- Я в электротехнике разбираюсь, - заявил Мишка. - Батя научил.
– Зеленого знамени…
- Это здорово! - с жаром откликнулась Анна. - Это на самом деле здорово. Так ты у нас мастеровой оказывается? А у меня недавно утюг перегорел. И пылесос вот-вот умрет. Как кстати получилось, что ты в электричестве разбираешься! Может, посмотришь, а Мишунь? Нет, правда!
- Посмотрю, - деловито пообещал Мишка, - чего бы не посмотреть?
Пока вы, теть Ань, обед готовите, я и посмотрю. Пойдемте сразу к вам.
В Мегалокастро воцарилось зловещее затишье. Люди точно онемели. У митрополита и у паши по нескольку раз в день устраивались секретные совещания. Ворота крепости открывались теперь только на один час, впуская напуганных и злых турок из деревень со всем скарбом и детьми. В мечетях для них места уже не было, поэтому они изгоняли греков из их жилищ.
Митрополит все же отправил Хаджисавваса в Афины с посланием, в котором призывал своих свободных братьев снарядить корабли и спасти от гибели православных критян.
- Пошли.
Я один вошел в свой дом и сразу кинулся к бару за сигаретами.
Однажды вечером во дворе у капитана Михалиса был полный сбор. Пришли даже капитан Поликсингис, кир Идоменеас, пекарь Тулупанас, гробовщик Коливас, лекарь Касапакис со своей француженкой; Архондулу с глухонемым братом тоже пригласили, но женщина не удостоила своих земляков: она находится под защитой паши – к чему ей какой-то там капитан Михалис! А ее брат на днях написал масляными красками портрет вельможи, вставил в позолоченную раму и выставил в окне, чтоб доказать свою преданность властям. Паша на портрете получился как живой, даже с бородавкой на носу и волосками, торчащими из ушей. Многие специально стали обходить этот дом, чтоб не смотреть на гнусную рожу.
Закурил.
Соседи сперва расположились, как обычно, на свежем воздухе, но хозяева вскоре позвали всех в дом: не дай Бог, кто с улицы подслушает… Кира Катерина зажгла две большие лампады под портретами героев 1821 года. Капитан Михалис, сидя в углу дивана, исподлобья смотрел на соседей и молчал. Он недолюбливал эти сборища, а особенно ему претило видеть лоснящийся затылок капитана Поликсингиса, новоявленного черкеса. Женщины, усевшись позади мужчин, тихонько перешептывались. Риньо в комнате наверху стерегла малыша, чтобы не докучал никому своим плачем, а Трасаки отвели место здесь, среди взрослых.
Что-то не так! Что-то не так я делаю. Я разозлился на Мишку за то, что он не захотел идти в школу. А имею ли я право злиться на него за то, что он не желает выглядеть переростком среди своих сверстников? Да и вообще - глупость сморозил! У Мишки ведь ни документов, ничего нет. Как бы я его в школу определил? И вообще - кто я ему? Надо вначале усыновлением заняться. Или опекунством…
Как там это называется? И как делается? Кто это все оформляет?
– Садись и слушай, – приказал отец. – Пора тебе становиться мужчиной.
Как много вопросов! А ответов-то нет. Пока нет, их искать надо.
Наконец капитан Поликсингис не выдержал затянувшегося молчания.
Видать, снова Гоше звонить придется.
– А для чего мы здесь собрались, соседи? – спросил он и сердито покосился на сестру, затащившую его в эту компанию. Хрисанфи убеждала, что всем миром они примут важное решение, как спастись от побоищ. А что он может решить без Эмине? Теперь, что бы здесь ни произошло, его это не больно касается…
Но, прежде всего надо решить главный вопрос. Мы вместе с Мишкой, или так - временно?
Услышав голос Поликсингиса, капитан Михалис вскинул голову и хотел было ответить ему: «Чего тебе здесь надо, Поликсингис-бей? Твое место уже не здесь, а в турецком квартале, твой дом теперь за зелеными воротами!» Но сдержал себя. Ведь он хозяин, нельзя обижать гостя.
И тут выскочил Сиезасыр. Он уже немного пришел в себя: время все раны лечит. Ни разу – ни во сне, ни наяву – не приходил и не пугал его отравленный им Дьямандис. Совершив убийство, Сиезасыр постепенно становился храбрее, увереннее в себе. Стало быть, и он мужчина, раз может убивать. В школе он теперь топал ногами, кричал, порол учеников, не позволял им насмехаться над собой, а сейчас, видя, что брат молчит, заговорил сам:
*28.*
– Мы собрались сегодня здесь, чтобы решить, как уберечься от турецкой резни. Перед нами, мне кажется, три пути: или тихо сидеть по домам, или попытаться уйти всем через крепостные ворота, разбрестись по деревням, или же подождать, какие вести привезет из Афин Хаджисаввас, узнать, когда прибудут греческие корабли и выручат нас. Вот и надо обсудить всем вместе, избрать наиболее подходящий путь и с Божьей помощью принять решение.
- Расскажи нам, кем были твои родители? - спросила Анна у Мишки после обеда. - И вообще, расскажи о себе. Мы же про тебя ничего не знаем…
Мы пообедали у Анны. Зачем таскать продукты из одной квартиры в другую, даже если эти квартиры на одной площадке? Это было бы нелогично. И все-таки я ощущал некую неловкость. Получалось, что это именно я подкинул Анне такой \"подарок\" - беспризорника Мишку и кучу забот вместе с ним. Правда было заметно, что эти заботы Анне не в тягость, напротив - она вдруг вся засветилась, стала веселой и щебетала без умолку. На Мишку она насмотреться не могла и все подкладывала и подкладывала в его тарелку лучшие кусочки. Изредка я бросал на Анну короткие оценивающие взгляды. А ведь она и, правда, очень красива. Ей уже шестой десяток, а выглядит лет на сорок.
Заскрипели стулья, склонились головы, каждый взвешивал свое мнение. Любое действие порождает противодействие, решать было нелегко…
Присутствие Мишки повлияло на ее внешность? Навязанные заботы о пацане ее омолодили? Явились чем-то вроде эликсира молодости? Или она всегда была такой, а я этого не замечал? Ну да конечно была. Я просто не хотел замечать очевидного. А Мишка сразу заметил. В самом соку, бабец, сказал он. Я вдруг ощутил что-то, похожее на укол ревности. Только не понял к кому - к Мишке, к Анне или к ним обоим?
- Ну, что, расскажешь? - повторила Анна.
Первым нарушил молчание лекарь Касапакис. Этот изуродованный оспой толстяк получил образование в Париже. Три месяца посещал он юридический факультет, думая, что изучает медицину. Выжав все, что только можно, из отцовских виноградников, он вернулся в Мегалокастро в цилиндре, привез с собой дочь хозяйки, у которой снимал комнату, и открыл здесь аптеку.
- Не интересно.
– Есть еще и четвертый путь, учитель! – заговорил он, сверля глазами Сиезасыра. – А что, если прибегнуть к защите великих держав?
- Не хочешь вспоминать? - догадался я.
– До нас ли им? – возразил Красойоргис. – Очень нужны мы великим державам!
Мишка посмотрел мне в глаза и вдруг начал:
– А почему не попробовать? – подал голос Коливас, который после смерти жены остался с кучей детей мал мала меньше. – Пусть лекарь сходит во французское консульство, попросит защиты. Тем более жена у него француженка…
- Мама умерла, когда я родился. Отец меня один воспитывал. Он электромонтажником был. На заводе работал, а потом завод закрыли и всех распустили. Батя стал в каком-то сервисе работать и на дом работу брал часто. Ремонтировал всякую бытовую технику. Меня учил.
Коливас завидовал бездетному лекарю и проклинал тот день и час, когда, поддавшись искушению, впервые обнял ныне покойную супругу. А через девять месяцев… Чтоб ей пусто было! Не женщина – фабрика! Коливас обвел присутствующих женщин свирепым взглядом.
Учись, говорил, Мишка, пока я живой. Учись профессии. Тебе жить. Как знал… - Мишка шмыгнул носом, но не заплакал. По-видимому, плакать его отучили уже давно. - Как знал батя, что скоро умрет… Он не только профессии меня обучил. Он мне книги покупал. Говорил - читай, в книгах много чего полезного есть. И в школу меня хорошую устроил.
Мастрапас раскрыл было рот, чтобы высказать свое мнение, но почему-то застыдился.
– Говори, сосед, не тушуйся! – подбодрил его Титирос.
В платную. Школа искусств. Там меня всякому обучали, не только арифметике и русскому языку. Женщинам и старикам место уступать, правильно разговаривать учили, есть красиво. Даже танцам бальным учили. Но танцы я не очень… Зато на мандолине играть выучился. -
– Да мне что… Как все, так и я, – выдавил из себя Мастрапас и покраснел.
Мишка изобразил, как он левой рукой зажимает струны на грифе, а правой, в которой держит воображаемый медиатор быстро-быстро ударяет по ним. - Батя на гитаре играл классно. А я на мандолине. У нас с ним дуэт неплохой получался… Теперь я разучился, наверное играть на мандолине. Три года ее в руки не брал. Да и бати нет.
– Вот что я думаю, братцы, – снова встал, пыхтя и обливаясь потом, толстопузый Красойоргис. – Мне кажется, самый лучший путь – разойтись по деревням. Зачем лезть на рожон? В первый раз, что ли? Говорите, ждать кораблей? Улита едет – когда-то будет! Не то что Греция не захочет нам помочь, а просто не сможет, сердечная! И Турции побоится, и собак европейцев.
- Он болел? - сочувственно спросила Анюта, - твой папа?
– Так попробуй еще выбраться! – мрачно произнес Коливас. – С моим-то кагалом!
- Не-а. Никогда не болел. Может, и болел, только я об этом не знал ничего. Батя всегда веселый был. И бодрый. Никогда на здоровье не жаловался.
– Нечего надеяться на Афины, – продолжал Красойоргис. – Одна у нас надежда – на себя! Вот выберете меня своим вожаком – с места не сойти, выведу всех вас в горы с женами, и с детьми, и с подушками.
- Что же с ним стало?
- Не пришел с работы однажды. Потом ко мне пришли с этой его работы и сказали: твой отец умер. Что-то с сердцем.
Все загомонили, стали подвигаться к Красойоргису, а он с гордостью наблюдал, какое впечатление произвели его слова на соседей. Вот так-то! Его не принимают всерьез, потому что он толст, неграмотен и носит латаные башмаки. Ну и напрасно, он им сейчас покажет!
Мишка замолчал.
– Что ж, давай обмозгуем твой план! – сказал лекарь, раздосадованный тем, что никто не поддержал его предложения. – Я, сосед, громких слов не люблю!
- А потом что?
- Потом меня в детский дом определили. Баба какая-то с мужиком пришли и увезли меня. В детский дом этот… Только я оттуда сбежал.
– Я тоже не люблю, сосед. Но здесь все ясно. Вот послушайте: я подговорю стражу у Лазаретных ворот, у меня с ними свойские отношения. Почему? Лучше не спрашивайте. Перепадает им кое-что из контрабандного товара: то бутыль ракии, то пачка табаку, то коробка лукума… После этого они на все глаза закрывают… Вот и теперь подмажу их чем-нибудь, и мы ускользнем из города живые и невредимые!
Там воспитатели - все извращенцы. Один старый пидарас…, ой простите теть Ань. Короче, стал один воспитатель ко мне подкатываться. Я старшему пожаловался, но у них там походу…, у них там… все они такие. Еще били и в холодную комнату сажали. В общем, сбежал. Ну, а потом… - Мишка замолчал и задумчиво посмотрел в окно. За окном темнело, сегодня на улице и днем-то не особенно светло было.
– Живи сто лет, Красойоргис! – закричал Коливас. – Я верю тебе и вручаю тебе своих детишек!
- Потом ты с Чемоданом встретился, - предположил я.
– И я, – подхватил Мастрапас, бросив беспокойный взгляд на жену, чтобы убедиться, что и она согласна.
- Не-а. Чемодан - это уже потом… Сначала я домой пришел. Ну…, туда, где мы раньше с батей жили…
В дверь трижды постучали.
- А там уже другие люди живут, - задумчиво молвила Анна.
– Али-ага! – догадался Сиезасыр и встал, чтобы открыть.
- Да, - вздохнул Мишка. - Только не живут. Работают. Теперь вместо нашей с батей квартиры - офис фирмы, той самой, в которой батя работал. Не офис - шарашка какая-то. Одна там секретутка сидит, а что за дверью - не знаю - закрытая дверь. Мне секретутка сказала, что здесь теперь офис фирмы, дополнительный какой-то. Что батя мой фирме много денег был должен, вот фирма квартиру и забрала. Я тогда маленький был, расплакался. Она меня чаем с печеньем угощать стала.
Но вдруг капитан Михалис поднял голову.
– Гони его прочь!
Я сомлевший был, сразу после карцера детдомовского. Ну, уснул нечаянно. А когда проснулся, в квартире, в офисе то есть, та баба, что меня в детдом отвозила, этот старый пидор (простите, теть Ань) и два мента. Поймали преступника беглого, суки гребаные! - Мишка так разволновался от воспоминаний, что не заметил, как выругался. Мы с
Анной промолчали.
Учитель выглянул в дверь.
- …Снова в детдом отвезли, - продолжил Мишка свой рассказ после недолгого молчания, - а там карцер меня ждал уже. Но в карцере кроме меня еще один пацан парился, новенький, он недавно в детдом попал. И сразу почти - в карцер. Его…, неважно, как его зовут. Короче, мы с ним на пару дернули. Он-то меня в Мертвый город и привел. И с
Чемоданом познакомил. А дальше… - Мишка задумался, потом повернулся ко мне и сказал: - Дальше ты дядя Сережа знаешь. Работал на Чемодана, воровал алюминий и всякое другое. Потом вот здесь оказался. С вами… У вас.
– Знаешь, Али-ага, извини, но сегодня мы хотим поговорить одни. Приходи завтра.
- Надеюсь, к Чемодану возвращаться не хочешь.
Мишка неопределенно пожал плечами и так же неопределенно ответил:
Но Али-ага будто прирос к порогу.
- Поживем - увидим.
– Я пришел вас предупредить, что аги резню затевают.
*29.*
– Господи! Когда?!
– Скоро, на байрам.
Мишка допоздна смотрел телевизор у Анны в квартире, а мы с Анютой сидели на моей кухне, пили чай и разговаривали, планировали дальнейшие действия в отношении нашего приемыша. Сам не понимаю, как
Мишка стал не только моим, а нашим, нашим с Анютой. Втянул я ее в это дело! Втянул, но почему-то теперь не жалел об этом. Теперь мне стало даже приятно, что мы вот так, по-семейному, сидим с Анютой на кухне и разговариваем о том, что делать дальше. Я даже на время забыл о тех, кто мне всегда был дороже всего на свете. Нет, не так - не забыл. Просто понял - то, что произошло в моей жизни десять лет назад, произошло действительно /десять лет н//а//зад/. А десять лет
– Зайди-ка на минутку!
- это много. Не так много, чтобы забыть, но достаточно для того, чтобы перестать думать о тех, кого нет постоянно.
Старичок прислонился к дверному косяку.
- Жалко парня, - грустно говорила Анна, - хлебнул горюшка.
– Добрый вечер, соседи!
- Да. А отец, наверное, у него был настоящий человек. Мужик, который трудностей не боится. И не раскисает от неприятностей… -
Сегодня Али-ага принес ужасную весть и гордился этим, но, увидев в углу на диване капитана Михалиса, по обыкновению съежился.
(произнося эти слова, я подумал о себе: а сам-то я мужик?) - Если бы не сердце, если бы жить остался - такого же настоящего человека из
– Вы уж извините, не смогу я посидеть с вами. Спешу… Но запомните: аги даже кварталы распределили между собой. На ваш квартал нападут самые храбрые, потому как здесь живет капитан Михалис.
Мишки воспитал бы.
– Хорошо, ступай! – Капитан Михалис махнул рукой.
- Я вот что подумала… Странно все это.
– Ты разнюхай там, Али-ага, что можно, а завтра вечером приходи, – робко попросил Мастрапас.
- Со смертью Мишкиного отца?
Старичок пересек двор, открыл калитку и потащился в турецкую кофейню.
- Да. А потом - с квартирой.
– Дошли до ручки! – сказал капитан Поликсингис, вставая. – Извините, но у меня дела вечером. Все, о чем договоритесь, мне передаст сестра. Но прежде хочу вам сказать: я уйду в горы. Этого требует честь!
- Ну, насчет смерти Мишкиного папы мы ничего не выясним. Три года назад человек умер… А вот с квартирой - тут явно Мишкины права нарушены. Да не только с квартирой. Он до совершеннолетия пособия получать должен и вообще… Я не знаю, но мне кажется, что если копнуть в этом направлении, да поглубже - много чего откопать можно.
– Хорошо, что хоть сейчас вспомнил о ней! – буркнул капитан Михалис.
Да бог с ней, с квартирой! Нужно как-то Мишкины документы восстанавливать. Ему уже шестнадцать. Паспорт ему надо. Без документов - вроде как нет человека. Без документов ни один человек государству нашему не нужен. А Чемодану нужен.
Поликсингис торопливо вышел. Эмине небось уже заждалась его в постели и жует мастику, прогоняя сон.
- Да… - Анна задумалась.
Оставшиеся повернулись к капитану Михалису, чтобы услышать его слово. Он почувствовал, как воздух сразу стал чище, не пахло больше мускусом и туретчиной, и поднял голову.
- Вот только с какого конца это дело раскручивать начинать.
Пойду, наверное, завтра в собес. Или лучше в мэрию?
– Соседи! – обратился он к присутствующим. – Позор нам, если бросим Крит в такую тяжелую минуту. Конечно, женщин и детей необходимо устроить в безопасном месте, как тут правильно сказал Красойоргис, а после этого у нас у всех один путь – к оружию! Даже учитель пойдет с нами, даже кир Идоменеас! Все!
- Слушай, Сережа…, мне одна мысль в голову пришла. Только ты не обижайся…
Старик Тулупанас сидел, задумчиво теребя пальцы. О сыне, о сыне все думы… Все лицо мальчика изъела болезнь, не осталось ни носа, ни ушей, ни губ. Куда он пойдет, кому он нужен? А если болезнь заразная?.. Позавчера пришли два верзилы, чтобы забрать его в селение прокаженных. Где там! Несчастная мать подняла такой крик, что пришлось отсыпать каждому по горсти серебра, чтобы отцепились…
- А что такое?
Старик Тулупанас невольно вздохнул, все повернулись к нему.
- В прошлом году ко мне сватался один человек. Мужчина…
– Что с тобой, сосед?
- Ну, ясно, что не женщина, - съязвил я, сам не понимая, зачем это делаю.
– Ничего… Что со мной может быть? – Глаза у него увлажнились. Помолчав немного, Тулупанас добавил, – никуда я не пойду… Куда мне идти? – И поднялся с места.
- Я же просила не обижаться.
Никто его не удерживал. Нащупав дверь, Тулупанас вышел.
- Да я и не обижаюсь, что мне то? Просто так сказал. Вылетело.
– Ну что ж, – заключил Сиезасыр. – Мы пришли к одному выводу. А ты что же молчишь, кир Идоменеас?
Прости…
– Ты ведь знаешь, как я смотрю на это дело. Да и все вы знаете. Я уже говорил и повторяю еще раз: все, о чем вы сейчас говорите, пустой звук. Пока существует Суда…
- Нет, ты не просто так сказал. Тебе об этом мужчине неприятно слышать.
– Ну ладно, – прервал его лекарь, еле сдерживаясь, чтоб не засмеяться. – Поговорили, пора и по домам. – Он взял свой цилиндр.
- Почему это неприятно? Мне все равно!
– Ты должен идти с нами в горы! – промолвил капитан Михалис.
- Да? Жалко… Ну, ладно. Так вот: этот человек…
– Но я…
- Мужчина, - подсказал я. Анна укоризненно на меня посмотрела и продолжила:
– Никаких «но»! Должен! На то ты и лекарь! Ведь будут раненые…
- …он работает в мэрии. Курирует работу то ли собеса, то ли комиссии какой-то. Не помню, но связана его работа с социальной защитой материнства и детства.
- Матери у нас нет, - возразил я.
- Зато есть ребенок… дитя, можно сказать. И сирота…Кстати,
Гоша Николая Петровича тоже хорошо знает. Он-то, братик, меня с ним и познакомил.
- Николай Петрович? Ну, теперь-то нет никаких сомнений, что это мужчина. - Я никак не мог остановиться. Что это со мной? Понимал, что надо успокоиться, но меня несло. - И чем закончилось его сватовство? Судя по всему - ничем. Почему?
- Тебя ждала! - сердито ответила Анюта.
- Зачем? Я же тебе советовал не ждать.
- Советовал. А я ждала. Надеялась на что-то. Идиотка. Теперь вижу
- зря. Все - зря!
Я посмотрел Анюте в глаза и увидел слезы. Зачем? Зачем я это делаю, зачем говорю эти слова, нехорошие слова, злые, зачем я делаю ей больно?
- Прости…, - я взял Анютины руки в свои. - Нет, правда, прости.
Извини… Я сам не знаю, что говорю. Прости меня, Анюта.
Анна освободила одну свою руку, достала носовой платок и промокнула глаза.
- У тебя сигареты есть? - спросила она.
- Сигареты? - удивился я. - Зачем тебе? Ты же не куришь.
- Иногда курю. Редко…
- А мы с Мишкой бросили.
- С Мишкой? Значит, нет у тебя сигарет?
- Есть. - Я с неохотой выпустил Анютину руку, сходил в гостиную, достал из бара пачку \"Явы\" и вернулся на кухню.
Анна закурила. Курить она не умела совершенно. Сделав затяжку и поперхнувшись дымом, затушила окурок в пепельнице. Я закуривать не стал, опростал пепельницу в помойное ведро, туда же выкинул почти полную пачку, и даже зажигалку выбросил. Пепельницу вымыл под краном.
- Так что там с Николаем Петровичем?
- Кусаться не будешь?
- Не буду. Обещаю.
*30.*
Наливаю вино в бокал и делаю большой глоток. Стоя на кухне, просматриваю ленту «Фейсбука». Местное издание опубликовало новость об «Анексе». Статью сопровождает фото Эйба Брауна, Роба и других людей, содействовавших выходу компании на международный рынок. В статье хвалят Роба за то, что он создал дополнительные рабочие места в нашем районе, что является политкорректным синонимом фразы «принес много денег». Роб действительно немало сделал и обогатил многих, включая меня.
Николай Петрович был довольно импозантным мужчиной примерно моего возраста, неплохо сохранившимся, но с большими залысинами и седыми висками. Одет он был дорого и при галстуке. Он долго и бесшумно размешивал ложечкой сахар в чашке с чаем, не отпивая. Размешивал и слушал наш подробный рассказ. Чай уже давно остыл, а Николай
Поставив почти полный бокал на стол, резко смахиваю его ладонью: по стенам разлетаются красные брызги, мелкие осколки со звоном летят на пол. Я неторопливо иду по комнатам и переворачиваю все вверх дном, чтобы инсценировать крупную потасовку: разбиваю вазу, смахиваю на пол стеклянные фоторамки…
В дверь звонят. Я замираю. По спине бегут мурашки. Прижимаюсь к стене, чтобы пришедший меня не заметил.
Петрович все мешал и слушал. На его чиновничьем лице красовалась мертвая, по-видимому, привычная маска спеси. Мне он не понравился с первого взгляда, и я засомневался, что он захочет нам помочь.
– София? – слышен мужской голос.
Гоша тоже был здесь, они с Николаем Петровичем приехали вдвоем.
Я не выхожу. Очень надеюсь, что заявился не Бен. Да, я причинила ему немало зла, но не позволю, чтобы его непредсказуемое поведение помешало продуманному до мелочей плану.
Гоша уже выпил вторую чашку кофе.
– София, это Марк Колдуэлл. Я уже приходил к вам, помните?
Была уже, считай ночь - двенадцатый час. Мишку мне с большим трудом удалось оторвать от Аниного телевизора и уложить спать в своей (теперь своей, то есть его) комнате.
Помню ли я? Он шутит? Конечно, помню! Как забыть мужчину, который появился за полночь в стельку пьяный и угрожал убить моего мужа?
Мы с Анной закончили рассказ, а Николай Петрович закончил размешивать сахар. Сделав маленький глоток, он сморщился, словно в чашке был не сладкий чай, а концентрированный лимонный сок, отодвинул чашку от себя и сказал:
Он еще несколько раз звонит в дверь и громко зовет меня по имени. Судя по всему, он опять надрался.
- Думаю, дело это не будет таким уж сложным. Поднимем архивы, восстановим или разыщем свидетельство о рождении. Паспорт он получит. Как вы говорите фамилия этого молодого человека?
Что за нахальство? Я несколько месяцев шла к цели и не позволю какому-то пьяному придурку все испортить!
Мы с Анной переглянулись.
Раздраженно фыркнув, открываю дверь и медленно вхожу в поле зрения.
- Звать Михаилом, - ответил я, - а как фамилия… мы, честно признаться, у него не спрашивали. Не пришлось как-то.
– София…
– Марк, вы должны уйти! Скоро придет Роб.
- И где он проживал с отцом? Адреса его вы тоже не знаете?
– Знаю! Поэтому нам и надо срочно поговорить!
- Нет, но завтра, когда Миша проснется, мы будем знать все - и бывший адрес и фамилию.
– Марк, уходите!
- Уже сегодня. - Николай Петрович приподнял манжет белоснежной сорочки и посмотрел на часы.
– Сегодня с вами что-то случится. Я должен предупредить! – кричит он. И вдруг переходит на шепот: – Я звонил, но вы не отвечали.
– О чем вы? Что должно случиться? – Подозреваю, что он окончательно впал в безумие из-за того, что не смог защитить жену.
- Что? - не понял я.
– Откройте, я все расскажу!
Я медлю.
- Я говорю, что уже первый час ночи. Не завтра, а сегодня.
– София, прошу, поверьте, это важно! – с мольбой в голосе просит он.
- А, ну да.
- Итак, - продолжил Николай Петрович, - Паспорт не проблема. Но вот вопрос! - Чиновник с залысинами, которому не понравился мой чай, потому что он был холодный, впрочем, по его же собственной, чиновника вине, пристально посмотрел на меня: - /Вы/ хотите стать опекуном, этого юноши, Сергей… э-э-э Владимирович?
Видя его отчаяние, я открываю дверь. Облегченно опустив плечи, Марк проходит мимо меня в дом. Его словно подменили: он спокоен и уравновешен, в пику тому, каким выглядел мгновение назад.
- Да. Я.
– Что случилось? – спрашиваю я, закрывая дверь.
- Вы, насколько я понял из рассказа, на пенсии? И каков размер вашей пенсии? Это не банальное любопытство.
– Можно выпить? – Он оглядывает раскиданные и поломанные вещи.
Я подтвердил что, мол, да - я пенсионер и назвал сумму, которую
– Ага. – Я раздосадована его просьбой и все же иду на кухню за выпивкой. Он следует за мной. – В чем дело, Марк? Давайте быстрее. Роб…
(слава богу!) получаю регулярно.
– Скоро придет – знаю. Так даже лучше. Он это заслужил.
- Других доходов не имеете?
- Я отрицательно мотнул головой и, запоздало вспомнив про дачу, сказал:
Марк замечает прочие изменения в интерьере: осколки бокала на полу в комплекте с разбрызганным по стене вином, разбитые вазы и расшвырянные по гостиной треснувшие рамки. Оглянувшись, отчетливо видит лежащую на полу статую, а рядом – дыру в стене соответствующих размеров. Не сказав ни слова об учиненном разгроме, Марк бросает на меня злобный хмурый взгляд.
- Дача есть. Я на ней виноград выращиваю. И еще много чего.
- На продажу?
– Это все ты.
- Нет, для себя.
– Я? – Не понимаю, о чем он.
- Дача, это хорошо, - кивнул головой Николай Петрович. - Я понимаю - овощи там, витамины всякие. Дача - это замечательно. И жилищные условия позволяют, но вот ваши доходы… Боюсь…
– Я боялся, что он убьет тебя, как остальных, и начал следить за тобой, чтобы остановить его. Так я и узнал, что это была ты.
- Я устроюсь на работу, - перебил я его. - Меня возьмут на хорошо оплачиваемую работу.
– Что за пьяный бред? – мгновенно перевожу стрелки. Ход, который Роб оценил бы по достоинству.
- Уверены?
– Это ты их всех убила. Я видел тебя прошлой ночью в доме Вероники Саттон. Мне на телефон приходит твое местоположение: настроил, когда записывал свой номер в твои контакты. Я видел, что ты сделала. Видел, как ты уехала в его машине. Все это сделала ты.
- Уверен, - без тени сомнения в голосе ответил я, хотя полной уверенности в этом вопросе у меня пока не было. А может, я и не нужен уже в институте? Может, если меня и возьмут, то только вахтером в институтский гардероб?
Он подходит ближе.
Николай Иванович пожал плечами:
Я отступаю.
- К тому же ваш возраст…
– Марк, не знаю, что тебе показалось, но…
- Колян! Кончай комедию ломать, - встрял доселе молчавший Гоша. -
– НЕ ДЕЛАЙ ИЗ МЕНЯ ДУРАКА! – Он орет так громко, что я вздрагиваю. – Убила мою Меган и пытаешься подставить мужа, хитрожопая ты стерва!
Мы же понимаем - не все так просто и проблемки тут кое-какие имеются. Но проблемки же, не проблемы! Мишке до совершеннолетия пару годков осталось. Он и теперь уже вполне самостоятельный парень. Вон
Я отшатываюсь. Марк хватает меня за волосы и швыряет в стену. Я ору от боли и падаю на пол.
- всю бытовую технику Анюте отремонтировал. И Сереге магнитофон починил. Рукастый парень, мастеровой. Мы тут все ему поможем на ноги встать - и я, и Анюта, и Серега… Сергей Владимирович. Мы все - как одна семья. Парню с нами хорошо будет. Мы все скопом ему поможем. А в детских домах и интернатах что делается! Ты же знаешь.
Еле дыша, как в тумане чувствую, что он садится мне на ноги и начинает душить. Огромные пальцы крепко вцепились в горло. Я безуспешно пытаюсь втянуть воздух. Дергаю ногами и руками, силясь сбросить противника. При виде покидающей меня жизни в глазах Марка горит дьявольский огонь. Я почти ничего не вижу, кроме белых пляшущих точек. Звон в ушах сливается с замедляющимся сердцебиением. Сознание ускользает, я поддаюсь всепоглощающей усталости и перестаю сопротивляться.
- Знаю, Егор, знаю. Но ведь закон…
Не так я представляла себе смерть. Впрочем, могло быть и хуже.
- Тю! Закон! Я зачем тебя среди ночи поднял и сюда привез? Чтобы мы с тобой в спокойной, так сказать, обстановке, без бюрократии, так сказать, все вопросы обсудили и порешали. И почему я к тебе обратился? А потому, что уже два десятка лет тебя знаю. Как порядочного человека, которому судьбы людские не безразличны знаю.
Как друга тебя знаю.
Глава 24. Больше никаких секретов
- Егор, я все понимаю, но закон существует.
Любой время от времени задумывается о том, как умрет. Чаще всего нас подводит тело, и смерть наступает в результате рака или какой-нибудь болезни сердца. Однако я никак не рассчитывала, что меня задушат.
- Законы, Колян, они только при советской власти работали. Да и то не всегда. Ты вспомни обстоятельства, при которых мы с тобой познакомились. Тогда закон упирался тебе в живот. Он был не на твоей стороне.
У меня болит челюсть – значит, я еще жива.
Наверное, это был припасенный Гошей на самый крайний случай сверхмощный удар, и этот удар оказался наиболее действенным. Николай
Зубы стучат друг о друга, щеку жжет, словно ее режут крошечными лезвиями.
Петрович слегка сник, и вся его спесь куда-то вмиг подевалась. Он хлебнул чая и сказал:
- Отличный у вас чай, Сергей Владимирович.
Мне дали пощечину, но боль не такая сильная, потому что кожа онемела.
- Может, подогреть в микроволновке? - предложил я. - Или давайте, я вам свежего налью.
Приоткрыв глаза, вижу над собой встревоженное лицо Роба. Я лежу головой у него на согнутом колене, он зовет меня по имени. Щеку пронзает боль. Я что-то бормочу, показывая, что пришла в сознание.
- Нет, нет, - запротестовал Николай Петрович, - чай ваш и холодный вполне замечательный. Кроме того…, - он снова приподнял манжет рубашки.
- Так - что, Коля? - поинтересовался Анютин братик, наблюдая за тем, как Николай Петрович оклемывается после нокдауна.
– Что случилось? – Измученное горло способно лишь на хриплое сипение.
- Что - что? Завтра позвоните, - он повернулся от Гоши в мою сторону, покопался в кармане и положил на стол передо мной визитную карточку, - позвоните мне, Сергей Владимирович, на работу. Скажете фамилию Миши и его прежний адрес. И номер того детского дома. А я вам сообщу, какие документы вам надо мне поднести, чтобы начать оформление опекунства.
- Значит, сделаешь? - не спрашивая, а, практически утверждая, сказал Гоша.
– Он на тебя напал, – сообщает Роб, указывая на неподвижно лежащего на полу Марка; из его бритой головы вытекает ручеек крови. – Кажется, я его убил.
- Конечно.
– Ты проверил? – спрашиваю я и, вцепившись в ковер, пробую сесть.
- А как быть с законом?
– Проверил? – Роб смотрит озадаченно.
- Ты прав, Егор - нет таких законов, которые невозможно бы было обойти.
– Проверь, мертв ли он!
Николай Петрович ушел, а Гоша остался.
Он наклоняется и щупает пульс на шее Марка.
- Давай коньячку тяпнем, - предложил он.
– Еще жив…
Я принес свой \"Арарат\" и мы выпили по рюмочке.
– Роб, его надо добить!
- Сделает Николай Петрович то, что обещал? - спросил я Гошу.
– Что?..
– Он думает, что ты убил его жену. Меган Колдуэлл. Учитывая, сколько против тебя доказательств, поверят ему, а не тебе. Ты должен его убить. Если подставим Марка, ты будешь свободен. Понимаешь?
- Конечно, сделает, - заверил меня он. - Куда он денется? На нем в восемьдесят пятом статья висела, лет эдак на десять мог присесть.
Роб оторопело смотрит мне в глаза. Ему страшно.
А я его вытащил. Вчистую статью отвел. Прошел Колян свидетелем.
Я неуверенно встаю. Меня пошатывает, в глазах темнеет. Жду несколько мгновений, пока вернется зрение. Оклемавшись, бреду к лежащей на полу скульптуре. Судя по красному пятну, именно ей Роб и ударил Марка. Быстро поднимаю ее и, стараясь не упасть, заношу увесистый предмет над головой и обрушиваю на голову Марка. По глухому хрусту черепа догадываюсь, что цель достигнута.
Такое не забывается, Серега, и такую услугу отрабатывать надо.
– В полицию пока не звони. Мне нужно привести себя в порядок. К тому же надо придумать, как тебя защитить, – говорю я Робу, с трудом ковыляя в ванную.