в городе. Из-за вони разлагающейся крысы меня тошнит, и я с облегчением выбираюсь из пикапа.

— Я живу чуть дальше от вас по дороге, — говорит он мне. — Собственно, я ваш единственный сосед, если что.

— Спасибо. — Я невольно замечаю, что слова его прозвучали жутковато. — Вы домой?

— Заскочу на работу на пару часиков. — Он уже отвернулся и сосредоточился на темноте впереди.

— А кем вы работаете? — спрашиваю я.

— Шефом полиции.

У меня отвисает челюсть. Потом я смеюсь.

— Ну конечно! Как я раньше не догадалась?

Он улыбается.

— Хотите сообщить про болвана, которого встретили сегодня утром?

Я киваю:

— Передайте ему, что под снегом прячутся очень ценные животные. Их нужно беречь.

Он наклоняет голову:

— Ага, непременно.

Уже забираясь в машину, я останавливаюсь.

— А почему вы тогда… ну, так нерешительны со Стюартом…

— Почему я не арестовал его?

Я киваю.

— А за что?



Наутро, когда я возвращаюсь за лошадью, меня встречает только работник фермы, потому что с Лэйни произошел несчастный случай и ее отвезли в больницу.

4

Когда нам было двенадцать лет, мама начала время от времени брать нас с собой на заседания суда, куда ее вызывали для дачи показаний. Если допрос свидетеля затягивался, мы сползали на пол, ведя друг с другом молчаливые разговоры, продиктованные в основном знаками, которые Эгги недавно придумала. Она составила для нас словарь, из которого складывался целый язык жестов. После того как она изобрела обозначение для слова «стрекоза», у нас состоялась безмолвная дискуссия о том, сколько стрекоз мы можем поймать по закону, какого цвета они должны быть и какова вероятность того, что однажды ученые научатся выращивать этих насекомых до размеров, позволяющих летать у них на спине. Когда сестра сочинила знак для слова «вселенная», мы обменялись мнениями, что включает в себя данное понятие, и решили, что для одной вселенной вполне достаточно только нас двоих. Когда она предложила жест, передающий слово «секс», довольно пошлый — указательный палец, проходящий в кольцо из указательного и большого пальца другой руки, — я заметила, что такой знак уже существует, и мы обе разразились неудержимым смехом, за что судья отругала нас, а мама по возвращении домой задала нам знатную головомойку. Но, если честно, чего она ожидала? Зачем таскала нас туда наблюдать за худшими людскими пороками?

Собственно, я знала зачем, только не хотела отдавать себе в этом отчет. Мама пыталась сломать меня, заставить признать ее правоту. Посмотри, какие бывают мерзавцы, словно говорила она. Вот не будешь развивать толстокожесть — и однажды тоже окажешься на свидетельской трибуне и станешь в красках прилюдно описывать, как тебя унизили.

Но этим она меня не сломала. Я обладала волшебной силой: каким-то сверхъестественным образом мне передавались чужие эмоции, и я знала, что чаще всего прикосновения выражают ласку. А раз так, то человек по преимуществу добр.

Однажды вечером мы ехали домой из суда на заднем сиденье полицейской машины, принадлежавшей маминому напарнику. Эгги больше всего на свете любила воображать, будто она задержанный преступник и пытается хитрыми речами заморочить голову копу, чтобы сбежать из-под ареста. Маминого напарника звали Джим Оуэнс, он был вроде как симпатичным, но довольно упитанным, можно даже смело сказать — толстым, и, сколько мы помнили, неровно дышал к маме, это было сразу заметно. Нас он всегда угощал мороженым. Джим нам нравился. Может быть, мы его даже полюбили. Мама же лишь терпела его. Я никогда не видела ее влюбленной и вообще не могла такого представить.

Но в тот день даже тупые шутки Джима не могли меня отвлечь.

— Почему эта женщина, Тара, пыталась отобрать детей у их отца? — спросила я.

«Не спрашивай», — жестом показала мне Эгги.

— Завтра узнаешь, — ответила мама.

— Скажи мне сейчас.

«Она пытается напугать тебя», — сообщила мне Эгги. Сестра закатила глаза, и мама заметила это, глядя в зеркало заднего вида.

— Разговорчики, — предупредила она Эгги. Потом сказала мне: — Потому что он бил их.

— Своих детей?

Мама кивнула.

— Не может быть, — ответила я. — Я тебе не верю.

— Ну и ладно.

Я помотала головой.

— Зачем бы ему это делать?

— Потому что он болен, куколка, — пояснил Джим.

— Ничего подобного, — возразила мама. — Не учи их оправдывать преступления. Потому что он мудак, вот почему.

На заднем сиденье автомобиля внезапно стало очень жарко. Я протянула руку, чтобы опустить стекло, но вспомнила, что в полицейской машине окна заперты.

Эгги сложила пальцы в форме ромба.

— Это может быть знаком для слова «мудак».

Мы все замерли и вдруг разразились смехом. Эгги всегда умела разрядить обстановку.

— Надеюсь, юная леди, это первый и последний раз, когда я слышу от тебя это слово, — произнес Джим, но его упрек прозвучал не слишком серьезно, потому что он все еще посмеивался.

Однако через некоторое время я не удержалась и спросила:

— Почему ты так ненавидишь людей, мама?

— Ты не права, я просто смотрю на мир реалистично.

— Папа говорит, что, заботясь о других, ты заботишься и о себе самом и что доброта спасет мир.

Мама фыркнула от смеха.

— Ты имеешь в виду того безумца, который живет один в лесу и сторонится людей? — Она покачала головой и отвернулась к окну. — Да я за день приношу обществу больше пользы, чем этот человек за всю свою жалкую жизнь.

— О нас ты не очень-то заботишься, — ляпнула Эгги.

Мама заметно оцепенела. Эгги никогда не думала, что говорит. Мне хотелось поймать ее слова и затолкнуть назад ей в рот: я-то знала, что мама только притворяется, будто ей все безразлично, а на самом деле у нее тоже есть чувства и их можно ранить. И она действительно всю жизнь посвятила тому, чтобы помогать людям.

Но я не могла вернуть назад слова сестры, и наконец мама просто сказала:

— Позвони мне, когда тебя изобьет муж или твои дети окажутся на пороге гибели.

* * *

Я еду в больницу. Сама не знаю почему. Это не мое дело, но вот ведь — еду. Дежурная медсестра в приемном отделении объясняет мне, куда идти. В конце длинного коридора стоит Дункан Мактавиш и смотрит через стекло в палату. Я подхожу и становлюсь рядом. И тоже смотрю.

Стюарт сидит около кровати и держит жену за руку. Вторая рука у нее в гипсе, и Лэйни даже больше не похожа на ту женщину, которую я видела накануне: половина лица распухла так сильно, что глаз утонул в бесформенной сине-черной массе, и вокруг моего глаза пощипывает, опухает, и я им не вижу; потом это проходит, и я стою, скрытая темнотой, глядя на рану на голове, рану, которая начинает пульсировать под моими волосами, — боль еще не утихла после того, как мне наложили шесть швов…

Я резко разворачиваюсь и прижимаюсь спиной к стене. Здесь. Здесь твое тело. Я возвращаюсь к себе, жду, пока болезненные ощущения потускнеют и угаснут, прекращаю глотать ртом воздух. Это не твоя боль. Это не твое тело. Это обман.

— Что с вами? — спрашивает Дункан.

Я открываю глаза, зрение снова проясняется.

— Вам плохо?

Я мотаю головой. Боль никогда не задерживается, но остается возбуждение. Настороженность. Утомление.

— Как он объяснил, что с ней произошло?

— Упала с лошади.

— Лэйни рассказала, что на самом деле случилось?

— Она не приходила в сознание. — Дункан смотрит на меня. — И потом не станет.

— В смысле не придет в сознание?

— Не станет рассказывать. Не признается, что случилось. Никогда не признается.

— И что вы собираетесь предпринять?

Он пожимает плечами и поворачивается спиной к палате.

— У нее такая работа — она укрощает мустангов, — говорит Дункана Приходится часто падать. Со всеми иногда случается.

Мы с вами сидели в машине и пальцем не пошевелили. Это мы допустили насилие.

Он встречается со мной глазами.

— Лэйни и правда могла упасть.

Я разворачиваюсь и быстро иду прочь, пока не начала барабанить кулаком в стекло палаты. Мне нужно навести справки, чтобы подтвердить свои подозрения, только делать этого не стоит: если я выясню, что Стюарт действительно бьет жену, мне придется бороться с искушением убить его.



Отец часто говорил мне, что мой самый прекрасный дар — умение влезть в шкуру другого человека. Что я обладаю никому больше недоступной способностью прочувствовать чужую жизнь — проникнуться ею по-настоящему и освоиться в ней. Что тело знает очень много, а у меня есть волшебная возможность узнать больше, чем может рассказать одно тело. Удивительная мудрость природы. А еще он наставлял нас, что самое главное — научиться состраданию. Если кто-то нас обидит, нам понадобится только эмпатия, и тогда легко придет прощение.

Мама никогда с этим не соглашалась. В ее душе не было такого океана доброты, не было способности к прощению. Она имела другие представления о том, как люди поступают по отношению друг к другу. Меня отталкивала ее картина мира. Она казалась суровой, жестокой, а я родилась совсем с другими инстинктами. Я предпочитала руководствоваться в жизни моральным кодексом отца, и до определенного момента это было просто.

Сейчас для меня очевидно, что мама была права. Я осознала это уже какое-то время назад. Она была так чертовски права, что мне стыдно, и теперь с меня хватит: прощения в запасе больше не осталось.

* * *

Туша оленя тяжела. Она падает у меня из рук и звонко шлепается на землю. Волки из самой южной стаи, Гленши, не кидаются к ней, а остаются в дальнем конце своего загона, прижимаясь к ограде. Все, кроме одного. Номер Десять — не размножающаяся самка, а значит, не вожак, или, в устаревших терминах, не альфа-животное. Лидерство принадлежит ее сестре, Номеру Восемь. Но Десятая все же выделяется. Беспокойством. Она агрессивна и менее всего склонна сидеть в клетке. Она все время пытается прорыть подкоп — единственный волк, который предпринимает попытки сбежать. Она одна пересекает загон, направляется ко мне и делает то, чего не позволял себе ни один волк за все годы моей работы с ними: смотрит мне в глаза, скалит зубы и рычит.

По коже у меня бегут мурашки, потому что такого просто не может быть. Волчица поджарая, с гладкой коричнево-белой шерстью, по бокам темно-оранжевые подпалины, вокруг морды щетина светлая, почти золотистая, или, по Вернеру, цвета минерала опермент. Зубы у Десятой очень острые, и она хочет, чтобы я это знала.

Когда я участвовала в проекте по спасению волков в заповеднике Денали на Аляске, мой начальник в первый же день работы предупредил меня: «Не обманывай себя, не думай, что можешь предсказать поведение волка. Это опасно. Зверь всегда будет удивлять тебя».

Азарт меня буквально электризует. Мне нравится ярость волчицы. В горле щекочет. Кровь переполняется адреналином, и Десятая чует это, я знаю, что чует.

Я привезла оленью тушу, и оставаться здесь дольше нет необходимости.

Но я хочу остаться.

Теперь я отчетливо вижу, как разворачиваюсь и бегу, а волчица бросается и хватает меня за ляжку, разрывает мышцы бедра, лишая малейшего шанса на спасение. Поэтому я стою лицом к ней, и тогда она вцепляется мне в горло, в самое уязвимое место. Стремительный прыжок гибкого тела — и мощные челюсти крушат мои кости. Я просто пища; быстро бегать не умею, достаточной силой, чтобы отбиться от хищника, похвастаться не могу. Кожа катастрофически тонка. Знает ли она все это обо мне? Обладает ли особой чуткостью, недоступной ее сородичам? Их обманывает сила нашего голоса и оружия, наша способность отнять у них свободу. Но эта волчица, похоже, проницательнее остальных и догадывается о моей хрупкости. А может, и нет, может, ей все равно, что у меня есть власть над ней, — ею движут лютая ярость, могучий бойцовский инстинкт.

Не отрывая от нее взгляда, я спиной вперед отступаю к выходу. И все же Десятая не двигается с места, не набрасывается на тушу вместе с остальными пятью волками. Она продолжает наблюдать за мной.

Из-за сетки-рабицы я наконец вижу, как она присоединяется к стае. Туша еще теплая, и сочное мясо наполняет ее пасть, мой рот. Наши зубы легко расправляются с плотью оленя. Меня ошеломляет едко-железный вкус крови. Я опасалась, что звери могут отказаться от мяса, потому что оно пахнет человеком, но голод явно берет свое. Просыпается мой собственный голод, и это беспокоит меня. Я отворачиваюсь от волчьего пиршества.