Открывая металлическую калитку и хромая по каменным ступеням на улицу, Шварц пытался убедить себя, что сомнение – это хорошо, оно заставляет мыслить критически. В воздухе ощущались перемены, и не столько из-за приближения дождя и долгожданной прохлады, сколько из-за перемен в нем самом.

Шварц задумался над словами Жанетт о книге Квидинга. Назвать роман о том, как старая секта экспериментирует с околосмертными переживаниями, “Жизнь и смерть Стины” было просто неуважением к несчастной девушке, учитывая, что творилось с ее психикой. А вываливать на всеобщее обозрение дневники, которые явно не предназначались ни для кого, кроме возлюбленного Стины, да еще и разбавлять их собственными мыслями, было и вовсе подло. А потом взять и залить все это каким-то сентиментальными ньюэйджевскими рассуждениями о любви.

Сволочь какая.

Зато свою частную жизнь Квидинг оберегает изо всех сил.

– Вампир, – проворчал Шварц, глядя на подъезжающее такси.

Пер Квидинг

“Жизнь и смерть Стины”

(отрывок)

ОСЕНЬ 1881 ГОДА

Как странно, что северное сияние полыхает так рано осенью и так далеко на юге, на равнинах Вестергётланда. Но зеленые волны пробежали по небу, рассыпались крупными искрами, словно в угасающем костре, и вскоре лес снова погрузился в вечернюю тьму.

Стина смотрела на равнину и представляла себе, что смогла бы увидеть, умей она летать. О, увиденное сильно отличалось бы от ее Емтланда. На сенокосных угодьях, на ровных полях ржи и овса плоские возвышенности рисовались бы в лунном свете широкими шапками. Стина увидела бы тени спящих животных, некоторые стоят в странных позах – коровы, лошади. А если бы Стина полетела дальше на запад, то увидела бы город с огромным портом, самый большим в Скандинавии, а в порту – почтовый пароход, похожий на пароходы в стокгольмском порту.

До Гётеборга оставалось всего несколько дней пути, но Стина не знала, доберется ли туда. Было холодно, особенно по ночам, неровную проселочную дорогу усыпали камни, башмаки порвались, онемевшие ступни все в ссадинах. Вдали, на равнине, виднелся в лунном свете курган Стура Рёр; где-то поблизости должно быть озеро под названием Эстен. Может быть, там Стину ждут ночлег в безопасном месте и пресная вода.

Стина свернула на тропинку, ведущую к кургану. Язычники воздвигли эту груду камней давным-давно, задолго до того, как Швеция перешла под покровительство Господа. Люди верили, что под этими камнями покоятся могущественные хёвдинги, похороненные не по-христиански и оттого злые, как нечистые духи.

Но Стина уже не боялась призраков. Она присела на один из валунов, окружавших нагромождение камней, и принялась вынимать из ранок на ногах мелкие камешки, твердя про себя умиротворяющие слова из Послания к Титу: “Для чистых все чисто, а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть”.

Когда-то Стина принадлежала к нечистым, к тем, кого обманом ввели в грех, но Старейшины наложили на нее епитимью. Она вспомнила комнату в доме Старейшин, куда ее привели отец с матерью.

Все вспомнилось Стине столь отчетливо, словно она снова оказалась там. Старые священнослужители неподвижно сидели на полу, образуя круг. Стина разделась и тоже села на пол; глаза вскоре привыкли к свету. В тенях под капюшонами смутно рисовались странно искаженные лица, морщины на иссохшей коже. Стина, на смея больше смотреть на них, опустилась на колени – обнаженная, отставив зад – и призналась в своих грехах.

Говорили, что Старейшины мертвы и живы одновременно, что они знают все, и ничто не может ускользнуть от них. Стина призналась во всем.

В тот день в доме Старейшин Стина наконец очистилась, съев плошку белого супа, от которого ее потом била дрожь, а отверстия ее тела опустошались.

“Для чистых все чисто”, – бормотала Стина, сидя у гробницы языческих владык и врачуя окровавленные ноги.

Глава 38

Хёкарэнген

“Земля снова может дышать”, – думала комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг, выходя из дверей управления в Кунгсхольмене. Однако дождь, хлеставший по ветровому стеклу, шел уже четыре часа и не думал прекращаться, отчего Жанетт несколько изменила взгляд на происходящее. Лужайки с поблекшей под солнцем травой по обе стороны моста превратились в болото. Нет, земля вообще не могла дышать, она захлебывалась под внезапным дождем.

Олунд дожидался под двойной защитой – зонтика и подъезда дома на Лонгхольмсгатан, однако в машину сел все-таки промокшим до нитки.

– Ты, значит, одолжила “вольво” у Шварца, – констатировал он и отправил скомканную обертку из-под бутерброда из “Севен-Илевен” в пакет для мусора у пассажирского сиденья. Шварц вытер лоб рукавом куртки, и Жанетт показалось, что в волосах у него остатки пены от шампуня.

– Это не его машина, – возразила она. – Хотя, по-моему, Шварц и правда считает эту машину своей.

Машины без маркировки, стоявшие в гараже полицейского управления, предназначались для всех служащих, и Жанетт не нравилось, что Шварц упорно помечает одну и ту же. Но она понимала, почему Шварцу так полюбилась “вольво”. Машина плавно влилась в поток транспорта, и Жанетт легким движением руля направила ее на Хорнсгатан, в сторону Цинкенсдамма.

Оливия Йенсен ждала в подъезде, и когда Жанетт, подъехав к ее дому, посигналила, Оливия спустилась к машине через двадцать секунд. У нее тоже были мокрые волосы, причем запах сильно удивил Жанетт. Интересно, по какому совпадению оба ее ассистента сегодня мыли голову одним и тем же шампунем.

– Как Каспар? – спросила Оливия.

– Плохо, – ответила Жанетт. – Повредил сосуды на руке, потерял много крови. Утром ему сделали операцию. Придется подождать… Миккельсен обещал держать нас в курсе, но сегодня допросов не будет.

– А Томми Юнгстранд? – спросил Олунд. – Ты сказала – по телефону он еле языком ворочал.

– Да, он явно что-то принял, – ответила Жанетт и повернула на Рингвэген.

– И он у матери, в Хёкарэнгене? С детьми?

– Может быть.

Бывший муж Лолы Юнгстранд действительно говорил, что он в Хёкарэнгене, но когда Жанетт перезвонила, чтобы подтвердить этот факт, у Томми сразу включилась голосовая почта. Значит, его телефон или выключен, или разрядился.

Двадцать минут спустя они припарковались на Пеппарвэген, недалеко от центра Хёкарэнгена. Дождь из проливного превратился в морось – Жанетт называла такие дожди футбольными. Не в том смысле, что каждая капля размером с футбольный мяч, а потому что капли не падали с неба, а висели в воздухе, как во времена ее отрочества, когда она играла в футбол в Гамла Эншеде.

Наверное, только эгоцентрики способны называть погодные явления в честь личного опыта, думала Жанетт, когда все трое входили в горчично-желтый дом без архитектурных излишеств, где жила свекровь Лолы.

Если бы с ними был Шварц, он наверняка рассказал бы какую-нибудь историю о центре Хёгарэнгена – он здесь вырос. А вот Олунд за всю дорогу рта не раскрыл.

– Что-то ты сегодня тихий, – заметила Жанетт. – Случилось что-нибудь?

– Да нет, – с кривой улыбкой ответил Олунд, отчего Жанетт показалось, что ему почему-то очень неловко.

В подъезде их встретил запах, тут же безошибочно опознанный всеми троими.

– Здесь что-то горело, – сказала Оливия, и они бросились вверх по лестнице.

На третьем этаже сидели два голых по пояс маленьких мальчика в синих шортах и с айпэдом. Старший с любопытством взглянул на них.

– Больше не горит, – почти разочарованно проговорил он. Младший улыбался чему-то, что видел на экране.

Дверь в квартиру была открыта настежь. В полной дыма прихожей кто-то плакал.

* * *

Вскоре они уже сидели за столом на кухне у свекрови Лолы, Анн Юнгстранд. Женщина немного успокоилась, дым выветрился, однако едкий запах остался. В сковороде виднелись превратившиеся в кашу остатки сгоревшего омлета.

Анн Юнгстранд производила впечатление женщины, которая не упускала возможности побыть под ультрафиолетом с тех пор, как только возникла мода на солярии. Худое лицо и руки покрыты морщинками, кожа похожа на искусственную. К тому же у Анн оказался хриплый голос курильщицы, в чем Жанетт – учитывая сгоревший омлет – почудилась некоторая ирония. Но при загоревшей до хрустящей корочки коже у Анн были тонкие черты лица; в ней угадывалось сходство с сыном, Томми.

На потолке виднелась пожарная сигнализация из пожелтевшей пластмассы. Батарейка явно разрядилась.

– Он говорил, что заменил батарейку, – сказала Анн. – Томми как он есть.

– В каком смысле? – спросила Жанетт. Женщина пожала худыми плечами:

– Или забыл, или просто врет.

– Вы не знаете, где он сейчас?

– Нет. Во всяком случае, не здесь и не дома. Наверное, пьет с какими-нибудь алкашами. – Анн вздохнула и покосилась на гостиную, куда переместились ее внуки с айпэдом, и понизила голос: – Томми начал отмечать Мидсоммар сразу после того, как вы к нему приходили. Он тогда позвонил и сказал, что собирается к какому-то приятелю, и с тех пор от него ни слуху ни духу… Он просто взбесился, когда я сказала, что я… – Анн резко замолчала. – Простите, я сейчас не в себе. Господи, а если бы огонь попал в вытяжку?

– Томми взбесился из-за того, что вы рассказали нам про Мелиссу, да? – спросила Жанетт.

Анн кивнула.

– Честно говоря, мне его выходки надоели. Я весь год коплю, чтобы летом свозить Беньи и Якоба в Фурувик – и вот как он меня отблагодарил. Лола недавно умерла, он нужен мальчикам – но все было, как всегда. Обычно он бросает мальчишек на меня, сует мне пару соток и пропадает на несколько дней, а то и на неделю. На звонки не отвечает. А когда является наконец, пристыженный и похмельный, то врет про новую работу… Так что не только вам он врет.

– Он нас обманул, умолчав про Мелиссу, или как-то еще?

Анн не ответила, но по выражению серо-голубых глаз Жанетт поняла: женщине есть что сказать.

– Может, кофе? – спросила Анн, так и не ответив на вопрос.

“Она хочет, чтобы мы остались”, – подумала Жанетт.

– С удовольствием, – ответила она. Олунд и Оливия тоже кивнули.

– Где у вас батарейки? – спросил Олунд, пока Анн наливала воду в кофеварку.

– В тумбочке в прихожей. Верхний ящик.

Олунд нашел батарейки, взобрался на стул и сделал все, что требовалось. Сигнализация ожила, в кухне раздался резкий писк, и Анн вздрогнула.

Пока она отмеряла кофе, Жанетт изучала ее лицо. Анн как будто не столько считала ложечки, сколько спорила сама с собой, отчего переборщила с кофе.

– Пятнадцать лет назад он тоже соврал, – сказала она вдруг и положила мерную ложку на разделочный стол. – Я обещала…

– Продолжайте, – попросила Жанетт.

Анн Юнгстранд подняла на следователей заблестевшие глаза.

– В ночь, когда пропала Мелисса, у Томми не было алиби, он его выдумал. Не работал он ни на какой нефтяной платформе в Северном море, как вы думаете. Я слышала, как он договаривается с каким-то товарищем по работе. С парнем, который помог ему смухлевать с графиком.

Слеза скатилась по щеке Анн, стекла по морщинке у рта и повисла на подбородке.

– То есть Томми был в Швеции? – уточнила Жанетт. – Вы можете объяснить, почему он солгал насчет алиби?

Глава 39

Губбэнген

Нильса Олунда подташнивало. Не из-за гриппа, грипп уже проходил, и не от похмелья; три порции пива и шнапс, выпитые накануне вечером, выветрились, пока он спал. Его мучила тревога – тревога, которая всегда стучится в дверь, когда она нужна меньше всего.

Утром Олунд наблюдал за Оливией, но не увидел никаких признаков того, что она тоже переживает какие-то неприятные чувства. Напротив, Оливия выглядела спокойной и умиротворенной.

На Жанетт Олунд смотреть не решался. Взгляни он ей в глаза – и она увидит его насквозь, сразу поймет, про произошло. А может, уже поняла.

Поездка между двумя южными окраинами, Хёкарэнгеном и Губбэнгеном, заняла не больше пяти минут. Олунд знал эти места не хуже, чем западную окраину, где прошло его детство. Он рос на границе между Фруэнгеном и Херрэнгеном, и воспоминания его юности были связаны с южными районами города. Он ездил на велосипеде и на многочисленные тренировки по легкой атлетике, и на местные соревнования; он много лет впахивал как проклятый, но в конце концов осознал, что спортсмен из него средний, что он никогда не сможет дотренироваться до медали, даже если речь идет о чемпионате районного масштаба.

Многоквартирный дом его детства казался родным братом дома в Губбэнгене, на Кнектвеген, где отсиживался Томми Юнгстранд: такой же трехэтажный типовой дом без излишеств. Единственная разница заключалась в том, что его дом был белым, а этот – цвета ржавчины.

Припарковавшись, Жанетт предложила подождать в машине (дождь так и не кончился), а она пока позвонит тому полицейскому, ныне пенсионеру, который расследовал исчезновение Мелиссы.

Когда Жанетт, хлопнув дверцей, вышла из машины, в голове у Олунда пронеслись воспоминания о вчерашнем вечере. Они с Оливией заработались до половины одиннадцатого; наконец Жанетт погнала их домой. Но домой они поехали не сразу, а сначала завернули в одно заведение на Цинкен, где любила посидеть Оливия. После трех кружек пива, усиленных шнапсом, Олунд необычайно взбодрился и вместо того, чтобы расстаться с Оливией у ее подъезда (уже в начале первого ночи), ответил на ее поцелуй.

Олунд чувствовал себя каким-то падким на молоденьких стариком, хотя и понимал, что несправедлив к себе. Он никогда еще не спал с женщиной на десять лет моложе себя. И, если честно, инициатива этой ночью исходила в основном от нее. Олунд старался не отставать, и по причине одной только скорости за ночь вышло три раза, последний раз уже утром. Вот почему Олунд так спешил, что одолжил у нее сначала шампунь, а потом зонтик, который все равно не спас его от проливного дождя. Их разделял добрый километр, и к тому времени, как подъехала Жанетт, Олунд едва успел добежать до своего дома. Когда он сел в машину, мокрый как мышь, выйдя при этом из собственного подъезда, начальница окинула его скептическим взглядом.

– Слушай. – Оливия положила руку ему на плечо. – По-моему, ты какой-то расстроенный.

– Все в порядке, – соврал Олунд.

Оливия потянулась к нему с заднего сиденья, и он почувствовал ее дыхание. Пахло кофе и немного мятой. Краем глаза Олунд увидел, что Оливия улыбается.

– Вчера все было здорово, – сказала она. – Но это же на одну ночь, да? Нам обоим этого хотелось. – И Оливия провела пальцами по его шее. Движение было легким, но Олунду все-таки стало жарко.

Обоим хотелось, подумал он. В последний раз он спал не один несколько лет назад.

– Спасибо… Ну, тогда… тогда…

Олунд мельком глянул в зеркало заднего вида и увидел, что она улыбается.

– Ну ты и зануда, – сказала Оливия. Жанетт уже бежала к машине. Когда дверца открылась, рука, лежавшая на плече Олунда, исчезла.

* * *

Уже в подъезде было слышно, что на втором этаже праздник в разгаре. Гремел хард-рок семидесятых. Когда следователи постучали, в квартире чем-то брякнули. Наверное, пустые банки со стола убирают, подумал Олунд. У человека, открывшего дверь, мусорный мешок словно был набит крупными шишками, и Олунд понял, что угадал насчет банок.

– Томми в душе, – сообщил мужик со скучающим лицом. – Можете подождать на кухне. – Он поставил мешок с банками в прихожей и сунулся в гостиную: – Легавые пришли… Да выключи ты.

В гостиной висел застоявшийся запах сигаретного дыма и пива. Такая вечеринка может продолжаться по несколько дней кряду с одной-единственной целью: отсрочить похмелье. Когда музыка стихла, Жанетт попросила двух оставшихся участников празднества пойти прогуляться.

Пока мужчины разбирали с испачканного чайного столика телефоны и сигареты, дверь ванной открылась.

Бывший муж Лолы Юнгстранд вышел в коридор в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер.

– Оденьтесь, – попросила Жанетт.

Двое парней неуклюже протиснулись мимо Оливии, которая так и стояла в прихожей, уперев руки в бока. Судя по позе, Оливия держалась спокойно, без малейшего напряжения; пока мужчины выходили из квартиры, Олунду вдруг пришло в голову, что он даже не подумал о возможной опасности. Трое полицейских, из них две женщины, против четверых пьяных, которые пьют уже не первый день. И все же именно в компании этих двух женщин Олунд чувствовал себя в безопасности. Жанетт, конечно, никого не могла напугать, но держалась так, что в ее присутствии быковатые мужики мгновенно превращались в послушных мальчиков.

Жанетт и Оливия прошли на кухню; Олунд последовал за ними. Утром Оливия расхаживала по своей маленькой двушке, а Олунд лежал в кровати, делая вид, что дремлет. Оливия запустила кофеварку, достала одежду и отправилась чистить зубы; одета она при этом была в одну майку, которая заканчивалась чуть ниже пупка. Именно эта маечка почему-то подчеркивала ее наготу, и Олунд старался не смотреть, пока Оливия, нагнувшись, искала трусы и носки в ящике комода, стоявшего в изножье кровати. Ее, казалось, вовсе не заботило его присутствие, хотя Олунд был уверен: она отлично знает, что он не спит и тайком наблюдает за ней.

Оливия, а за ней и Жанетт выдвинули по стулу с реечной спинкой, стоявших у кухонного стола, и уселись друг против друга. Олунду вспомнилось, как трудно было сохранить невозмутимый вид, когда они с Жанетт обыскивали жилище Лолы Юнгстранд и обнаружили вибратор. Его грела мысль, что благодаря ему Жанетт избежала неловкой необходимости брать вибратор в руки.

Олунд сел в торце стола, спиной к окну. Не быть ему героем в глазах двух этих женщин. Их, в отличие от него, мелочи не смущали и не пугали.

– Сядь лучше с другой стороны, – тихо попросила Жанетт. – Пусть у Томми за спиной будет свободно. Хочу, чтобы он вел себя понаглее.

Олунд послушался. Вошел Томми, и Жанетт попросила его закрыть дверь кухни.

– Когда вы узнали об исчезновении Мелиссы? – начала она, когда Томми сел на свободный стул у окна.

– Утром пятнадцатого декабря две тысячи четвертого года, – быстро ответил он.

– Где вы находились, когда Лола позвонила вам?

Томми вздохнул.

– В аэропорту Гардермуэн. Отработал на месторождении Тролль двадцать одну двенадцатичасовую смену и летел домой. Устал как собака.

– Что вы почувствовали, когда узнали, что ваша дочь пропала?

Томми подозрительно взглянул на нее.

– К чему вы клоните?

– Вам стало стыдно?

Олунд уловил секундную растерянность в налитых кровью глазах Томми.

– С чего это я должен стыдиться? – спросил он, явно раздраженный.

– Вам стало стыдно, что вас не было дома и вы не смогли защитить Мелиссу?

– Я… – Томми не закончил. Он закрыл глаза и беззвучно побарабанил пальцами по столу. Мускулы на могучих предплечьях напряглись, и Олунд понял, что Томми сдерживает злость. Томми снова открыл глаза. – Я нормальный отец, мне нечего стыдиться, – подчеркнуто спокойно объяснил он. – Был бы дома – конечно, смог бы защитить. Но меня дома не было.

– Вы могли бы быть дома, если бы захотели, – сказала Жанетт. – Потому что находились вы не в Гардермуэне, а меньше чем в семи километрах от своей квартиры.

За столом ненадолго воцарилась тишина. У Олунда подскочил пульс, ребра ощутили вес пистолета под курткой.

Серые утомленные глаза Томми Юнгстранда в упор смотрели на Жанетт.

– Вы были в Стокгольме, в гостинице, – продолжала Жанетт. – Отнюдь не пятизвездочной, по моему мнению. Вечером вы сняли там номер в компании с шестью другими мужчинами и одной женщиной.

Жанетт достала из внутреннего кармана телефон, нашла снимок и дала Томми посмотреть; выражение глаз и рта у него так и не изменилось.

– Что ваша исключительная память на лица говорит об этой девушке?

И она показала снимок Олунду и Оливии.

С экрана на них смотрела бритая наголо женщина с пирсингом в губах. Ей было лет сорок, а может, и тридцать, просто она выглядела старше, и не от хорошей жизни.

– С тем случаем полиция давно разобралась, – сказал Томми – При чем тут Мелисса?

– Ну, я бы сказала, что тот давний случай вписывается в механизм лжи, который очень даже может иметь отношение к Мелиссе. У вас еще будет возможность все объяснить, но сейчас я хочу, чтобы вы послушали. – Жанетт нажала кнопку, и фотография исчезла, после чего Жанетт повернула телефон экраном к себе. – Я поговорила со следователем из отделения “Север”. Он рассказал, что эта женщина была под следствием по делу о сутенерстве. Когда вы и те шестеро встречались с ней в гостинице, за ней как раз наблюдала полиция. Сейчас я буду читать отрывки из рапорта – вы тоже там фигурируете. – И Жанетт, с безнадежным выражением взглянув на Томми, стала читать вслух отчет, составленный отделом по борьбе с проституцией.

* * *

Пелена скорби всегда монохромна. Шкала от бесцветности до неспособности различать цвета, на которой самая глубокая боль – черная, полное отсутствие цвета, а самая старая печаль, с которой ты уже смирился, окрашена белым. Последняя стадия, когда цветов уже не различить, хотя они все здесь.

Жанетт смотрела в потухшие глаза Томми. Он потерял дочь, и Жанетт казалось, что глаза у него подернуты той же пеленой, какую она часто видела в глазах людей, чьи близкие стали жертвой убийцы.

Жанетт видела в серых глазах Томми белую скорбь.

– Итак, ваша дочь исчезла, пока вы участвовали в групповухе, – подытожила Жанетт. – Железное алиби, потому что полиция вела наблюдение в гостинице и видела вас весь вечер и ночь. В компании с той женщиной и шестерыми мужчинами.

– И что? Вы же сами понимаете, что это ни черта не меняет.

После звонка следователю из отделения “Север” Жанетт узнала, что следователи решили не сообщать родственникам, где был и чем занимался Томми. Все-таки алиби есть алиби, а трагедия семьи и без того велика.

– Насколько я понимаю, вы убедили следователей закрыть глаза на тот факт, что ваше первоначальное алиби – нефтяное месторождение – оказалось несостоятельным, – сказала Жанетт. – Но мне не нравится, что вы были неподалеку от дома, а еще больше мне не нравится, что вы утаили от нас эту информацию.

Томми взмахнул руками и откинулся на спинку стула, отчего тот протестующе скрипнул.

– Руководитель следственной группы сказал мне еще кое-что, – продолжала Жанетт. – Через три недели после исчезновения Мелиссы, в январе две тысячи пятого, от вашей соседки поступило заявление в полицию. Почему вы об этом не упомянули?

– При чем тут заявление? Дело закрыли, вычеркнули из списка, так что имею полное право…

– …не говорить. Да. Но в тот раз речь шла о Мелиссе, правда? – Жанетт немного помолчала, бросила взгляд на Олунда и Оливию и продолжила. – Я знаю, почему соседка заявила в полицию. Но хочу услышать об этом от вас. Договорились?

Томми провел рукой по спутанным волосам.

– Мне бы воды.

Жанетт кивнула. Томми встал со стула и достал стакан.

– Это было пятнадцать лет назад, – начал он. – Память уже немного того. – Он налил воды и жадно выпил.

– Расскажите, что помните.

Томми поставил стакан и снова сел.

– Эта баба была у нас на лестничной площадке что твоя охранка. Вечно куда-то писала, жаловалась. Все знали, что она жаловалась на все и на всех подряд, но открыто возражал только я.

Жанетт бросил взгляд в окно. Сквозь тучи пробились солнечные лучи.

– И как именно вы ей возражали?

– Она уж слишком далеко зашла, и однажды у меня лопнуло терпение, – признался Томми. – Я сказал, что, если она и дальше будет изображать из себя штази и крутиться рядом с Мелиссой, она у меня получит.

– И часто вы бьете женщин?

– Нет, – спокойно произнес Томми. Серые глаза ничего не выражали.

– Соседка заявила на вас в полицию из-за угроз и рукоприкладства. Вы помните, о каких ваших действиях она говорила, или вам напомнить?

– Да я даже забыл, как ее звали. – Томми пожал плечами.

– Ее звали Камилла Юльберг, – сказала Жанетт. – Теперь ее фамилия Квидинг.

Глава 40

Мидсоммаркрансен

“Работаю дома, увидимся после обеда”, написала Жанетт и отложила телефон.

Она налила себе третью чашку кофе, открыла “Жизнь и смерть Стины” и прочитала последнюю главу и дополнение.

Книга завершалась коротким послесловием, в котором Квидинг ссылался на новые исследования в области неврологии, посвященные тому, как ведет себя умирающий мозг, а также тому, что происходит с мозгом после смерти.

“Когда сердце уже сдалось, – писал Квидинг, – когда врачи констатировали смерть мозга, когда замирает пульс и исчезают последние проявления жизни, происходит невероятное. Мозговая активность возрастает, как если бы мозг бодрствовал, и сознание словно начинает жить заново. Такое состояние может продлиться несколько минут, но умирающим переживается как вечность.

Это последний вздох мозга. В момент кризиса время перестает существовать, в преддверии вечности в нервных клетках происходит всплеск гамма-ритма”.

Далее Квидинг ссылался на эксперименты, проводившиеся в больнице Вашингтонского университета, округ Колумбия, где исследовали мозговую активность умирающих пациентов. Посмертную гиперактивность зафиксировали в восьмидесяти процентах случаев; бывало, что она длилась несколько минут уже после констатации смерти, точнее, “смерти, как мы ее раньше понимали”.

Другим важным источником были труды Арвида Карлссона, ставшего лауреатом Нобелевской премии по медицине: Карлссон сумел объяснить, как работают некоторые нейромедиаторы. Квидинг цитировал слова ученого-нобелиата о том, что переживает наше сознание в состоянии, отличном от сна и бодрствования. Он говорил о состоянии, при котором мозг освобождается от всякого восприятия времени, когда само понятие времени оказывается стерто.

“Арвид Карлссон задается вопросом: «Что это?» Это вечность. Вечность? Но мы способны пережить ее, лишь когда уже, так сказать, направляемся к выходу. И тогда это переживание остается с нами навсегда”.

В последних трех строках книги Квидинг писал:

“И я, ваш покорный слуга, полагаю, что Стина, небогатая болезненная девушка, жившая в XIX веке, в своих дневниках выражает все эти мысли лаконичнее и яснее – и потому более поэтично, – чем все ученые и нобелевские лауреаты, вместе взятые”.

“Не может он не закончить каким-нибудь вывертом”, – подумала Жанетт.

И все же приходилось признать, что тема задела ее за живое. Жанетт утешала мысль, что за пределами жизни и смерти существует какой-то другой мир.

Жанетт прошлась по ссылкам и отметила, что Квидинг в общем и целом цитировал источники верно, только последовательно игнорировал слова вроде “возможно”, “вероятно” и “не исключено”. То, что в научных статьях представлялось как теория, в изложении Квидинга становилось истинами, получившими экспериментальное подтверждение – так они лучше соответствовали его тезисам.

Жанетт прочитала книгу от первой до последней страницы, закрыла ее и стала обдумывать прочитанное.

Семьдесят пять процентов “Жизни и смерти Стины” составляла беллетризованная биография, на двадцать процентов текст состоял из дневниковых записей, а последние пять процентов текста повествовали о самом авторе.

В “биографических” главах изображалась жизнь Стины в секте, возглавляемой непонятными людьми, Старейшинами, во время голода 1867–1869 годов[8]. Действие разворачивалось в емтландском Витваттнете. Сюда же относилась история романтических отношений Стины с юношей по имени Ингар, жителем той же деревни. Далее в книге рассказывалось о путешествии Стины в Стокгольм, причем она на какое-то время задержалась в Евле, пострадавшем от пожара – возможно, одного из самых страшных в истории Швеции. В Евле Стина познакомилась с Эльсой Борг, руководительницей христианской школы; десять лет спустя они снова встретились в Стокгольме, а точнее – в Сёдермальме, где Эльса Борг содержала приют для падших женщин.

К тому времени Стина прожила в столице около десяти лет. Она проповедовала на улицах, какое-то время провела в лечебнице для душевнобольных; была в ее жизни и проституция. В следующем году Стина покинула Стокгольм, чтобы отправиться на поиски своего двоюродного брата Акселя, с которым она переписывалась. Квидинг исходил из того, что Стина перебралась в Англию, потому что ее имя было в списке пассажиров. На этом следы Стины обрывались; художественная часть книги заканчивалась эпизодом, в котором Стина сходит на берег в порту Халла, рука об руку с мужчиной, который отплыл из Гётеборга на одном пароходе с ней. Согласно тому же списку пассажиров, мужчина был со Стиной в поезде, доставившем их в Ливерпуль, однако имя этого человека не выдержало проверки временем: разобрать его не представлялось возможным.

В выдержках из дневника говорилось в основном о романтическом влечении Стины к Ингару и о голоде в Витваттнете. Насколько Жанетт понимала, девушку, по всей вероятности, подвергали воздействию яда и удушению, после чего снова возвращали к жизни. Проделывал это, в первую очередь, отец Стины – с тем, чтобы дать дочери пережить ощущение божественного вневременья.

“Отравление”, – подумала Жанетт. Она отвинтила крышку термоса, вылила в кружку остатки кофе и встала у окна.

Ипомеи у стены все еще сутулились после вчерашнего почти тропического ливня, траву усеивали белые лепестки. Но жара уже вернулась, клумбы высохли, и Жанетт вздохнула. Зачем хлопотать, если природа все равно сделает по-своему?

Она снова включила кофеварку. Когда кофеварка зафыркала, Жанетт вернулась к кухонному столу, открыла ноутбук и ввела в окне поиска “Старейшины + секта + Витваттнет”.

Несколько ссылок указывали на книгу Квидинга, остальные не имели отношения к делу. Жанетт прокрутила страницу. Ссылка в самом низу списка показалась ей интересной.

Ссылка вела к магистерской диссертации по религиоведению, темой которой были христианские секты в Швеции, и Жанетт открыла pdf-файл. В выложенном отрывке говорилось о якобы исчезнувшем культе, и Жанетт стала читать.

“В 1850-е-1860-е годы «Емтландс Тиднинг» сообщала о «нечестивой» секте в заброшенной ныне деревне Витваттнет. Секта, по всей вероятности, состояла из нескольких переселенцев, практиковавших «умерщвление плоти». Предположительно, сектой руководил священник, изгнанный из небольшого местного прихода. Свидетели утверждали, что ядро культа составляли десять человек, именуемых Старейшинами.

Свидетельств существования секты после 1870 года нет, за исключением, возможно, одного. В 1991 году «Афтонбладет» опубликовала статью о случаях изнасилования в стокгольмском районе Бромма. Жертвы – две молодые женщины – показали, что неоднократно подвергались групповому изнасилованию под предлогом изгнания бесов. Преступники, пятеро или шестеро мужчин «в балахонах, похожих на одежду священников», объявили себя «наследниками Старейшин из Витваттнета», однако обвинительных приговоров не последовало.

Несмотря на последнее свидетельство, секту следует считать или распавшейся, или бездействующей и утратившей влияние”.

Вот и все. Не густо, подумала Жанетт. Кажется, этим информация о Старейшинах исчерпывалась – во всяком случае, в интернете.

Кофеварка затихла, Жанетт принесла чашку с собой в гостиную, села на диван, откинулась на спинку и закурила.

Странно, что Квидинг не постарался выяснить, кто такие эти Старейшины. Никотин подстегивал мысли, Жанетт ощутила приятное головокружение на грани дурноты: она глубоко дышала, мозг насыщается кислородом.

Основное внимание автор уделял экспериментам с околосмертными переживаниями, игнорируя почти все остальное. Старейшины не имели имени, было непонятно, два это человека, двадцать или тридцать. В одном месте они описывались как “мертвые и живые одновременно”.

Не было ни символа веры, ни манифестов, ни даже приблизительного описания правил, по которым жила община и которые Стина то и дело нарушала. Старейшины, как и родители Стины, были поборниками спартанской жизни. Есть мясо считалось грехом, а убивать животных ради шкуры – нет.

“Для 1860-х годов это очень странно”, – подумала Жанетт, особенно учитывая царивший в Швеции жестокий голод. Разве человек в таких обстоятельствах не станет есть что угодно, лишь бы выжить?

Шварц провел параллель между Пером Квидингом и убийцей Кристианом Балой – тот был настолько самонадеян, что описал свое преступление в книге и опубликовал ее. Шварц как будто считал, что “Жизнь и смерть Стины” может оказаться признанием.

Сходство выглядело несколько натянутым, но Лолу Юнгстранд совершенно точно отравили.

Секта в Витваттнете, конечно, не располагала инсектицидом “Ураган D2”, который появился гораздо позже, однако у нее мог быть доступ к ядам растительного происхождения. Такие яды вполне могли спровоцировать остановку дыхания.

Пер Квидинг. Бывший анестезиолог, квалифицированный медбрат, к тому же имеет собственный опыт клинической смерти. В вечер, когда он обсуждает этот опыт в прямом эфире, на Кварнхольмене происходит убийство. Лола убита несколькими днями раньше.

А бесчисленные комментарии Лолы об анахронизмах и других нестыковках, имеющихся в книге, указывали на то, что “Жизнь и смерть Стины” значила для нее очень, очень много.

Жанетт выбросила окурок, села за компьютер и сделала несколько новых запросов.

Час спустя второй кофейник опустел, а Жанетт почувствовала себя достаточно подкованной. Она взяла телефон и набрала номер Камиллы Квидинг, супруги и литературного агента Пера Квидинга.

* * *

Голос на другом конце провода звучал, как у профессиональной секретарши былых времен. Мягко и холодно, достойно и корректно до последней запятой.

– Значит, вы хотите договориться о телефонном интервью с Пером Квидингом для литературного сайта, который вы готовитесь запустить, – уточнила Камилла Квидинг.

– Да, нам хотелось бы, чтобы он стал первым крупным писателем, у которого мы берем интервью, – соврала Жанетт. – Мы планируем каждый месяц уделять особое внимание какому-нибудь популярному писателю. И сейчас выбрали Пера, потому что его новая книга произвела на редакцию огромное впечатление. К тому же мы, пока готовились к запуску сайта, провели опрос, где будущие пользователи указывали, репортаж о каком писателе им особенно хотелось бы прочитать, и Пер с большим отрывом опередил коллег по перу. Я уверена, все выйдет отлично. Разумеется, решение о том, что публиковать, а что нет, остается за вами. Это касается и текстов, и изображений.

– А как называется ваш сайт?

– Dinbok.se, но он, к сожалению, пока не доступен для поиска. Он еще в стадии разработки.

Жанетт вдруг поняла, что широко улыбается. Давно уже она не врала так легко и с таким удовольствием. Она, конечно, подготовилась, но слова приходили сами собой, без усилий.

– Интересно, – заметила Камилла. – И каковы целевая аудитория и характер сайта? Кто вы, его создатели? Простите мне мое любопытство, Жанетт, но вы меня заинтриговали. Как ваша фамилия?

– Цеттерлунд. Я литературовед, как и мои коллеги, создатели сайта. Признаюсь честно: у нас нет журналистского опыта. Но я уверена, что этот недостаток вполне уравновешивается нашими знаниями. Осмелюсь утверждать, что у dinbok.se самая компетентная редакция в стране. – Жанетт быстро произвела в уме подсчеты. – У нас в общей сложности сорок лет научных штудий в области литературы на университетском уровне. Нашему сайту не будет равных.

– А читатели? Люди с высшим образованием?

– Нет-нет…

Жанетт с нарастающим энтузиазмом принялась объяснять, что их задача – создать крупнейший и самый важный в Швеции сайт не только для людей, вообще интересующихся литературой, но и для читателей с утонченным вкусом. У их детища есть все шансы достичь этой цели благодаря успешному старту и нескольким щедрым спонсорам.

Слушать собственное вранье было до странности приятно. Но Камиллу она, кажется, не убедила.

– А почему по телефону? – спросила та. – Если интервью задумано как большой репортаж?

– Мы надеялись взять первое интервью по телефону, а потом продолжить его, может быть, даже у вас дома. И еще мы планировали сделать несколько фотографий.

– Будьте добры, перезвоните, – сказала Камилла, все тем же прохладным любезным тоном. – Вы, наверное, понимаете, что у Пера много обязательств в связи с выходом книги.

В трубке послышался шум ветра, и Жанетт предположила, что Камилла на улице.

– Я хотела бы сказать Перу буквально пару слов прямо сейчас. Он рядом?

– Его кабинет в другой части дома.

– Вы сейчас дома? В Даларё?

– Да, на Рогхольмене. К сожалению, Пер сейчас занят.

Ладно, подумала Жанетт. Новорожденный, еще не вставший на ноги литературный сайт для Квидинга, наверное, мелковат. Его устраивают только крупные СМИ.

Требовалось что-нибудь поосновательнее.

Перед тем как сделать звонок, Жанетт просмотрела несколько интервью с Квидингом; он время от времени упоминал одного музыканта, который в юности много для него значил. Жанетт решила сымпровизировать.

– Я сейчас скажу кое-что неофициальным образом и была бы очень признательна, если бы это осталось между нами, – заговорила она, понизив голос. – Помимо интервью с Пером мы задумали еще одно интервью. Его герой – человек, очень известный в мире музыки, а с две тысячи шестнадцатого – еще и в литературном мире. Я говорю об одном из величайших людей нашего времени.

Снова последовало долгое молчание, во время которого ветер на заднем плане несколько стих. Наконец Камилла Квидинг переспросила:

– Один из величайших людей нашего времени?

Выдержав театральную паузу, Жанетт заговорила дальше:

– Больше я, к сожалению, ничего не могу сказать, у нас с этим человеком соглашение о конфиденциальности. У него своеобразный характер, он не стремится быть в центре внимания, хотя добился колоссального литературного признания.

– Колоссального?..

– Да, я бы сказала именно так… Особенно примечательно, что он прочитал несколько книг Пера и высоко оценил их.

Жанетт вдруг одолели сомнения. А вдруг она перегнула палку, и Камилла Квидинг вот-вот разоблачит ее блеф?

Но люди без труда проглатывают самую беззастенчивую ложь, лишь бы она соблазнительно пахла. В трубке послышался вздох, в котором угадывался плохо скрытый восторг.

– Если речь о том, о ком я думаю, то этот человек и правда один из кумиров Пера, – сказала Камилла с деланым спокойствием. – Как же вам удалось договориться об интервью с ним, позвольте спросить?

Жанетт подумала.

– У моего коллеги хорошие связи с одним американским университетом, – ответила она. В животе покалывало, как от газировки. – Он знает нужных людей.

– Хорошо, давайте так: я поговорю с Пером, и он вам перезвонит, как только сможет.

– Отлично! Огромное вам спасибо.

Жанетт послышался шепот “о боже”, и на том конце положили трубку.

Она еще посидела за кухонным столом, обдумывая свою авантюру. Какие последствия может иметь этот звонок? Хорошо, если все пойдет, как задумано. Но если выяснится, что следовательница из полиции выдавала себя за журналистку, чтобы обманом добыть информацию, отвечать придется по полной.

Если бы Камилла вздумала проверить номер личного телефона Жанетт, у нее ничего бы не вышло, поскольку в Налоговом ведомстве он был помечен как конфиденциальный.

А вот если она сейчас перерывает интернет в поисках информации о литературоведе по имени Жанетт Цеттерлунд, у нее наверняка возникнут вопросы.

Но на эти вопросы Жанетт сумеет ответить.

Чувствуя невероятную свободу, Жанетт позволила себе на несколько минут перестать быть Жанетт Чильберг и стала фантазировать.

Жанетт Цеттерлунд счастливо жената на психологе по имени София; супруги живут в большом доме за городом, в тихом и спокойном месте. Жанетт-специалистка по литературе не страдает от одиночества. Ее сын Юхан часто прилетает к ней из Сан-Франциско вместе со своей подружкой-хиппи, а отца Юхана с Оке даже не сравнить. Бывший муж Жанетт Цеттерлунд никогда не смотрел на нее как на ходячий кошелек, и после развода они остались друзьями.

Жанетт Чильберг вздохнула, встала из-за стола и подошла к кухонной раковине, чтобы налить стакан воды.

Оке предал ее, когда дела у него пошли хорошо. Точно так же Пер Квидинг, прорвавшись в высшую литературную лигу и обретя мировую известность, бросил первую жену.

Свет на кухне изменился; где-то лаяла собака. От лучей солнца, падавших через окно, на полу лежал радужный блик.

* * *

– Здравствуйте, Жанетт. Это Пер. Вы звонили насчет интервью.

По телефону голос Пера Квидинга звучал не так, как по телевизору или в аудиокниге: мягкий голос рассказчика утратил глубину.

– Здравствуйте, Пер, – радостно отозвалась Жанетт. – Вы себе не представляете, как я ждала возможности поговорить с вами.

Она села за кухонный стол, вызвала ноутбук к жизни и открыла документ с заметками, которые сделала утром.

– Буду рад, мне тоже хотелось поговорить с вами. – Квидинг коротко рассмеялся. – Во всяком случае, с той минуты, как Милла рассказала мне о вашем звонке.

– Я подумала, что мы могли бы без помех поговорить сейчас, а более серьезную встречу один на один запланировать на будущее. Что скажете? – Ложь снова текла с языка сама собой.

– Прекрасно. Здорово!

Черт, насколько же по-разному они разговаривают с людьми, подумала Жанетт, припоминая холодный тон Камиллы Квидинг.

– Хотелось бы уделить основное внимание вашей новой книге, – объяснила она. – Как нам лучше организовать интервью?

– Я предпочел бы непосредственную, спонтанную встречу. Дайте мне любую тему, и я обещаю вам интересный разговор. А о новой книге могу говорить до бесконечности, пока меня не остановят.

– Я не стану вас останавливать, – прощебетала Жанетт, воображая себя одной из обожательниц Квидинга.

Они почему-то часто бывали, как и она сама, среднего возраста. Наверное, этим женщинам не хватало мужчины поласковее, чем их никчемные мужья, которых не оторвать от футбола по телевизору.

– Я люблю людей, – продолжал Квидинг, – и стремлюсь по возможности обогатить других, поделиться своим опытом. Поэтому мне нравится смотреть на интервью как на беседу. Мы все похожи друг на друга и в то же время уникальны, встреча с другим человеком – как маленькая вселенная. И меня уже воодушевляет мысль, что мы с вами откроем нашу вселенную, Жанетт.

Жанетт закрыла глаза и представила себе Квидинга – в плетеном кресле на громадной террасе роскошной виллы на частном острове возле Даларё, загорелого, с белозубой улыбкой и изрекающего банальности настолько легко, что это кажется провокацией.

– Как же мне нравятся ваши метафоры! Такие яркие! В них столько от вас!

– Спасибо за тонкий комплимент, – вполголоса сказал Квидинг. – Кстати, могу ответить на него комплиментом. Милла упомянула, что вам удалось проделать поистине головоломный трюк. Я помню про соглашение о конфиденциальности, понимаю, что мы не должны называть по имени сами-знаете-кого, но тот факт, что вам удалось добиться интервью с ним, меня сильно впечатлил. Мне ужасно льстит, что он оценил мои книги, но мы вращаемся в схожих литературных мирах и оба пытаемся разгадать великие тайны, так что, может быть, он усматривает во мне, в моих текстах родственную душу. Death Is Not the End[9], да.

– Верно, – ответила Жанетт, хотя понятия не имела, о чем он. – Именно так.

Квидинг снова коротко, весело рассмеялся и запел – тихо, мелодично, будто напевая колыбельную ребенку: “When you’re sad and when you’re lonely, and you haven’t got a friend, just remember that death is not the end[10]…”.

Он замолчал. Жанетт не знала, что сказать, но тут Квидинг откашлялся, и прежний низкий голос вернулся.

– А может, перекинуть мостик между его и моим текстами? – предложил он. – Пусть наши вселенные встретятся. И вы бы даже сформулировали вопросы, исходя из наших с ним точек соприкосновения в том, что касается смерти? Что скажете? Прошу прощения, но эта мысль пришла мне в голову всего две секунды назад.

– Отличная идея, – одобрила Жанетт, стараясь не обращать внимания на тщеславие Квидинга. – Да-да, точки соприкосновения…

Ах, знать бы побольше об этом поэте, музыканте, лауреате Нобелевской премии по литературе. Но кое-что Жанетт все-таки помнила.

– Вы оба немного застенчивы, – заметила она. – Оба тщательно обдумываете свои слова, когда появляетесь на публике. У вас у обоих преданные поклонники. Да есть и другие моменты, которые можно обсудить.

– Вы абсолютно правы… Смотрите, мы с вами уже начали разговор, начали путь друг к другу.

– Да, да! – Жанетт постаралась выжать из себя всю отпущенную ей природой сердечность. – Кстати, о преданных поклонниках. Я и не знала, насколько преданными они могут оказаться в вашем случае. Как я уже говорила Камилле, перед запуском сайта мы попросили наших будущих подписчиков поделиться мыслями о том, что они хотели бы читать на dinbok.se. Когда обсуждалась тема “Портрет писателя”, вы далеко обогнали собратьев по перу, отклик был невероятный. Мы даже получили несколько длинных личных писем. Между нами говоря, их авторы, похоже, слегка не в себе.

Жанетт бросила взгляд на экран компьютера. Перед ней были основные тезисы вымышленного письма, присланного на вымышленный литературный сайт.

– Не в себе? В каком смысле?

– Ну, не знаю… Может, не стоит сейчас это обсуждать?