Наверное, она права. Мне хотелось жить в Калабасасе из-за чистого воздуха и хороших школ, но если я стану разгуливать здесь в спортивном костюме из супермаркета, у соседей наверняка появятся вопросы. А если мои друзья с северной окраины начнут удивляться свалившемуся на меня богатству, Эван велел сказать, что мой муж застраховал свою жизнь на кругленькую сумму. В этом нет ничего необычного, заверил он. Правда, друзья ко мне так и не наведались. Я написала знакомым по пятничным танцам и паре мамочек из школы Саванны, что мы переезжаем, и попрощались мы по телефону. О родственниках, которые будут что-то вынюхивать, я тоже не беспокоилась – мой брат умер, а родители фактически отказались от меня, когда я забеременела до свадьбы.

Что касается родственников мужа, у него их было мало – только дедушка и бабушка, которые его воспитали вместо матери, забившей на свои родительские обязанности. Когда он ушел в армию, бабуля и дедуля переехали в Аризону и с тех пор внуком не интересовались. Мы даже открыток на Рождество от них не получали, так что не стали сообщать им о перемене адреса. Мы с мужем и Саванной жили как на острове. Раньше это меня печалило, но сейчас пришлось как нельзя кстати.

– Пожалуйста, будь осторожна, – предупредила я Саванну, глядя на ее вместительную кожаную сумку «Неверфулл». – Нужно ограничить траты.

Я не следила за ее расходами, но видела множество пакетов из магазинов и решила, что пора высказаться по этому поводу. Я понимала, что так она пытается заглушить боль, и не хотела читать ей нотации, разве что пыталась дать ей время подумать и помочь найти способ выразить горе более открыто.

Саванна лишь пожала плечами.

– Как по мне, можно тратить сколько угодно. Всегда можно попросить еще.

Я попыталась представить, что значит это «еще». Яхта? Дом на пляже? Личный самолет? Желания безграничны, всегда есть трещины, которые нужно заполнить, и люди, с которыми ты себя сравниваешь. Но я никогда не стремилась к роскошной жизни. Никогда не смотрела программы, в которых из дурнушек делают красавиц, и не воображала, как щеголяю в дизайнерских туфлях. Мы и так уже получили больше, чем мне требовалось.

– Очень красивая сумка, – сказала я.

– Спасибо.

Мне хотелось добавить что-то еще, например, как я горжусь тем, какая Саванна сильная, но я не могла подобрать слова. Между нами теперь стоял густой туман, и я задыхалась в нем всякий раз, когда открывала рот. Наш маленький остров выдержал немало штормов – позднее возвращение домой, плохие оценки, украденные золотые сережки, – но мы всегда могли поговорить друг с другом о чем угодно. А теперь эта катастрофа выбила почву у нас из-под ног. Мы барахтались в соленой воде, мою дочь стремительно относило от меня течением, а я понятия не имела, как переплыть образовавшийся между нами океан.

Я смотрела, как Саванна складывает вещи в огромную сумку – блокноты, косметику, телефон, кошелек. Мне хотелось, чтобы у нее были красивые вещи, но также хотелось, чтобы она узнала ценность упорного труда, испытала удовлетворение, накопив на желаемое. Приближалось Рождество. Обычно я начинала покупать ей подарки с приходом учебного года. Мне нравилось выпытывать, чего ей хочется, а потом удивлять подарком, который был нам не по средствам, найденным на распродаже в торговом центре или онлайн. А самым желанным подарком для меня было ее лицо, когда она разрывала цветную упаковочную бумагу. И теперь, глядя, как она кладет последние предметы в сумку за две тысячи долларов, я задумалась, зачем богачи вообще дарят подарки на Рождество. Какой в этом смысл, если и так можешь купить все, что хочешь?

Может, это эгоистично, но меня огорчило, что я больше ничего не могу ей дать.

– Смотри! – воскликнула она. – Все влезло!

При мысли о том, какие ценности я прививаю дочери, в горле у меня встал комок. Да, Саванна согласилась на эти условия, пока я была подключена к аппарату искусственного дыхания, но, придя в себя, я могла бы и разорвать сделку. Могла послать Богатея куда подальше, сказать, что уж лучше мы будем жить на улице, чем возьмем его кровавые деньги. Но я этого не сделала. Я слишком боялась того, что случится, когда закончатся деньги и еда, и у нас с Саванной останутся лишь горе и сожаления.

Я вспомнила, как учитель из воскресной школы говорил, что многое в нашей жизни бывает одновременно и благословением, и проклятием: без землетрясений у нас не было бы гор, не случись трагедии первородного греха, люди не обрели бы свободу воли. Так же и с Христом – его распяли, но смерть позволила ему вознестись и обрести вечную жизнь, став нашим спасителем.

Во что превратилась моя жизнь? Нескончаемый банковский счет – это еще какое, черт возьми, благословение. Но вот жить во лжи – самое страшное проклятие.

Мои личные благословение и проклятие тянули меня в разные стороны, как два питбуля, дерущиеся за кость. И с каждым днем чувство, что эти рычащие псы обязательно разорвут меня на куски, лишь усиливалось. Это лишь вопрос времени.

Ну а пока у меня есть «Луи Виттон».

Эван

Три месяца назад

– Выпить хочешь? – спросил меня Джек, наливая себе.

Он любил текилу, и той ночью пил «Патрон сильвер» с ломтиком лайма на кромке бокала.

– Нет, спасибо, – ответил я.

Я часто выпивал с ним во время этих ночных встреч, но, учитывая серьезность происшествия, счел это неуместным.

– Ну, а мне надо выпить, – сказал он и плюхнулся в глубокое кожаное кресло напротив.

Он не был крупным человеком и в огромном кресле выглядел почти ребенком. В пятьдесят лет он находился в отличной физической форме. Рубашки он носил на размер меньше, чтобы ткань обтягивала бицепсы и накачанную грудь. Иногда из-за его плотного расписания мы встречались уже за полночь, пока он занимался в личном спортзале. Я неловко сидел на скамейке с планшетом в руках и вдыхал резкий запах эвкалипта и резины. Но той ночью мы сидели в его кабинете, незаслуженно наслаждаясь уютом итальянских кожаных кресел.

– И как у нас дела? – спросил он.

– Сегодня я поговорил с той женщиной, – начал я.

Я объяснил, что ухватился за возможность повлиять на ее дочь-подростка, когда та вмешалась в переговоры, – в вопросах морали она, похоже, была гибче своей матери. Я намекнул, что вызвать дорогого хирурга, с моей стороны, оказалось просто гениально, ведь дочь явно хотела для матери лучшего. Рассказывать о том, как лежал той ночью без сна, проклиная себя за этот поступок, я не стал – адвокатам положено быть бесстрастными, держать свои чувства при себе.

– Та женщина, Холли, – продолжил я, – немного сопротивлялась, но думаю, она подпишет соглашение.

Джек кивнул и на долгое, трагическое мгновение уставился на свой бокал. Может, ожидал от меня чего-то еще. Когда он наконец заговорил, его голос звучал мрачно.

– Что там было, на месте происшествия? Ну, после…

То, что я оказался там еще до того, как Холли погрузили в машину «Скорой помощи», было не иначе как чудом. Я жил далеко от места столкновения, но случайно очутился поблизости – обедал с местным застройщиком. В Лос-Анджелесе катастрофически не хватает жилья, и Джек попросил меня поискать возможности для инвестиций в доступную недвижимость, ведь, как он любит говорить, нельзя же постоянно думать только о деньгах. Когда мне поступил срочный звонок, я как раз оплатил счет и уже направлялся к машине.

Я описал место происшествия Джеку как можно лучше, не позволяя себе проявлять эмоции. Мужчина, скорее всего, погиб сразу. Женщину сшибло, и она потеряла сознание, получив травму головы.

– Вряд ли она что-то видела, – сказал я. – К тому же у нее сотрясение, даже если она и видела, ее показания будут ненадежными.

Я старался, чтобы мои слова звучали отстраненно, равнодушно, как будто я ставил диагноз. Не только Джек был хорошим актером.

Он кивнул и спросил:

– А свидетели?

До сих пор не обнаружилось ни одного свидетеля, но я все равно с тревогой ждал развития событий.

– Когда я приехал, там было четырнадцать зевак. Видел ли кто-то из них само столкновение, непонятно, но я это отслеживаю.

Я вспомнил про мужчину, снимавшего на телефон, но решил об этом не упоминать. Раз видео до сих пор не разошлось по соцсетям, то это вряд ли уже произойдет.

Джек снова кивнул. Я понимал, что он обеспокоен, как и я. Но я хорошо представлял, кто был на месте происшествия. Я снял толпу на телефон, тщательно фиксируя лица и машины каждого зеваки поблизости. Нам повезло, что в пределах прямой видимости не было банков или государственных учреждений с камерами наблюдения вблизи перекрестка, я это проверил.

– А видеорегистратор? – выдавил он. – Что делать с ним?

Видеозапись – это проблема. Видеозапись в руках малолетней девчонки – проблема уже куда более серьезная. Чертовы подростки чуть ли не каждую минуту своей жизни транслируют в «Снэпчат», «Вотсап» или чем они там пользуются. Если Саванна решит опубликовать запись с регистратора, нам точно не поздоровится.

– Девочка отдала мне камеру с оригиналом записи, но…

Джек остановил меня взмахом руки. Мы оба понимали, что она куда умнее. В наш цифровой век если есть одна копия, то есть и тысяча. Саванна наверняка уже сохранила запись на разных гаджетах и в облаке. Есть только один способ не допустить распространения этого видео – сделать так, чтобы Саванна была довольна.

– Да, понимаю, – сказал Джек. – Глупый вопрос.

Джек провел руками по седеющим волосам. Ему повезло сохранить к пятидесяти густую шевелюру. Он укладывал волосы гелем с запахом апельсина. Я заметил, что он специально взъерошивает передние пряди, чтобы казаться выше. И укладка держалась до сих пор, в отличие от ее обладателя.

Да, мы поступали плохо, но это не делало Джека плохим человеком. Он бывал весьма щедрым, и если его жена находила достойное применение деньгам – убежище для жертв домашнего насилия, кружок по интересам для местных мальчишек, театральная программа в школе, – делал большие и анонимные пожертвования. Он усердно трудился, чтобы устроить свою жизнь и жизнь своей семьи, и не позволит уничтожить все это из-за трагической случайности. Всякое бывает, все совершают ошибки. Но мир от этого не рухнет – ведь у Джека есть я.

– А та женщина… – начал Джек, – она не возражает… ну, в общем, избавиться от видеозаписи?

– Видеорегистратор из машины достала девочка, – сказал я, не ответив на вопрос прямо. – И для нас это большая удача, – добавил я, чтобы напомнить ему – попади видео в руки полиции, все обстояло бы куда хуже.

Конечно, утечка могла произойти и другим путем. Но упомянуть об этом я не осмелился. Джек и без меня знал о потенциальной проблеме, и я предположил, что он сам держит ее под контролем.

Джек поднял на меня усталый взгляд, а потом сказал нечто неожиданное:

– Как думаешь, мы поступаем правильно?

Я не торопился с ответом. То, что мы делаем, неправильно с точки зрения морали и законодательства, мы оба это понимали. Так что он на самом деле имел в виду?

Я тщательно выбирал слова для ответа.

– Думаю, произошла страшная трагедия, и в данных обстоятельствах мы выбрали оптимальную стратегию. Предотвратить дальнейший ущерб – в обоюдных интересах.

Тогда он посмотрел на свои руки и сказал:

– Пока нас не поймали.

Если б я верил в Бога, то наверняка ответил бы, что на все воля Божья. К счастью, я в Бога не верю. Потому что иначе мне пришлось бы смириться с тем, что мы оба попадем в ад.

Глава 8

Я собрал бумаги и сунул их в портфель. Все точки над «i» были расставлены, но в конечном итоге это не имело никакого значения. Наш контракт был лишь пластырем на глубокой ране, за которой нужно тщательно и бесконечно ухаживать. Срок давности по делам о ДТП с летальным исходом в Калифорнии составлял всего шесть лет, но, если б преступление было раскрыто, возникли бы проблемы гораздо серьезнее. Да, это было преступление, я обязан назвать его так. Не само столкновение – это был несчастный случай, – а побег с места происшествия. Под этим скрывалось нечто большее, чем жизнь Джека, это могло затронуть жизнь очень многих людей. Я понимал, почему Джек пытался все скрыть. Но это не означало, что я с ними согласен.

Я позвонил Джеку и сказал, что сделка совершена. Он обрадовался, хотя и не вполне успокоился. Я напомнил ему, что теперь Холли и Саванна виновны в сокрытии преступления наравне с нами. Так или иначе, мы теперь все в одной лодке. Они подписали договор о неразглашении, и если теперь пойдут в полицию, то в буквальном смысле лишатся всего. В этом, естественно, и заключался смысл нашего договора.

В машине по дороге домой я думал о том, как случилось, что я, милый паренек из Нью-Гэмпшира, игравший в лакросс и с отличием окончивший Йель, стал решать чужие проблемы. Понять профессию личного адвоката мои бывшие одноклассники еще могли, но если б они узнали, чем я занимаюсь на самом деле, то пришли бы в ужас.

В свою защиту скажу, что, получив эту работу, я не вполне понимал, в чем она будет заключаться. Я не хотел работать на крупную фирму, каждый день подниматься на одном и том же лифте в офис на последнем этаже и состязаться с коллегами, кто отработает больше сраных часов. Быть помощником чопорного судьи, как некоторые мои однокурсники, мне тоже не хотелось. Я был молод и жаждал перемен. После долгих нью-гемпширских зим мне хотелось пожить в Калифорнии, отдохнуть от холода, оказаться в Ла-Ла-Ленде – хотя бы ненадолго, твердил я себе.

Когда не стало мамы, а брат с головой ушел в детей и Бога, мне и так уже казалось, что меня уносит куда-то течением, так пускай уносит в океан прекрасных людей под вечно голубым небом, решил я. Вначале я работал не только на Джека, время от времени у меня бывали и другие клиенты – руководители объединяющихся компаний, не поделившие что-то партнеры, пара богатых застройщиков, – но потребности Джека постепенно заняли все мое время. С тех пор у меня даже серьезных отношений не было, настолько он загрузил меня работой. Впрочем, чувствовать себя одиноким мне тоже было некогда. Джек и раньше был замешан в мелких скандалах – слухи об интрижке с личной помощницей, союз с коррумпированным политиком, сомнительная сделка с недвижимостью, – но этот случай, безусловно, был худшим. Моя работа заключалась в том, чтобы исправлять, а не судить – в мире и без меня судей хватает. Такой известный человек, как Джек, живет словно под микроскопом – каждый его шаг, каждое слово, даже одежда подвергаются тщательному изучению и критике. Я сочувствовал ему. Иначе не мог бы выполнять свою работу.

Фактически дела с Холли Кендрик были улажены. Мы подписали соглашение, и она взяла на себя обязательство молчать в обмен на богатство, о котором и мечтать не могла. Казалось бы, теперь все могли вздохнуть с облегчением. Но мы все равно ждали, затаив дыхание. Потому что в глубине души знали – это только начало.

Энди

Три месяца назад

– Он сказал, что очень сожалеет, – сообщила Лора, когда я наконец-то ей перезвонил. Мне не хотелось выйти из себя во время разговора с агентом, и поэтому я выждал денек, пока не улучшится настроение. – Он все еще хочет с тобой встретиться, – заверила она. – Может, это даже и к лучшему, теперь он вроде как у тебя в долгу.

Я сильно сомневался, что кто-то из голливудских шишек когда-либо будет чувствовать себя обязанным мне, но промолчал.

– Ладно. Хорошо.

Это все, на что меня хватило. Я гадал, с чего вдруг мне дали второй шанс. Может, с кем-то другим не сложилось?

– Почти все лето он будет на съемках, но мы запланировали встречу в начале сентября, сразу как он вернется, – сказала Лора, и я попытался сделать вид, что доволен.

– Отлично.

Отлично, что он назначил новую встречу. И совсем не отлично, что денег я не увижу еще три месяца. Мой брак уже трещит по швам. А долги по кредитке, и без того огромные, постоянно увеличиваются. Честно говоря, я не представлял, как мы протянем до конца лета. Я уже подумывал заняться кукольной мебелью и продавать ее прямо в гараже. Хотя наш брак вряд ли это выдержит.

Завершив звонок, я одновременно почувствовал облегчение (Он по-прежнему заинтересован!) и стыд, как наркоман, который судорожно ищет «последнюю» дозу. Я и был наркоманом, мой наркотик – работа. Я во что бы то ни стало хотел получить ее, даже в ущерб здоровью, семье и отношениям. У меня екало сердце каждый раз, когда приходила почта. Но как бы трудно ни было смотреть на эти конверты с красным штампом «просрочено», я не был готов жить как простой обыватель. Я хотел быть сценаристом.

Это желание въелось в мое нутро. Даже мои статьи напоминали фильмы. Я создавал сцену («Беда распространялась по офису, как едкий дым»), описывал людей как персонажей греческой трагедии («Победная улыбка мистера Х противоречила его недавним провалам»). Я никогда не осуждал персонажей своих статей, их поведение говорило само за себя: «нервная дрожь колена», «слишком громкий смех», «натянутая улыбка». Прочитав мою статью об информаторе «Викиликс» в выпуске «Санди таймс», Клуни сказал, что она похожа на сценарий фильма. А когда заплатил мне за адаптацию, я был уверен, что нашел свою судьбу. Я проработал над сценарием пять славных лет. Мне и в голову не приходило, что фильм не снимут. Или что моя карьера пойдет под откос.

Я посчитал эту досадную неудачу проверкой моей решимости. Я не мог все бросить. Я построил дом, перевез сюда жену с востока страны. Либби отказалась от всего – многообещающей карьеры, огромного круга друзей, традиций, к которым привыкла – ее доброта была безгранична. Я был обязан добиться успеха, причем большого.

Я должен продать сценарий. После трех лет без работы я наконец-то встретил того, кто может хорошо заплатить и снять фильм. Я просто обязан написать нечто выдающееся специально для него, чтобы он не смог отказаться.

Я поклялся, что целиком посвящу себя работе. Я буду готовиться к этой встрече так, будто от нее зависит моя жизнь.

Потому сейчас от нее и правда уже зависят моя карьера и мой брак.

Глава 9

Я лишь хотел узнать, как он умер. Я не планировал копать глубоко. Меня заинтриговало слово «внезапно», вот и все.

Когда люди «внезапно» умирают, это может означать сердечный приступ, разрыв аневризмы, авиакатастрофу, автокатастрофу или происшествие на море. Он мог покончить с собой (такое частенько случается) или его убили (что бывает очень редко). Или он просто был стар? Холли выглядит достаточно привлекательной, чтобы быть женой богатого старика. В голове мелькали миллионы вариантов, мне просто хотелось знать.

Первым делом нужно было выяснить его имя. Это будет нетрудно. Просто погуглить его жену. Ее фамилия Кендрик – я увидел надпись на коробке для переезда. Наверное, странно, что я замечаю такое, но я как-никак десять лет проработал журналистом-расследователем, и глаз у меня был наметан на детали.

Я ввел в поисковую строку «Холли Кендрик» и просмотрел результаты. У нее не было аккаунтов в соцсетях, но ее имя всплыло в некрологе в газете «Бейкерсфилд Калифорния». «У Кевина Майкла Маккаллума остались родители, Элейн и Мартин Маккаллумы, и сестра, Холли Маккаллум Кендрик». Значит, у нее был брат, и он тоже умер. В любой другой день я заинтересовался бы этим, но сейчас передо мной стояла другая задача. Я пролистал некролог. Никакого упоминания о муже, но, по крайней мере, теперь мне известна ее девичья фамилия.

Я изменил запрос – «Холли Маккаллум» – и попал в точку. Объявление о свадьбе шестнадцатилетней давности. «Холли Маккаллум выходит замуж за свою школьную любовь, Гэбриэла Кендрика. Церемония будет простой… Бла-бла-бла…»

Я набрал в поисковой строке имя покойного мужа. Слишком много Гэбриэлов Кендриков. Я добавил название их школы в Бейкерсфилде, но ничего не нашлось. Я ввел оба имени – и его, и жены. Они не владели собственностью, ни вместе, ни по отдельности (странно) и никогда не делали ничего примечательного (совсем не странно). У него не было аккаунта ни в «Линкедин», ни на «Фейсбуке»[2], ни в других соцсетях. Я мысленно улыбнулся, потому что знал, кто точно есть в соцсетях – Саванна.

Я нашел ее почти сразу же и начал листать страницу вниз – один месяц, второй, третий… – и наткнулся на фотографию молодого человека в синей военной форме, душераздирающая подпись гласила: «Папочка, пусть тебя больше нет, но ты навсегда останешься в моем сердце».

В комментариях на меня обрушился поток печальных эмодзи – сердечки, цветы и грустные лица. Даже не знаю, почему я удивился. Неужели не верил, что отец Саванны на самом деле мертв? Наверное, на работе я научился все подвергать сомнению, даже безудержные рыдания.

Я отметил дату поста, двадцатое мая, и начал листать комментарии.

«Боже, я только что узнала… Просто сердце разрывается … Обнимаю… Как ты?.. Если тебе что-нибудь нужно…»

Трогательный, но лишенный деталей поток. Зато у меня хотя бы появилась примерная дата – двадцатое мая или чуть раньше. Муж Холли умер чуть больше трех месяцев назад. Неудивительно, что она расплакалась, рана еще свежа.

– На что ты там смотришь? – спросила Либби, заглядывая через плечо. Она раскраснелась после пилатеса, под каждой грудью темнел полумесяц пота. Я не слышал, как она вошла. Может, этого она и добивалась.

Наверное, я выглядел подозрительно. Полураздетый безработный муж просматривает «Инстаграм»[3] шестнадцатилетней школьницы. Я должен был писать, обязан писать, а не лазать по аккаунтам несовершеннолетних девушек. Могу представить, какие мысли пульсировали в голове моей жены. «Мой муж – извращенец, ему нравятся девочки-подростки, как же я раньше не замечала?» У нас не было секса больше месяца, и теперь она решит, что именно по этой причине я не настаивал.

Как журналисту, мне постоянно приходилось искать в интернете что-то безумное. Работая над статьей о морском пехотинце, присоединившемся к ИГИЛ[4], я стал специалистом по исламскому экстремизму, пещерам Афганистана и способам производства грязной бомбы. И наверняка попал на карандаш к ФБР. Но осуждающий взгляд жены пугал куда сильнее.

– Холли – вдова, – просто ответил я, поворачивая ноутбук, чтобы она увидела пост Саванны.

Потом я показал еще несколько фото – вот отец танцует с дочерью, а вот вся семья обнимается, Холли посередине, Саванна вся мокрая после забега на школьных соревнованиях.

– Господи, – охнула Либби, наклоняясь ближе. – И давно?

– Около трех месяцев, – я указал на дату. Я рассказал ей о скамейке и признании Холли, сделанном в слезах, постаравшись не упоминать, как вздымалась ее грудь от каждого всхлипа. – Я просто хотел узнать что-нибудь о его смерти, спрашивать было как-то неудобно.

– Да, конечно, – заверила меня Либби, и я почувствовал облегчение. Надеюсь, она тоже. –  Погоди, тогда кто такой Эван?

Холли сказала, что он помогает ей с Саванной. Помню, как подумал, что это странный способ его описать. Но я лишь пожал плечами.

– Она не объяснила.

– Новый мужчина? – предположила Либби, и я покачал головой.

– По ее словам я понял, что нет. Думаю, она бы мне сказала.

Теперь уже Либби покачала головой.

– Ее муж умер всего три месяца назад. Наверное, ей просто стыдно. Может, у них что-то было еще до смерти мужа?

Интуиция подсказывала мне, что это не так, но такое вполне вероятно.

– Да… может быть.

– Ты только взгляни на нее. Она же прямо секс-бомба, – сказала Либби, и я воспринял это как предупреждение: не подходи слишком близко. – Вполне могла подцепить богатенького мужика, – добавила она. Сомнительный комплимент, но я не мог не согласиться.

– Уверен, что скоро мы все узнаем, – я закрыл ноутбук, тем самым показывая, что больше копать не собираюсь.

У меня были и другие дела. До долгожданной встречи с продюсером оставалось всего ничего, и мне нужно было завершить сценарий и проработать еще пару вариантов на случай, если понадобится внести изменения.

Я посмотрел на Либби. Она глядела куда-то в пространство, и я почти слышал, как в ее голове вращаются шестеренки. Она встревожена? Ревнует? Я никогда не замечал за ней ничего подобного, но все когда-то бывает в первый раз.

Мы оба чувствовали что-то неправильное в отношениях Холли и Эвана. Вряд ли они любовники, их жесты были слишком закрытыми, скорее уж как у противников – стулья на разных концах стола, скрещенные на груди руки, редкий зрительный контакт. Но и просто другом Холли его тоже не считала, это она четко дала понять.

Как я подозревал, она что-то скрывала. И дальнейшие события показали, что я прав.

Но это нас никак не касалось. Это не наше дело, и нет причин волноваться.

Однако в этом я ошибался.

Часть 2

Саванна

Три месяца назад

В школу пришел полицейский.

К сожалению, ничего необычного в этом не было. Я бы не сказала, что такое случалось каждую неделю, но очередной разгуливающий по школе коп в форме с блестящей черной портупеей больше не привлекал моего внимания. Обычно полиция появлялась, когда родители кого-нибудь из учеников разводились и никак не могли поделить ребенка. Такой-то и такой‑то лишен опекунства. Такой-то и такой-то нарушил официально установленное расписание поочередной опеки. Такому-то и такому-то судом запрещено приближаться к ребенку. Мы никогда не придавали этому значения. Кем бы ни был этот ребенок, он уже достаточно натерпелся, зачем усугублять ситуацию, глазея на него. Он не виноват, что его родители психопаты. Да и кто знает, кто из нас следующий?

Иногда копы приходили и по другим причинам. Однажды парень принес в школу складной нож и размахивал им, как Люк Скайуокер световым мечом. Иногда причиной были наркотики. Учителям плевать, что ребята употребляют, все знали, что большинство из нас что-то пробовали. Но если кого-то ловили за продажей, учителя вызывали полицию. Так что да, копы приходили не каждую неделю, но часто.

В этот день полицейский стоял во дворе вместе с директором, ковбоем-хиппи мистером Прайсом, и наблюдал, как мы разбегаемся по классам. Перемена длилась всего шесть минут – едва хватало времени, чтобы остановиться у шкафчика и поменять учебники. Следующим уроком у меня была геометрия, и мне нужно было сбегать за калькулятором, так что я спешила по бетонной дорожке, соединяющей классы. Ни один полицейский никогда не обращал на меня внимания, и я с радостью отвечала тем же.

Пока я копалась в шкафчике, ребята вокруг меня внезапно прыснули в стороны, словно рыбки при виде акулы. Это показалось мне странным, и я обернулась посмотреть, в чем дело. Ковбой Прайс стоял в пяти шагах от меня, опустив взгляд, словно рассматривал свой пупок. Коп держался на несколько шагов позади и выглядел таким же угрюмым.

Когда я ездила в машине с мамой и папой и один из них замечал полицейскую машину, они обычно говорили: «Осторожно! Впереди копы!» Как будто полиция – это какой-то опасный зверь. Да, некоторые копы и правда звери. Но я не нервничала в их присутствии. До того дня, когда один из них появился у моего шкафчика.

– Привет, Саванна, – сказал мистер Прайс, сложив руки перед собой, будто служка в церкви. – Ты не могла бы зайти ко мне в кабинет? – добродушно спросил он.

– Я опоздаю на второй урок, – предупредила я, как будто он сам не понимал.

– Ничего страшного, – заверил он.

Мне не понравилось, как на меня смотрит коп, и поэтому я спросила:

– Я в чем-то провинилась?

Директор плотно сжал губы, словно это был очень сложный вопрос. Вместо него ответил коп:

– Нет, мисс. Вы ни в чем не провинились.

Тогда зачем они хотят со мной поговорить? Мне вдруг захотелось сбежать, но куда? Территория школы закрыта, на заборах острые шипы, не выйти и не войти.

– Это касается твоих родителей, – мягко сказал мистер Прайс, и мое сердце камнем ушло в пятки.

– Что с ними? – спросила я.

Он снова поджал губы. И тогда полицейский снял фуражку, а я тут же поняла, что случилось худшее.

Мой калькулятор упал на пол, а колени подогнулись. Я дернулась вперед, как будто меня толкнули в спину.

Меня поймали две пары рук.

Директор опустился рядом со мной на колени и обнимал меня, пока я кричала.

Глава 10

Мне никогда не везло с мальчиками. По вполне очевидной причине. У меня не та фигура, которая притягивает внимание. Моя мама выиграла в генетической лотерее грудь четвертого размера и осиную талию, а я… В шестнадцать я выглядела как Слендермен – высокая, с тощими руками, без бедер и с сиськами, похожими на шарик мороженого. Да, Слендермен в свое время был легендой, но никто в здравом уме не пошел бы с ним на свидание.

Была еще одна причина, по которой я ни с кем не встречалась. Мальчики из моей школы были отстойными. Большинство все время ходили под кайфом, а те, кто хотел учиться, из школы сразу спешили домой, где разговаривали с родными на корейском или армянском, им, скорее всего, со мной даже просто поболтать не разрешили бы.

Так что можно представить мое изумление, когда офигенно симпатичный выпускник, который на следующий год поедет в Гарвард (да, именно в Гарвард), после школьных отборочных для легкоатлетов спросил, какой у меня ник в «Инстаграме». Я занималась бегом с препятствиями. В основном из-за длинных ног и нечеловеческой гибкости. Начинала я с танцев, но родители не могли себе позволить оплачивать уроки балета, а в моей старой школе танцев не было. Поэтому я вступила в команду по легкой атлетике и ко всеобщему удивлению, в том числе и моему собственному, стала там звездой.

В моей новой школе была хорошая команда по легкой атлетике. В гимнастике и танцах, если хочешь чего-то добиться, нужно брать частные уроки у стервозных прима-балерин, которые тычут учениц в живот (втянуть!) и растягивают им ноги, пока девочки не разревутся. И это дорого стоит. А у нас никогда особо и не было денег. Но чтобы выигрывать забеги, красивые ноги ни к чему, важна только скорость. А это бесплатно. Конечно, можно натренировать ноги в тренажерке, но для этого не нужна никакая Светлана, которая когда-то там танцевала в Большом театре. Плюс мы жили на четвертом этаже в доме без лифта, так что мне каждый день выпадала возможность качать квадрицепсы, а еще я все время куда-то опаздывала, так что за раз перескакивала по две-три ступеньки. Это богатым девушкам не нужно бежать на автобус – еще один балл в мою пользу.

Отборочные прошли неплохо. Я была не в лучшей форме и за лето немного растеряла силы, но по-прежнему пробегала стометровку меньше чем за пятнадцать секунд, а триста метров – меньше чем за пятьдесят, что неплохо для моего возраста. Тренера явно впечатлил мой дух соперничества, на котором, в отличие от веса, месяц рыданий у маминой больничной койки никак не сказался.

– Для белой девчонки бегаешь ты быстро, – заметил красавчик, глядя на мои ноги, пока я делала растяжку.

– А ты у нас, значит, расист, – ответила я, притворяясь, что на меня не произвела впечатления копна черных волос, спадающих на небесно-голубые глаза.

– Как тебя зовут? – спросил он, и я помедлила с ответом, разглядывая его.

– А что, хочешь записаться в мой фан-клуб? – спросила я.

Может, я и не ходила на свидания, но много раз репетировала, как их назначать.

– Именно, – серьезно сказал он.

И тогда я ответила.

– Саванна Кендрик, – важно представилась я. – И да, я здесь новенькая, если это следующий вопрос.

– Привет, Саванна. Меня зовут Логан. Я тоже новенький, – он протянул руку. А потом спросил: – Ты в десятом?

Я кивнула.

– А ты?

– Я в прошлом году выпустился, – отозвался он, – но не из этой школы.

Я прищурилась, глядя на него.

– Так ты что же, клеишься ко всем подряд?

Он запрокинул голову и рассмеялся, показав безупречно ровные белые зубы.

– Я же не смогу стать президентом твоего фан-клуба, если к тебе не пристану, – пошутил он. – Я решил передохнуть до поступления в колледж. Я был капитаном команды легкоатлетов. А теперь буду помощником твоего тренера. Но только на добровольных началах. Так что меня не смогут уволить, если я решу за тобой приударить.

Флирт был настолько откровенным, что я растерялась. И совершенно точно покраснела. А он совершенно точно это заметил.

– Это же ты, Саванна Кендрик? – спросил он, показывая свой телефон с моим открытым профилем в «Инстаграме».

– Да, – подтвердила я, внезапно смутившись, что этот красавчик увидит все мои дурацкие посты.

Я прокляла себя и понадеялась, что он не успеет в них покопаться, пока я не сотру самые постыдные.

– Ясно, – сказал он, подписываясь. – Теперь я официально к тебе пристал.

И от его сверкающей улыбки я покраснела до самых ушей.

– Повезло же мне, – хмыкнула я, надеясь, что это прозвучало язвительно.

Хотя в глубине души трепетала от восторга.

Либби

Три месяца назад

Кран в ванной отломился прямо у меня в руке.

К счастью, это случилось, когда я пыталась открыть его, а не закрыть, и я не промокла. К несчастью, мне срочно нужна была вода, потому что отшелушивающая и омолаживающая маска с морской солью и авокадо у меня на лице уже подсохла и тянула уголки рта в стороны, делая меня похожей на печальную игуану.

Я пошла в туалет, открыла кран там (очень осторожно) и смыла маску. Промакивая щеки полотенцем, я заметила, что прямо над плинтусом начали отходить обои. Мы собирались поменять их сразу после того, как въехали. Но все как-то было недосуг. А потом мы прочно сели на мель.

Я старалась не злиться из-за отсутствия денег – у мужа и без того депрессия. С утра до ночи он торчал в мастерской, прячась от собственных переживаний и меня. Он сказал, что никто не объяснил, почему отменили встречу, которая должна была «изменить нашу жизнь», хотя он все равно не поверил бы объяснениям. Сказал, что от таких людей правды не дождешься. Они скажут что угодно, лишь бы не выглядеть засранцами.

Представляю, как тяжело превратиться из репортера, охотящегося за фактами, в начинающего сценариста, которому не открывают даже самых элементарных. Но что-то в этом деле его не отпускало. Он так радовался этой встрече, что репетировал свою речь перед зеркалом, в душе и в машине. Он даже приоделся, чего никогда раньше не делал, в узкие брюки, которые я купила ему в «Банана репаблик» и одну из немногих своих футболок без фотографии какой-нибудь рок-группы из восьмидесятых. Я не видела его в таком приподнятом настроении с тех пор, как Клуни выписал ему чек, ставший первым взносом за этот дом. А это, судя по состоянию нашей ванной комнаты, было уже давно.

Я поковыряла отставший край обоев пальцем и задумалась, не приклеить ли их обычным клеем-карандашом. И вдруг громко рассмеялась над тем, во что превратилась моя жизнь. Я получила докторскую степень по психологии в Колумбийском университете и когда-то была высокооплачиваемым специалистом. И вот, переехав на другой конец страны и родив двоих детей, я превратилась в домохозяйку, пыталась спасти стремительно ухудшающуюся внешность и поддерживала мечту мужа стать голливудской звездой.

У меня были запутанные отношения с жизнью. Я любила Калифорнию и этот район, но мне стоило громадных усилий сюда вписаться. Я старалась, насколько это возможно в домашних условиях, сама делала маски для лица и избавлялась от волос на теле с помощью воска из аптеки, но противостоять неминуемому течению времени без помощи профессионалов было невозможно. А их услуги стоили денег, которых у нас и так не было.

Я нашла клей-карандаш в комнате Татум. Приклеила обои и разгладила их тюбиком. Вот если бы так же просто было разгладить морщины на моем лице. Просто нанести на них клейкую мазь и раскатать. Если б я изобрела нечто подобное, то заработала бы миллионы! Сейчас это казалось мне столь же вероятным путем к богатству, что и успех моего мужа.

Я вернула клей на место и заправила кровать Татум. Вчера ночью она спала со мной, а здесь спал мой муж. Он объявил, что допоздна будет готовиться к важной встрече и не хочет меня будить. Татум была несказанно рада, как и всякий раз, когда папочка работал допоздна. А это случалось частенько. По правде говоря, он вообще редко спал в нашей постели, и Татум могла бы ложиться рядом со мной, когда захочет. Просто мы не всегда ей об этом сообщали.

Мне хотелось помочь мужу добиться успеха на избранной им стезе, но так не могло продолжаться бесконечно. В конце концов мне придется с ним поговорить и потребовать, чтобы он нашел нормальную работу, за которую платят. Но сначала мне нужно починить кран.

Так что я отогнала мысли о нашем катящемся под откос браке и понадеялась, что он не станет таким же жалким, как мое обвисающее лицо и рассыпающийся дом.

Глава 11

Я увидела ее на парковке у супермаркета. Она загружала покупки в «Лексус» – прямо как мой, только новехонький. Я отметила, что у нее люксовая комплектация – хромированные колесные диски и приборная панель из красного дерева, контрастирующая с гладкой, как масло, обивкой песочного цвета. Мы всегда выбирали машины с черным салоном, потому что на нем не так виден износ.

Раз наша новая соседка отправилась за продуктами в десять утра буднего дня, значит, она не работает, как и я. Это время неработающих домохозяек. На парковке кроме нас было еще несколько нянь с детьми.

– Привет, Холли! – поздоровалась я с улыбкой и помахала рукой. От неожиданности она чуть не выронила арбуз. – Прости, не хотела тебя пугать.

Почему она вечно выглядит так, будто ее застали с ложкой в чужом десерте? Она ничего не ответила, поэтому я еще раз представилась:

– Либби. Живу в доме напротив.

– Точно, – сказала она, кивая. – Прости, не ожидала встретить тебя здесь.

Хм… Супермаркет всего в миле от наших домов, ну да ладно.

– Ну, как тебе новый дом? – спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало завистливо.

Мы с Энди заходили внутрь, когда дом выставили на продажу. Предыдущий владелец сумел полностью модернизировать дом, не лишив его исторического шарма, как сообщил дружелюбный риелтор, живущий по соседству, и в кои-то веки он не преувеличивал.

– Нам все очень нравится, – ответила Холли, немного как робот.

Она что, правда такая чопорная или просто не умеет поддерживать разговор? Я не могла не заметить, что она подкрасила корни волос и подстриглась, теперь волосы волнами обрамляли лицо – новая прическа ей очень шла. А вот я уже два месяца не ходила к парикмахеру и закрашивала появившуюся седину краской для волос из интернет-магазина.

– Нам он сразу понравился, – решила я ей польстить, чтобы она стала поразговорчивее. – А кухня – просто умереть можно! Ты любишь готовить?

Мой взгляд остановился на ее покупках – чипсах и диетической кока-коле, и я тут же пожалела, что задала вопрос.

– Я больше люблю печь, но и готовлю неплохо.

– Приходите все вместе к нам на ужин, я настаиваю, – брякнула я.

Да что это со мной? Куда мне устраивать званый ужин, да и девочки в семь часов уже в постели. А по сравнению с ее кухней, с паркетным полом и латунными деталями, моя выглядит как помойка. Но ее новехонькая сияющая машина, стильная свежая стрижка, да еще и тот мужчина, наверное, новый богатенький ухажер сводили меня с ума, я просто умирала от любопытства. А напроситься к ней в гости не могла.

– Мы с Эваном не вместе, – заверила она, и я сделала вид, что поверила. – Или муж вам не сказал?..

Она поковыряла лак на ногтях, а я свои обгрызла подчистую и теперь проклинала себя. Я ненавидела ходить в маникюрный салон. Меня смущало, когда мои руки и ноги массировали трудолюбивые иммигранты, которые, конечно же, нуждались в массаже больше меня. Я старалась не думать о том, что они говорят обо мне на диалектах Юго-Восточной Азии, но от их постоянного кудахтанья чувствовала себя привилегированной белой неженкой, избалованной соплячкой. Не знаю, когда разноцветные ногти идеальной формы стали неотъемлемым признаком респектабельной современной женщины, но, едва начав следить за модными тенденциями в маникюре – круглые ногти, квадратные ногти, какая-то «балерина», французский маникюр, полностью черные, – я быстро утомилась.

– Да, прими мои соболезнования, – сказала я, прекрасно понимая, почему она не признается, что встречается с Эваном – со смерти ее мужа прошло всего три месяца. Но неужели она не понимает, что меня не обманешь? Она сидела с ним за кухонным столом в девять вечера! Может, он еще не переехал, но явно купил этот дом, и эту сумку «Луи Виттон» у нее на плече. – Давай я тебе напишу, и мы обсудим, когда устроить ужин и познакомиться по-настоящему. Дашь свой номер?

Я вытащила телефон и уже приготовилась записывать, но она меня остановила.

– Не хочу показаться невежливой, – начала она, – но мы пока не готовы заводить новых друзей. Я не готова.

А потом хлопнула багажником, словно ставя точку своей отповеди.

Просто немыслимо! Я так разинула рот, что в него могла бы влететь птица. А может, даже и влетела – несколько секунд я не могла ни говорить, ни глотать. Наконец я выдавила:

– Да, конечно.

Она поблагодарила меня за понимание и уехала, а я так и осталась стоять на парковке как ненужный мусор.

Никогда в жизни я не встречала человека настолько грубого и высокомерного, как моя новая соседка. Кто станет отвергать предложенную дружбу? Только тот, кто что-то скрывает, вот кто.

И я решила во что бы то ни стало докопаться, что именно прячет Холли Кендрик.

Джек

Три месяца назад

Тем вечером у моей жены было игривое настроение.

Когда я вошел в спальню, она включила музыку – «Sailing» Кристофера Кросса, классика мягкого рока восьмидесятых, а потом схватила меня за руку и закрутила как моток ниток. Я был не в настроении танцевать, но не мог отказать ей, никогда не мог.

Я встретил Кейт, когда пролил на нее кофе в «Старбаксе» в аэропорту. Меня очаровал ее смех и то, что именно смехом она ответила, когда на нее плеснули горячим кофе, поэтому в самолете я пересел на двадцать рядов назад, чтобы оказаться рядом с ней. Год спустя мы поженились. Произнося речь на нашей свадьбе, мой новоиспеченный тесть назвал тот эпизод счастливым несчастным случаем. Все засмеялись.

Разумеется, чаще всего несчастные случаи остаются несчастными. Мне повезло, что у меня в жизни их было не так много. Катаясь на лыжах, я упал и сломал руку, во время игры в гольф разбил окно мячом и как-то раз дал ребенку с аллергией на орехи печенье, которое его чуть не прикончило. В свое время эти происшествия казались мне настоящими катастрофами. Сломанная рука испортила мне каникулы, новое окно стоило двухнедельной зарплаты, а ребенок, впадающий в анафилактический шок из-за того, что я забыл спросить, можно ли ему орехи, стал едва ли не самым страшным зрелищем в моей жизни. Но рука зажила, банковский счет снова наполнился, а тот мальчишка выжил и съел другое печенье. То были худшие происшествия в моей жизни. Пока не случилось это.

– Ла-ла-ла-ла… – подпевала Кейт, запрокидывая голову к небу.

Пела она ужасно, и в любой другой день я бы засмеялся. Но тогда ее откровенная радость разбивала мне сердце. Я понимал – если она узнает о том, что случилось и как я пытался это скрыть, то счастлива не будет уже никогда.

Обожаю, когда бейсбольные комментаторы говорят: «Могу поспорить, Джо Бэттер хотел бы переиграть эту подачу!» Даже если вы никогда не играли в бейсбол, то понимаете, о чем они. У каждого из нас бывали такие моменты. Если бы я только замахнулся в ту подачу. Если бы только не замахнулся. Я мог бы стать героем. Мог бы спасти команду.

Пока жена прижималась лицом к моей груди и медленно раскачивала меня вправо и влево, в моей голове проносились тысячи «если» – если бы солнце так не слепило глаза, если бы тот грузовик убрался с дороги, если бы та пара вышла из машины раньше или позже, или вообще не вышла. Этой игрой я мог заниматься часами.

Трагедия в том, что как только мы произносим это «если бы», желая все изменить, уже слишком поздно.

Бросок сделан, мяча не вернуть.

Я бы отдал все на свете, лишь бы тот день пошел иначе, но, конечно, как и в случае с неудачным броском, было уже слишком поздно.

И я танцевал с женой, прекрасно понимая, что, возможно, это наш последний танец, но в моем сердце уже не осталось места для других сожалений.

Глава 12

Я в буквальном смысле жил в доме своей мечты. Когда я оглядывался вокруг, то не мог поверить, что все это мое.

Я вырос в небогатой семье, совсем не богатой, но всегда представлял, каким будет мой идеальный дом. Я мечтал о длинной подъездной дорожке, огибающей небольшой холм. В моем воображении она заканчивалась у массивных ворот, увитых цветущей ярко-розовой бугенвиллеей. За воротами бурлил фонтан, привлекающий разноцветных птиц, а иногда и оленя. Я мечтал о такой широкой и влекущей входной двери, что гости будут подходить к ней с такой же радостью, как Чарли к шоколадной фабрике. А в доме на второй этаж будет подниматься величественная лестница с балюстрадой, прямо как из «Унесенных ветром». Я мечтал о доме, где найдется комната для любых целей – кухня, чтобы готовить изысканные блюда, огромная веранда, чтобы принимать гостей, спортзал, кинотеатр и роскошная спальня, сравнимая с номером люкс в «Ритце». И теперь все это было под угрозой. Если мы не сумеем удержать происшествие в тайне, я потеряю все.

В тот вечер мы с Эваном встретились в моем кабинете. Он напоминал скорее охотничий домик, чем офис – с кожаными креслами и медвежьей шкурой вместо ковра. Вдоль стен стояли шкафы с моими любимыми книгами – от Дипака Чопры и Экхарта Толле до винтажных Роберта Ладлэма и Тома Клэнси. Сюда не заходил никто, кроме меня и в редких случаях Эвана, когда мы обсуждали дела у меня дома.

– Меня за это посадят? – спросил я своего адвоката, глядя на подписи Холли и Саванны Кендрик.

Странно было видеть документ, узаконивающий незаконные действия, но я верил, что Эван свое дело знает.

Похоже, он был готов к моему абсурдному вопросу.

– Раскрывать вашу причастность к этому делу не выгодно ни одной из сторон, – ответил он.

Конечно, он прав, но все равно нет никаких гарантий, что «одна из сторон» этого не сделает. Мы заключили гнусную сделку с дьяволом, но если приняли, это еще не значит, что ни у кого не проснется совесть. Чувство вины можно запереть, но жизнь умеет находить способы освободить ее. У одних вина вытекает наружу медленно, просачиваясь в глубокие щели совести, преследуя во сне до самой смерти. У других накапливается, как пар в скороварке, угрожая взрывом. Такое не проходит бесследно. Неизвестно только, кто будет медленно гнить, а кто взорвется.

– Подумайте о семье, – сказал Эван, как будто я нуждался в напоминаниях.

Конечно же, все это ради семьи.

Больше всего меня печалило, что у нас только один ребенок. Я хотел больше детей, но жена тяжело перенесла беременность. У нее выявили hyperemesis gravidarum, а если сказать по-простому, ее постоянно выворачивало наизнанку. Это было ужасно, душераздирающе. Даже большие дозы зофрана, который дают раковым пациентам во время сеансов химиотерапии, не могли унять приступы тошноты. Почти девять месяцев Кейт жила на полу в ванной, склонив голову над унитазом. Бывали дни, когда ей в буквальном смысле хотелось умереть. Смотреть на ее страдания было все равно что стоять прикованным к пожарной машине, пока горит твой дом – самая страшная пытка. Как-то раз она попросила врача ввести ее в искусственную кому и держать так до рождения ребенка. Когда врач отказался, я не знал, что чувствовать, облегчение или разочарование.

Большинству женщин с hyperemesis gravidarum в третьем триместре становится лучше, но Кейт тошнило до девятого месяца. Она отчаянно хотела родить естественным путем, но когда тошнота продолжилась и на тридцать седьмой неделе, я убедил ее сделать кесарево. Мне нужно было уехать из города по работе, и я не хотел оставлять ее в таком состоянии, к тому же эгоистично желал увидеть рождение нашего ребенка, особенно когда начал подозревать, что другого не будет. Делать кесарево сечение по расписанию Кейт не хотела, но ради меня все-таки согласилась.

Нас заранее предупредили, что из-за оперативных родов дети не проходят через родовые пути, и поэтому иногда появляются на свет с жидкостью в легких, но когда наш ребенок не начал дышать, мы все равно запаниковали. Кейт едва успела прикоснуться к малышу, когда его вырвали у нее из рук и стали подключать к аппарату ИВЛ. Младенец пробыл в интенсивной терапии тринадцать дней. И все это время Кейт не отходила ни на шаг от его бокса. Ей не позволяли брать ребенка на руки, и тогда она тайком просовывала пальцы через крошечное окошко в инкубаторе, только чтобы в отчаянии прикоснуться к его ножке. Ребенка слишком рано забрали из утробы, и он по-прежнему оставался частью Кейт, она не могла его отпустить.

Беременность Кейт протекала тяжело, но две недели после рождения ребенка почти ее доконали. В палате интенсивной терапии для новорожденных негде было прилечь, и поэтому она не спала. Туда нельзя было проносить пищу, и поэтому она не ела. Каждые два часа она сцеживала молоко прямо на глазах у тех, кто находился в палате, потому что отказывалась уходить. Я же покинул ее в самые тяжелые дни, потому что по контракту был обязан снимать кино, а Голливуд ждать не станет даже меня.

Бросить ее в таком состоянии – это кошмар. Я поклялся никогда в жизни больше не причинять ей боль. Это соглашение, взятка – называйте как хотите, – я пошел на все это не для себя. Я сумел бы пережить катастрофу. Я делал это ради Кейт. Потому что, ни о чем не подозревая, она тоже сыграла свою роль в случившемся. Я вернул Эвану конверт с договором.

– Заберите его, – сказал я.

Я и раньше просил адвоката разобраться с щекотливыми ситуациями, но до такого не доходило. Работая в Голливуде, я постоянно находился на виду. Если выйдут наружу подробности этого происшествия, моя жизнь будет разрушена. Потому что, каким бы ужасным все ни казалось, правда еще страшнее. И Эван знал, я поставлю на кон что угодно, лишь бы сохранить все в тайне.

– И что теперь? – спросил я, когда он опустил конверт в портфель.

– Будем жить дальше, – просто ответил он.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Конечно, мы будем жить дальше, но в глубине души я понимал, что как прежде жить уже не смогу.

Саванна

Три месяца назад

Раньше я никогда не бывала в полицейской машине.

Сиденья были ужасно неудобными, приходилось сидеть прямо, как в церкви. Пахло немытыми подмышками и блевотиной, и я задумалась, скольких людей здесь вырвало. Несколько месяцев назад одна девочка из школы выпила на спор целую бутылку виски, но тогда беднягу увезли на «Скорой», значит, сейчас я, наверное, вдыхаю вонь еще чьего-то неудачного дня.

Между водителем и мной была решетка, напоминающая пожарный выход в нашем доме, с металлическими клетками, как в игре «крестики-нолики», причем в отверстия едва можно было просунуть палец. Пожарная лестница заменяла нам балкон. Я любила сидеть там по вечерам и смотреть на проезжающие машины, прищуриваясь, чтобы их фары расплывались в психоделическом цветном вихре. Но сейчас я была не на пожарной лестнице. Я находилась на заднем сиденье полицейской машины и ехала в больницу, чтобы взять за руку маму, оставшуюся в живых, в отличие от отца.

– Ты там как? – спросил меня полицейский, выворачивая шею.

– Нормально, – соврала я.

Не помню, как долго я рыдала у своего шкафчика, прежде чем мистер Прайс отлепил меня от себя, но к тому времени, когда он посадил меня в полицейскую машину, я уже досуха выплакала все слезы.

Я снова прокрутила в голове слова мистера Прайса. «Твои родители попали в аварию. – Он сделал паузу и добавил какую-то бессмыслицу: – К сожалению, твой отец не выжил». Несколько секунд я искренне ничего не понимала. Это невозможно. Отец не мог умереть. Я видела его утром, он пил кофе из кружки с надписью «Лучший папочка», которую я купила за полцены на следующий день после Дня отца. Папа был большим любителем кофе. Каждое утро он варил целый кофейник и пил черный и безумно горячий кофе. На заставе в афганской долине Коренгал, где он выпил свою первую чашку, не было сливок и сахара, думаю, тогда-то папа и пристрастился к кофе без выкрутасов. А что касается температуры, тут я без понятия.

– Нам нужно поговорить насчет твоего дня рождения, – сказал папа, когда тем утром я села за кухонный стол завтракать. – Тебе ведь будет шестнадцать, нужно устроить что-то особенное.

– Я знаю, что именно, – ответила я, и он пронзил меня взглядом.

– Машину я тебе не куплю, – заявил он, и я, видимо, закатила глаза, как обычно, когда не могла добиться своего.

Вот и все. Я ушла в школу. Даже не попрощалась.

И теперь мистер Прайс говорит, что папа умер? Как такое может быть? Мы даже не закончили разговор. Я и не ожидала, что папа купит мне машину, но это не мешало мне изводить его просьбами. Он уже намекал, мол, когда мама пересядет на что-нибудь поновее и посимпатичнее, вроде «Мини-Купера» или кабриолета, мне достанется «Чероки». На этом джипе я научилась водить. Я даже пометила его парочкой хорошо заметных вмятин на бампере («Бамперы для того и нужны!»). После того как я в третий раз поцарапала мусорный бак за домом («Ну а что, он шире, чем кажется!»), папа установил видеорегистратор, чтобы позже анализировать каждую мою ошибку. Мало того что мне приходилось слушать его нотации в машине («Поворотник мы включаем до поворота! Стоп-линия нужна для того, чтобы останавливаться перед ней!»), папа еще и дома собирался внимательно изучать мой стиль вождения.

Мы установили приложение для видеорегистратора на мой телефон. Папа сказал, это потому что он новее и в нем больше памяти, но я думаю, он просто искал предлог вклиниться в мою сетевую жизнь – узнать, кому я пишу, в какое время и зачем. На самом деле записи с видеорегистратора мы так ни разу и не посмотрели, я даже не была уверена, что он работает.

– Я провожу тебя, – объявил коп, – прямо к твоей маме, хорошо?

Я кивнула. Я не сомневалась, что и сама сумею ее найти, но не собиралась говорить об этом копу.

– Она поправится, – заверил он. – Ее сильно помяло, но, судя по всему, раны не смертельные.

Помяло? Да, наверное, машина на скорости может помять человека, как трактор траву. Я понимала, что он хочет меня подбодрить, но чем больше он говорил, тем сильнее мне хотелось расплакаться. Лучше бы он заткнулся.

– Она жертва, но в то же время и ключевая свидетельница, – продолжал он. – Она должна поправиться и помочь нам поймать виновника!

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и мне пришлось кивнуть. Никогда раньше я не представляла маму в качестве жертвы. Или ключевой свидетельницы. Или вдовы. А теперь, похоже, и представлять не надо было.

Перед нами остановилась машина. Болтливый коп щелкнул рычажком, и пиликнула сирена – прочь с дороги! Я понимала, что он просто выделывается, но мне хотелось побыстрее выбраться из этой вонючей машины, и я с благодарностью принимала все, что этому способствовало.

Я опустила взгляд на телефон. Приложение видеорегистратора находилось в правом нижнем углу экрана. Я вспомнила, как папа спросил, какой поставить пароль. Но не помнила, что ему ответила и ответила ли вообще. Я немного испугалась – вдруг коп спросит, а я не помню?