– Он будет разочарован тем, что я приготовлю, – ответила Мэриен.

* * *

Июнь 1941 года. Джеки добивается того, что ее допускают к штурвалу бомбардировщика «Хадсон», который полетит через Атлантику, из Монреаля в Шотландию. Мужчинам-пилотам Вспомогательной авиации это не нравится. Еще не так давно в честь перелетевших Атлантический океан устраивали парады. Когда распространяется новость про Джеки, пилоты угрожают забастовкой.

Хорошо-хорошо, говорит начальство. Полетит она, но взлет и посадку произведет мужчина.

Когда Джеки подходит к самолету, готовая лететь, выясняется, что из «Хадсона» слита противообледенительная жидкость, неправильно настроена кислородная система и пропал специальный ключ, регулирующий подачу кислорода. Джеки все настраивает заново, покупает новый ключ. Надувной спасательный плот тоже пропал, но, поскольку он так или иначе вряд ли поможет, она решает обойтись без него. Когда самолет садится на заправку в Ньюфаундленде, опять пропадает ключ, кто-то разбивает стекло в кабине. Она покупает еще один ключ, заделывает окно изоляционной лентой. Самолет без приключений пересекает океан, Джеки за штурвалом, наконец она заходит на посадку и уступает свое место.

* * *

– Моя секретарша организует для вас гостиницу в Монреале, где мы разместили и остальных девушек, – говорит Джеки. – И вам нужно позаботиться о новой одежде. Сегодня же. При условии, если вас возьмут, Вспомогательная авиация снабдит вас в Лондоне формой, но вам нужен дорожный костюм и несколько платьев. В основном вы, наверное, сможете ходить в брюках, но не в таких, что на вас. В красивых. Еще вам понадобится несколько блузок, пара лодочек и какие-то простые оксфорды. – Джеки набросала список на листе бумаги с монограммой. – Однако не переусердствуйте. Некоторые девушки притащили целые чемоданы. У вас есть деньги? Я могу послать с вами в магазин мою сотрудницу.

– У меня есть деньги.

– Я позвоню своей продавщице в «Сакс». Она будет вас ждать. Спросите миссис Спринг. Она отведет вас и в парикмахерскую, к Антуану. Там меня знают. – Джеки встала: – Удачи.

Мэриен тоже встала, они пожали друг другу руки.

– Увидимся на том берегу, если вы поедете, – сказала Джеки. – Ведите себя хорошо, без нужды не бейте самолетов, и все у вас будет отлично.

В дверях Мэриен остановилась и обернулась:

– Если вы не возражаете, я бы хотела, чтобы факт моего замужества остался между нами. Это возможно?

Джеки посмотрела на нее долгим взглядом и едва заметно кивнула.

* * *

Вернувшись из Британии, Джеки ужинает с Рузвельтами и опять излагает свой план по использованию летчиц для нужд авиатранспортной службы. Возможно, мы рассмотрим вопрос, отвечает президент.

Ее сотрудники штудируют тысячи папок, отбирают сто пятьдесят опытных летчиц. Но генералы говорят, что летчиков у них больше, чем пока самолетов. И как командировать небольшую группу девушек на воздушные базы, где сотни, а может быть, тысячи мужчин? Порядка не будет. А значит – нет. Ответ – нет.

Пока, говорят они, поинтересуйтесь, может, британцы захотят ваших летчиц.

Британцы хотят все и всех, кого только можно. В Лондоне Джеки поселяется в роскошной квартире, арендует «Даймлер», щеголяет в норковом манто. Ей становится известно, что врач Вспомогательной авиации во время медосмотров собирается раздевать ее девочек догола, и она говорит категорическое «нет», упорствует – непонятное британским коллегам существо, деревенщина и недотрога одновременно. (На ткацкой фабрике лягаться и тузить кулаками иногда было недостаточно.)

В 1953 году над солончаками Мохаве Жаклин Кокран станет первой женщиной, преодолевшей звуковой барьер. В 1964-м на F-104G достигнет скорости 1,429 мили в час, непревзойденный рекорд.

Но сейчас 1942-й, и двадцать шесть американских летчиц, девочек Джеки, пересекают Атлантику, плывут из Монреаля в Ливерпуль, среди них – Мэриен Грейвз.



Монреаль

Июнь 1942 г.

Два месяца спустя после знакомства Мэриен с Джеки

Мэриен не знала, что Монреаль – остров, также она не бывала еще нигде, где говорят не по-английски. В небе над аэропортом Дорваль царила ярмарочная атмосфера, мешались длинные гулкие канаты шума двигателей, уйма самолетов, прилетающих с заводов, улетающих в Европу или заходящих на второй круг для посадки – в них сидели новенькие. Бомбардировщики B-17 проплывали между одномоторными машинами, как киты сквозь косяки рыб. Крупные бомбардировщики и транспортные самолеты полетят в Гандер, а оттуда прямо в Ирландию или Британию. Истребители поменьше, учебные самолеты либо погрузят на корабли, либо пустят по кубикам льда: Ньюфаундленд, Гренландия, Исландия, Британия. В городе проходил нескончаемый парад самых разных военных форм, и поначалу Мэриен не могла разобраться во всех цветах и эмблемах.

«Тайгер моты» и «пайпер кабы» колесили по летному полю с новичками за штурвалом. Богатый выводок куколок: люди превращаются в летчиков. Война требовала всего и много, больше, еще больше.

Через три недели, за которые ей удалось урвать всего пять летных часов, Мэриен отправилась сдавать экзамен в ярко-желтом учебном самолете «гарвард», чьи створки шасси напоминали изящные гетры. В кабине пахло горячим металлом и резиной с неуловимой едкой ноткой, со временем она стала связывать этот дух с запахом полета как такового. Экзаменатор, американец, как и предупреждала Джеки, скептически относился к женщинам-пилотам. «Ничего не поделаешь», – сказала одна из девушек, живших в гостинице «Маунт Ройял». Некоторые из них покупали экзаменатору пиво, что приводило к отменным результатам. Мэриен последовала их примеру, выдавила широкую улыбку и придумала как можно больше лестных вопросов, в ответ на что выслушала рассказы летчика о его передрягах и героических спасательных операциях, в которых он принимал участие, пока постоянные головные боли не поставили крест на его службе в армейской авиации.

Врач потыкал, подавил, взвесил, обмерил, взял ее кровь и задал странные подробные вопросы о менструациях.

– Во время менструаций не летать, – велел он, – а также три дня до и три дня после. Таково предписание.

– Ну да, – ответила Мэриен. (Девушки предупредили ее о подобном идиотизме, так что она легко ответила врачу честным взглядом и вежливо согласилась, как будто это не означало половину времени проводить на земле.)

В основном ее работа заключалась в ожидании. На каждый корабль, направляющийся в Британию, брали всего по четыре-пять девушек Джеки, чтобы их всех не разнесло в клочья одной торпедой. И они ошивались на аэродроме и в гостинице «Маунт Ройял». По вечерам Мэриен обычно выпивала в гостиничном баре с другими летчиками авиатранспортной службы, летающими через Атлантику, и девушками Джеки. Она не привыкла к таким большим компаниям, и, если остальные, глотнув, начинали шуметь, Мэриен становилась все тише и лишь кивала на реплики. А в определенный момент – его она не могла предсказать, пока он не наступал, – вставала и, не прощаясь, уходила.

Особенно она не была привычна к женской компании. Да, все девушки любили летать, хотели воспользоваться шансом вырваться и что-нибудь совершить и в большинстве своем не вызывали у Мэриен неприязни, но, как правило, они до сих пор жили с родителями, или в женских общежитиях при колледже, или с мужьями. Она надеялась, что легко сойдется с ними, но оказалось не так просто. Она мало рассказывала им о себе. («Ты такая загадочная», – сказала девушка, которой отец подарил на шестнадцатилетие аэроплан.)

Спасибо Господу за Рут.

Рут Блум. Из Мичигана. Она приехала через две недели после Мэриен, они познакомились в вестибюле «Маунт Ройяла». Мэриен, еще в летном костюме, проходила через вращающуюся дверь, а Рут стояла у стойки в коротковатом синем платье и лодочках. Потрепанные коричневые чемоданы в ногах с пестрыми наклейками, рекламирующими производителей самолетов и авиагонки, выдавали летчицу. Рут сразу выделила Мэриен и воскликнула:

– Ты, должно быть, одна из девушек Джеки!

Рут была невысокая, грудастая, с сильными, пухлыми икрами, узкой, но крепкой талией, быстрая, общительная; озорство окутывало ее, как боа из перьев. Она рассказала, ее муж учится на штурмана в Техасе и надеется летать на тяжелых бомбардировщиках. Они с Эдди познакомились на правительственных курсах гражданской авиации, куда брали и без высшего образования; не хватало юношей, и для Рут осталось место, вернее, появилось, после того как она ясно дала понять, что никого не оставит в покое, тогда ее взяли. Эдди сразу после Перл-Харбора записался в армию и, махнув рукой на карьеру летчика, пошел в штурманы. А сама она, когда муж отправился выполнять свой долг, по ее словам, не могла сидеть сложа руки. Получив телеграмму Джеки, вот, приехала.

– Ты замужем? – спросила она Мэриен.

– Нет.

– А собиралась?

Мэриен отвернулась:

– Нет.

– Я слишком любопытная, – извинилась Рут, рассматривая Мэриен.

Что-то в ее оценивающем взгляде напомнило Мэриен девочек мисс Долли. Она почти ждала, что Рут начнет красить ей губы. Но облик Рут в целом – едва сдерживаемая веселость, уверенность с первого мгновения знакомства в дружбе Мэриен – напомнил ей Калеба.

– Ты потрясающая, – сказала Рут. – Хотя и всячески стараешься это скрывать.

Мэриен провела рукой по волосам, приведенным в порядок мастерами салона «Сакс», но теперь приплюснутым от шлема, который она надевала для полета в открытом «гарварде». Ей велели отрастить их хотя бы под мальчика.

– Стараюсь не выделяться.

– Но, опрощая себя, ты привлекаешь внимание. Должно быть, долго работала.

Маленькая мягкая рука метнулась вверх и схватила Мэриен за подбородок. Та покорно позволила Рут повертеть ей голову из стороны в сторону, как лошади на базаре. Рут, кажется, подавила улыбку:

– А ты стеснительная.

– Не очень, – высвобождаясь, ответила Мэриен.

Улыбка Рут прорвалась наружу:

– Если я тебя угощу, расскажешь мне все, что нужно знать про это место?

* * *

Наконец в середине лета они вышли из Монреаля. Четырех девушек поместили в каюту на маленьком шведском грузовом судне: Мэриен, Рут, Сильви-из-Айовы и калифорнийку, которую все звали Молнией. Мэриен пыталась скрыть огромную радость от того, что они путешествуют вместе с Рут и вместе же начнут учиться, поскольку понимала, насколько важна в такие времена каждая дружба. Но Рут тоже, судя по всему, была довольна, поскольку однажды, чокнувшись с Мэриен пивом, сказала:

– Благодарение моим звездам, нас с тобой не разделили, Грейвз.

Почти год Мэриен не видела Калеба и не писала ему. Джейми тоже ничего о нем не слышал и не знал, женился ли он на школьной учительнице. Мэриен молчала не от злости, она не хотела вмешиваться. Она действительно всегда держалась на расстоянии от Калеба, боясь, что они навалят на свою долгую, старую любовь больше, чем та сможет выдержать. С Рут она боялась пережать, воспринимая их дружбу слишком всерьез, но чаще всего в ее обществе – нежном, горячем, почти волнующем тем, насколько это было похоже на влюбленность, – испытывала удовольствие. Рут не только безо всяких объяснений понимала, что значит для Мэриен летать, но и что значит вообще быть летчицей, понимала все огорчения, негодование, недоверие, сбивавшее с ног, как встречный ветер.

– Я думаю, если бы сороконожка торжественно пообещала ему даже не думать о том, что она может летать не хуже, он бы ее принял, – сказала Рут об экзаменаторе. – Больше ничего не надо. Ему плевать, умеешь ли ты летать, важно, чтобы ты знала свое место.

– Почему сороконожка? – спросила Мэриен.

– Насквозь вижу бабников, таким важны только ноги. Я ему немножко поулыбалась, назвала героем, и вот, плыву в Лондон.

Она обращалась с Мэриен то по-матерински, то шутливо, то кокетливо, то запугивала, то уговаривала, то подзуживала, всегда добродушно. Мэриен даже представить себе не могла, что ей понравится, если ее будут тискать, как котенка, но всегда расслаблялась, лишь выполняя указания Рут.

Небольшим конвоем со старым эсминцем в качестве охраны они сначала прошли из Монреаля в Сент-Джонс, что в Ньюфаундленде, и принялись ждать, когда соберется конвой побольше. Долгие, медленные, теплые дни проходили на якоре. Мэриен продала «Бичкрафт» и теперь, смотря на самолеты, летящие в Европу, испытывала острую боль. По вечерам летчики играли в карты и пили с остальными пассажирами.

Сильви-из-Айовы заявила, что пошла во Вспомогательный транспорт, так как перезнакомилась уже со всеми мужчинами в своем городе, округе, а может, и во всей Айове, да и вообще лучше летать на самолетах, чем их строить. Молния призналась, что, ясное дело, она хочет летать на «спитфайре». И еще потом сможет говорить, кой-чего, дескать, повидала, поездила по миру.

– Если хочешь просто говорить, можно было остаться дома и все придумать, – сказала Рут.

Молния закатила глаза:

– Конечно, я в самом деле хочу увидеть.

– Тогда так и говори, – отрезала Рут.

Молния и Сильви загорали на носу судна и строчили письма. Рут, облачившись в комбинезон, записала Мэриен помогать ей красить леера. Развеселившиеся матросы, вручив им кисти и ведра с краской, курили, бездельничали, смотрели во все глаза, обменивались комментариями на шведском, пока Рут не похватала их за локти и силой не заставила работать. В самый жаркий день все четыре летчицы разделись и прыгнули за борт, Сильви в купальном костюме, который у нее хватило ума прихватить с собой, остальные в нижнем белье. Девушки взялись за руки, но вода разорвала пальцы. Мэриен, вынырнув на поверхность, отогнала непонятный ей ужас от темной стальной стены корпуса корабля под водой.

Конвой в шестнадцать суден вышел вечером, без всякого оркестра, и взял курс на восток. В первый же вечер член команды, лучше других знавший английский, подошел напомнить об отключении электричества. Он стоял в дверях каюты, краснея и больше смотря в потолок, чем на женщин, разлегшихся на койках – Сильви накручивала волосы на тряпичные папильотки, Молния красила ногти на ногах. Матрос указал на занавески наглухо задраенного черным иллюминатора:

– Всегда должно быть закрыто. А это, – он показал на дверь каюты, – открыто, всегда, потому что попадет торпеда, тогда весь корабль, – он показал руками, как будто выжимает полотенце, – а потом, может быть, и так, – он крепко сжал ладони.

– Замурует? – помогла ему Молния.

– Да, так, – благодарно кивнул моряк. – Если вы внутри, то… – он покачал головой.

– Вероятно, мы в любом случае не выберемся, но спасибо за заботу, – сказала Рут из-за книги, которую читала.

Моряк кивнул.

– Спите в одежде, да, чтобы быстро… – он свистнул, резанул рукой вверх, опять кивнул и ушел.

Когда Сильви и Молния решили выключить свет, Мэриен и Рут отправились на палубу. Если луна и была, то спряталась за облаками. В темноте они слышали моторы других кораблей, но ничего не видели. Несколько раз Мэриен казалось, она различает по правому борту огромную тень, но та всякий раз рассеивалась и появлялась в другом месте – обман зрения.

– Мне не нравится мысль о том, что меня замурует в каюте, – поморщилась она. – Взлететь на воздух – одно, но оказаться в ловушке и долго еще жить, зная… Не нравится.

– Мне тоже. Но, если тебе суждено выжить, ты выживешь, есть такое ощущение. А если нет, то нет.

– Легко говорить, когда у нас все хорошо, мы живы и стоим рядом со спасательной шлюпкой.

– Я думаю, нам надо сделать упор на фатализме. Правда, какая разница – рисковать на воде или в воздухе?

– В воздухе хоть что-то можно контролировать.

– Не так много, как нам хочется думать.

На второй день навалился туман, так и не рассеявшийся до конца пути. Восьмую ночь они провели на якоре, а утром показался Бристольский залив. Когда корабль входил в гавань, Мэриен и Рут стояли у лееров, глядя, как под странными углами проглядывают из тумана торчащие над водой носы и трубы разбомбленных кораблей, почерневшие, наполовину ушедшие под воду, превращаясь из смутных призраков в разрушенные остовы и снова исчезая.

* * *

Из окна такси Лондон казался сплошной чернотой. Ближе к вечеру в поезде из Бристоля проводник опустил шторы. Свет в вагоне был тусклый, синий, как и на вокзале, а когда они вышли на улицу, возникло ощущение, что вся Британия полностью пропала.

Мэриен втиснулась в одно такси с Рут, Сильви, ручной кладью и чемоданами. Основной багаж с Молнией ехал сзади в другом. На повороте водитель притормозил, и за окном промелькнуло что-то зеленовато-белое, светящееся: видение, состоящее из конуса и двух бегающих по кругу лун.

– Что это? – воскликнула Сильви.

– Привидение, – ответила Рут.

– Перестань, – огрызнулась Сильви.

– Всего-навсего полицейский, – объяснил водитель. – Они красят каски и перчатки фосфоресцирующей краской.

Всматриваясь в улицы, Мэриен начала видеть, что чернота не такая абсолютная, как показалось вначале. Направленные вниз прорези в заглушках на фарах такси слабо освещали дорогу, изредка мимо них проносились белые бамперы других машин. Светофоры, сократившиеся до маленьких плавающих в воздухе красных и зеленых крестиков, повисли в темноте. Когда они остановились на одном светофоре, Мэриен различила фигуры прохожих и красивую лестницу, ведущую к груде обломков.

– Подземный мир, правда? – заметила Рут. – Царство теней.

– Запаситесь белыми перчатками, мой совет, – сказал водитель. – Чем-нибудь белым, чтобы помахать, если понадобится такси.

– Или лодка, – откликнулась Рут. – Чтобы переправить нас через Стикс.

– Не пугай, – буркнула Сильви. – Я и так боюсь темноты.

– Если бы вы оказались здесь во время бомбежки, – усмехнулся водитель, – то знали бы, что есть вещи похуже темноты.

Он притормозил прямо перед автобусом, вдруг вынырнувшим из мрака, как скала, с большим белым кругом на задней панели.

– Например? – спросила Сильви.

– Сильви! – одернула ее Рут.

– Например, огонь, – ответил водитель.

Вестибюль гостиницы, эдакий пузырь шума и света, отгороженный от темноты мешками с песком и тяжелыми шторами, был переполнен людьми в военной форме. Джеки Кокран оставила записку, в которой приветствовала девушек с приездом и сообщала, что они увидятся за завтраком. Сильви и Молния поселились в номере на двоих на пятом этаже, а Рут и Мэриен заняли два одиночных номера на шестом с общей ванной.

Мэриен, лежа полностью одетая на кровати, поняла: с Монреаля она не может закрыть дверь, остаться совсем одна, кроме как в туалете. Она опустила веки и надавила на них руками. Перед глазами поплыли цветные разводы. Звук текущей воды и тихие всплески за дверью говорили о том, что Рут принимает ванну. Мэриен вспомнила женщину в гостинице Кордовы, но отогнала мысли. Она встала, выключила свет и пробралась в пространство между окном и тяжелыми бархатными портьерами. За время, прошедшее с их приезда, толстые облака расплылись на скользящие серебристые ленты. Над затемненным городом высоко висел яркий полумесяц. Вдалеке, за чернильным пятном – Гайд-парк, она знала, – виднелись крыши, каминные трубы, башни, лунный свет отражался от них, как от обледеневших горных вершин.



Миссула

Август 1942 г.

Вскоре после приезда Мэриен в Лондон

Калеб сидел на пне, служившем ему чурбаном. Джейми, стоя сзади, поднял те самые тяжелые ножницы, которыми Калеб давным-давно стриг Мэриен, и резанул. Длинная, блестящая, черная коса тяжело, мертво шлепнулась ему в руку.

– Что мне с этим делать? – спросил он.

– Сохранить как память.

– Нет уж, спасибо. Она твоя. – Джейми опустил косу Калебу на колени и, как мог, подрезал оставшиеся волосы. – Немножко неровно.

Калеб провел рукой по голове:

– Уверен, армия с удовольствием довершит дело.

– Художественная справедливость: так раньше выглядела Мэриен.

– Никогда не утверждал, что я хороший парикмахер. Просто больше никто бы не сделал.

– Она пишет тебе?

– Нет.

Что-то в голосе Калеба помешало Джейми задать еще вопросы.

– Она в Лондоне, – сказал он.

– Рад за нее.

Джейми, задумавшись, отхватил прядь за ухом Калеба и вздрогнул от того, что увидел.

– Ты еще встречаешься с учительницей? – спросил он.

– Нет. Видишь ли, не смог приноровиться к тапочкам и трубке.

Джейми решил, возможно, это какая-то фигура речи.

– Как тебя понимать?

– Так, что меня нельзя приручить, малыш Джейми. – Калеб стегнул отрезанной косой по бедру и заговорил серьезнее: – Так лучше, ни с кем не прощаться.

Калеб написал Джейми, что попросился в армию, и тот приехал из Орегона его проводить. Все бумаги Калеб уже подписал и готов был идти, когда велят. Скоро. В пункте мобилизации очень заинтересовались его опытом охотника-проводника. Калеб заявил, ему двадцать шесть, не тридцать.

А Джейми все еще не знал, что делать.

Мэриен навестила его в начале апреля по пути в Нью-Йорк. Он рассказал ей о встрече с Сарой Фэи в Сиэтле.

– Она хотела бы иметь возможность сражаться. Легко сказать.

– Очень горько, когда тебе не дают настоящего дела.

– Да, знаю. Действительно знаю. Еще она сказала, мы все должны быть храбрыми. Храбрость сама по себе меня не интересует, но война… – Джейми осекся.

– Понимаю.

– Что мне делать? – он с испугом посмотрел на сестру.

– Я бы очень хотела, чтобы ты жил в мире и безопасности. В общем-то, не так важно, чем заниматься. Если ты отправишься на войну, общая ситуация не сильно изменится. А ты не можешь рисовать мобилизационные плакаты или что-то такое?

– Как будто я уворачиваюсь… Убеждать других людей идти на смерть.

– Вряд ли тебе удастся кого-то убедить, какой бы ты ни был хороший художник.

– Вот ты рискуешь. Ты храбрая.

– Это другое. Ведь я ищу возможности полетать на боевых самолетах. Не то что я не хочу внести свой вклад – хочу, – но иду не только из принципа. Я желаю что-то получить, а ты желаешь лишь спокойно жить, война же положит этому конец. Да меня, может, и не возьмут.

– Возьмут, – мотнул головой Джейми.

* * *

После стрижки, когда они с Калебом уже почти добрались до дна бутылки, Джейми спросил:

– А если я не смогу?

– Что не сможешь?

Калеб лежал на койке, подложив руку под голову. Джейми сидел в кресле-качалке. Окна были распахнуты в теплую ночь.

– Воевать.

– Тогда, вероятно, погибнешь. Но в один прекрасный день все равно умрешь.

– Перестань.

– Ты не узнаешь этого, пока не окажешься в самой гуще.

– Тогда уже будет поздно.

– Я думаю, большинство ребят в самом деле не умеют воевать. Они просто там. Наращивают количество. Знаешь, можно ведь найти место, где не надо ни в кого стрелять. Есть куча разных мест.

– Все мне так говорят. Мэриен считает, я могу заняться пропагандой.

– Можно поваром или еще что-нибудь.

Кроме ножниц Берит, Калеб после продажи дома попросил старый граммофон Уоллеса и сейчас встал и, выбрав пластинку, поставил ее, завел граммофон, опустил иглу. Дебюсси. После первых звуков Джейми вспомнил, как в детстве смотрел через балясины перил на Уоллеса и его друзей, споривших об искусстве.

– А у тебя будет выбор?

Калеб сел на койку, перекинул ногу на ногу и закурил.

– Вряд ли. Ты когда-нибудь кого-нибудь убил? Хоть птицу?

– Пауков, мух. Рыб.

– А если нам завтра пойти на лося? Я бы тебя взял. Гон у самцов только начинается. Там интересно.

В надежде, что Калеб не заметит, насколько отвратительна ему сама мысль, Джейми устремил взгляд на дно чашки, погонял виски.

– По-моему, пустое дело убивать, только доказывая себе, что можешь.

– Городские охотники, которых я вожу на охоту, исключительно этим и занимаются. Лосей и косуль слишком много, вот беда, а волков и гризли почти не осталось…

– Благодаря вам, – вставил Джейми.

– …И они умирают с голода.

– Не уверен, что это хорошая проверка. Ведь если ты не убьешь лося, он-то все равно тебя не убьет.

Калеб допил виски и отставил чашку.

– Лося убить легче, чем человека, Джейми. Но тебе не нужно никого убивать.

– Конечно, можно сесть и примириться с тем, что я трус.

Калеб посмотрел ему в глаза:

– Ты не трус.

Джейми хотелось спросить у Калеба, уж не он ли убил Баркли Маккуина. Хотя какая разница? Были ведь люди, кого Джейми хотел убить: мальчишку, мучающего собаку, мистера Фэи, Баркли. Она есть в нем, потребность убивать.

– Хорошо. Завтра идем.

Джейми плохо спал. После виски хижина и стрекотание сверчков медленно кружились, а он лежал на полу у Калеба в центре тошнотворного водоворота и опять думал о письме Саре Фэи. Оно пришло в июле, когда Мэриен уже давно уехала.

Дорогой Джейми!
Надеюсь, ты не слишком осердишься на мое письмо – твой адрес мне дали в музее. Мы нехорошо расстались, и я с сожалением вспоминаю наш разговор. Мало ничего не делать, я продолжаю так думать, однако теперь, по прошествии времени, пришла к выводу, что непорядочно убеждать совершать насилие людей, ненавидящих его так, как ты. Я бы не хотела, хоть и понимаю: нынешняя война требует прежде всего количества. Это подводит меня к цели моего письма: я кое-что узнала. Все рода войск ищут художников, которые документировали бы происходящее. Мне рассказал один друг нашей семьи, занимающий высокую флотскую должность, поскольку мы, конечно, знаем множество художников, и я назвала твое имя. Насколько я понимаю, тебе придется пройти необходимый курс обучения, чтобы тебя отправили на войну, но не на фронт. Конечно, это опасно, но, если хочешь, я была бы счастлива связать тебя с нужными людьми.
Надеюсь, у тебя и твоей сестры все в порядке. Мой брат, Ирвинг, офицер на эсминце, а Льюис пошел в армию врачом. Я очень по ним скучаю.
Сара.

* * *

Джейми не рассказал о письме Калебу, не упомянул его и когда писал Мэриен, из опасения, как бы они не подтвердили: это, по выражению Сары, «кое-что» прекрасный выход из его затруднений. Саре он тоже не ответил. Он не мог не согласиться с ее подспудной мыслью: дескать, стать военным художником формально значит исполнить свой долг, и все-таки разозлился. Она думала, он не справится. Миллионы других мужчин просто пошли на войну, а ему, считала Сара, нужно особое, теплое местечко. С другой стороны, он действительно пригоден для рисования намного больше, чем для службы в пехоте.

Джейми проснулся всего через пару часов в жару, с пересохшим ртом, сердце колотилось. В воздухе маслянисто пахло кофе. Хотя была еще глубокая ночь, Калеб уже встал и разбивал яйца, поставив сковородку на горелку.

Они молча позавтракали. Калеб велел ему идти на улицу и отдраить себя мылом у колонки, чтобы лось не сразу почуял запах. Когда тьма разбавилась до темно-синего, они отправились в лес. Несколько часов Джейми шел за Калебом с винтовкой на спине, болью в голове и изжогой в пищеводе. Он не спрашивал, куда они идут. Между стволов, ветвей плыли облака синего тумана. Джейми старался ступать точно в след Калебу, производить как можно меньше шума, но тот скользил, как змея, почти бесшумно, а Джейми топал, будто лошадь-тяжеловоз. У него под ногой хрустнула веточка. Калеб обернулся.

– Прости, – прошептал Джейми.

Калеб поднял руку. Джейми остановился.

Калеб словно к чему-то прислушивался, но Джейми, до боли напрягая слух, слышал только тихо падающие капли, а еще окружающую тишину, пронзаемую звуками, которые невозможно уловить: растущая трава, ползающие насекомые, дрейфующий песок. Он знал, на войне такая тишина загущена возможностью невидимого, кем-то нацеливаемого оружия. Калеб снял с пояса бамбуковый стебель и свистнул. Резкий звук взметнулся на вершину и опустился до хлюпанья. Они ждали. Где-то далеко взвыл лось. Калеб махнул влево, и они продолжили путь.

У небольшого озера Калеб указал на следы копыт и мазки грязи вывалявшихся в ней животных на деревьях. Через некоторое время он опять остановился и присел, положив винтовку на колени. Джейми сел на подушку из хвойных иголок, прислонившись к стволу. Ничего не было видно, один туман. Джейми позволил себе закрыть глаза.

Скоро Калеб потряс его за плечо и разбудил. Выступы твердой коры впились в спину, по подбородку текла слюна. Калеб кивнул на луг, показавшийся сразу за деревьями. Желтый свет пронизывал клоки тумана, еще висевшего над самой травой. По лугу медленно, пощипывая траву, шло стадо лосей: самки с шишковатыми ногами и ушами, как у мулов, самец в хвосте, бдительный, с темной шерстью на загривке, густом, рваном, будто львиная грива.

Джейми поднял винтовку. Они подползли к опушке.

– Отличная позиция для выстрела, – выдохнул Калеб. – Подожди.

Джейми взвел курок, приложился щекой к прикладу. Лось подошел ближе. В прицел Джейми смотрел, как он поднял голову и наклонил ее так, что рога слева легли параллельно спине. Черный нос заходил, задрожал; во внутренних уголках напряженных в брачный период глаз показался белок.

– Давай, – прошептал Калеб.

Зверь был мощный, полный жизни. Джейми представил, как у него подкашиваются ноги, восхитительные рога падают на траву, будто отброшенные вилы. Он опустил ружье. Калеб рефлекторно поднял свое, привыкнув стрелять, когда другие промахиваются.

– Не надо, – попросил Джейми.

Лось посмотрел в их сторону, повел ушами. Джейми вскочил и, размахивая руками, закричал. Лось развернулся и побежал, за ним рванули и лосихи. Стадо с глухим топотом стремительно мчалось по лугу, яркими пятнами мелькали бежевые бока, потом их поглотил туман.



Англия

Август – ноябрь 1942 г.

Сразу после приезда Мэриен в Лондон

Сначала Мэриен и остальных летчиков направили в Лутон, к северу от Лондона, на инструктаж и пробные полеты. Всем им, мужчинам и женщинам, пришлось начинать с самого начала, невзирая на опыт.

– У вас может быть две тысячи налетанных часов, а может быть два, – сказал инструктор, – вам все равно придется сидеть здесь, слушать, а потом сдавать экзамены.

Они ходили в гражданском (военную форму для них шили в Лондоне, в «Остин Риде»), а для полетов выдали большие, бесформенные сидкоты.

Мэриен все было очень интересно, так как она, кроме давным-давно выхваченных в библиотеке Миссулы отрывочных сведений, никогда не изучала аэродинамику, не училась азбуке Морзе и систематически не занималась навигацией и метеорологией. Лутон стал школой ее юношеской мечты: ряды парт, за ними летчики, стены увешаны разными картами, схемами двигателей и приборов. «Не отважно, а осторожно». Инструктор так часто повторял эти слова, что они превратились в своего рода заклинание. Задача летчиков состояла не в проявлении героизма; им предстояло четко, быстро переправлять самолеты туда, где они нужны. И притом не повредить их, по крайней мере не нанести больше повреждений, чем уже есть. Летать они будут и на совсем новеньких образцах, и на покореженных в боях машинах. А может статься, и перевозить друг друга в напрочь убитых «гробах».

Вспомогательный транспорт действовал в рамках продуманной и смелой, по мнению Мэриен, системы. После окончания летной школы в Лутоне, где пилоты летали на легких самолетах, в основном открытых бипланах, и выполнения определенного количества трассовых полетов, их направляли в штаб-квартиру Уайт Уолтем, к западу от Лондона, где они тренировались на одномоторных истребителях класса-2, в том числе на «хоукер харрикейнах», а после испытательного периода – на «спитфайрах». Когда пилоты доказывали, что могут с ними справиться, их командировали в один из четырнадцати отрядов авиатранспортной службы: самый северный располагался в шотландском Лоссимуте, самый южный – в Хамбле, недалеко от Саутгемптона, где завод «Супермарин» выпускал «спитфайры», их требовалось транспортировать, прежде чем успевали разбомбить немцы.

Каждому летчику выдали небольшую книжечку, скрепленную сверху двумя металлическими кольцами, на синей холщовой обложке стояли желтые штампы «Летчики авиатранспортной службы» и «Только для служебного пользования». В ней содержалась информация обо всех самолетах, за штурвалом которых они могли оказаться; после беглого просмотра характеристик летчики должны были уметь взлететь на незнакомых моделях. Если они осваивали самолеты класса-2, то возвращались в Уайт Уолтем и пересаживались на легкие двухмоторные самолеты класса-3, и так далее, вплоть до самолетов класса-5 – громоздких четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков. В класс-6 входили гидросамолеты, но женщинам на них летать не разрешалось, поскольку тогда их пришлось бы включить в состав мужского экипажа, что свело бы на нет весь порядок.

– Главной вашей проблемой, – говорил им инструктор, – станет нелетная погода. Не уверены – оставайтесь на земле. Радио не будет, чтобы вас не могли запеленговать, а пулеметы, если таковые окажутся на борту, будут не заряжены. – Он помялся. – В теории. Если же вам все-таки попадется самолет в полной боеготовности, вы ни при каких обстоятельствах не имеете права стрелять. – Тут некоторые обменялись воинственными взглядами. – Вы сможете рассчитывать только на себя. Поэтому помните: не отважно…

– А осторожно, – хором ответили летчики.

– Никак не пойму, почему они не учат приборам, – сказала Мэриен Рут, когда они шли на квартиру, к двум маленьким кирпичным домикам на одной улице, где жили семьи, имевшие свободные комнаты.

В комнате Мэриен раньше жил сын, отправившийся в Канаду на инструктаж в составе королевских ВВС. К потолку была прикреплена модель биплана «Сопвич Кэмел», и в первую ночь, лежа на кровати, она смотрела на нижнюю поверхность крыльев и думала, что сталось с Брейфоглами. Она всегда чаще вспоминала Феликса, но теперь задумалась и о Трикси. Восхищаться стоило бы ей.

– Конечно, если накроет нелетная погода, ничего не сделаешь, – продолжила Мэриен. – Они, дескать, не хотят попусту губить самолеты и летчиков. Но ведь меньше разобьется, если летчики будут знать, как летать в облаках.

– Начальство никудышное, вот и все. И вечно куда-то спешит.

– А ты умеешь летать по приборам?

– Не-а, – весело ответила Рут, – но собираюсь летать не отважно, а осторожно. Да и вообще, вспомни Эми Джонсон. Она все знала и тем не менее попалась.

Мэриен такая логика не устраивала. Они стояли у небольших кованых ворот перед домом, куда поселили Рут.

– Я могла бы кое-чему тебя научить, – пожала плечами Мэриен. – На всякий случай.

– Только если учиться будем в пабе. Школы с меня хватит.

– Там ты не будешь слушать.

– Тогда потом будем вознаграждать себя походами в паб.

– Ты прижала меня к стенке. – Мэриен помахала Рут на прощание.

После нескольких часов полета с инструктором в ныряющих, открытых ветрам и дождям «тайгер мотах» и «майлз мэджистерах» Мэриен полетела одна, «соло». Смешно «солировать» после стольких лет одиночных полетов, но она удержалась от ухмылок и жалоб, добросовестно записав полет в новый журнал. Следующим этапом стали двадцать пять трассовых полетов над всей Британией с использованием компаса и бумажных карт. Летала она вдоль железнодорожного полотна, рек и дорог, проложенных еще римлянами. Дистанции короткие. Внизу гудел мозаичный пейзаж, скрепленный живыми изгородями. В погожие дни она могла совершить три-четыре полета (Мэриен еще не приноровилась к малости этой страны, которая могла бы поместиться Аляске в карман), но такие дни выпадали нечасто, в основном нависали серые облака. Изредка небо прояснялось, только когда летчиков уже отпускали домой. Но даже в сносную погоду над Лутоном парили отвратительные миазмы, от чего у Мэриен, когда она летела в открытом биплане, щипало глаза. После Дюнкерка автомобильный завод «Воксхолл» переоснастили для производства танков «Черчилль» и армейских грузовиков, и дым заводских труб смешивался с дымом каминов и дымообразующих машин, прикрывавших завод от немецких бомбардировщиков, в густой едкий суп. Кое-где (а в общем-то, везде) она опасалась заградительных аэростатов, крепившихся цепями вокруг аэродромов и заводов, чтобы поймать или хотя бы задержать немецкие самолеты.

И у Мэриен, и у Рут понедельник был выходным, и они взяли в привычку в воскресенье вечером отправляться в Лондон. Обычно шли в кино или театр, а вечером – в клуб Красного Креста, где проводили время дешевле и веселее. Там стояли музыкальные автоматы по одному пенни, подавали неплохие закуски, согревало центральное отопление и неизменно сновали американские солдаты и медсестры, а иногда и знакомые летчики. В американском армейском магазине «PX» девушки покупали соленый арахис, шоколадные батончики «Нестле» и банки с пивом. Несколько раз пришлось ездить в «Остин Рид» на примерку формы. Летчицам полагались юбка, брюки, две рубашки, китель и шинель, все в синем цвете королевских ВВС, но слишком тесное, на вкус Мэриен, и слишком просторное, на вкус Рут.

Иные девушки с претензиями, как, например, Молния, окончившая модный колледж, или броской красоты, как Сильви, получали приглашение на коктейли в посольство или на ужины Джеки Кокран в Найтсбридже, но Рут и Мэриен были счастливы, оставаясь вдвоем или изредка встречаясь с шапочными знакомыми, вечно окружавшими Рут.

– Странно, что ты не любимица Джеки, – сказала как-то Мэриен Рут после того, как они столкнулись на улице с Сильви, которая обронила, что накануне у Джеки подавали настоящую чернику. – Я бы на ее месте хотела иметь тебя при себе, чтобы ты очаровывала моих впечатлительных друзей.

– Нет. – Рут достала сигарету и задумчиво прищурилась: – Я слишком шумная. Не спорю, Джеки незаурядная женщина, но по большому счету она не очень интересна. Старается, однако напряжение заметно. Тем лучше. Я рада, что у меня нет дополнительных обязательств.

– Если ты рада, то я тоже. Я бы расстроилась, если бы она тебя пригласила, а меня нет, а меня она никогда не приглашала. Наверное, думает, я явлюсь в мешке вместо платья.

– Нет, наоборот. Она бы пригласила как раз тебя, если бы мы не были неразлейвода. Ей хочется тебя пообтесать. – Рут взяла Мэриен под руку и положила ей голову на плечо. – Эта гусыня не понимает, что обтесывать тут просто нечего.

Но в сентябре Джеки вернулась в Америку, чтобы возглавить американский аналог Вспомогательного транспорта – Экспериментальную женскую эскадрилью для стратегической переброски войск. Найтсбриджские коктейли закончились. Американский контингент поручили Хелен Ричи, знаменитой тем, что она стала первой американской женщиной-пилотом в коммерческих структурах. Однако к тому времени девушки Джеки уже вовсю проходили инструктаж и не очень нуждались в наставнице.

Казалось, в Лондоне все только и делали, что бодрствовали, пили и жаждали удовольствий. Атмосфера в ночных клубах и танцзалах отличалась вызывающей исступленностью, и Рут затянула Мэриен в самую ее гущу. Сама она флиртовала напропалую, но, насколько было известно Мэриен, ни разу не позволила ни одному мужчине даже поцеловать себя. По вечерам она все время говорила о своем муже, больше, чем днем. А Мэриен, ближе к ночи, могла позволить поцеловать себя в затененном углу танцзала или раздвинуть ноги, если кто-то в темном такси гладил ее по коленке. Будь на то возможность, она могла позволить и больше, однако всегда появлялась Рут и со смехом, однако твердо вызволяла ее, загоняя в целомудренную спальню.

Со временем Мэриен привыкла к отключениям электричества и наладилась различать людей, которые, мелькая белыми перчатками или фосфоресцирующими бутоньерками, двигались в темноте наподобие придонных рыб. Ей нравился резкий перепад от уличной черноты к громкому, влажному, искрящемуся, как внутренность жеода, ночному клубу. Здесь упорствовала подземная жизнь. Довоенный мир выгорел, но корни его остались нетронуты, уцелели глубоко в темноте, питаемые алкоголем, табаком и потом.

Как-то в особенно холодную ночь Рут и Мэриен очутились вместе на дежурстве в пожарной охране, и им пришлось спать в будке лутонского аэродрома. В восемь часов, когда уже совсем стемнело и оставалось только спать, Рут, дрожа от холода на койке в шерстяном белье и подкладке сидкота, сказала:

– Мне так холодно, что не заснуть. Как думаешь, сможешь ко мне втиснуться?

– Хорошо, – ответила Мэриен, и Рут приподняла одеяло.

Они лежали спиной к спине, и Мэриен остро чувствовала легкую разницу в ритме дыхания, но, когда она подстроилась к Рут, чувство стало еще более странным, как будто они надували две пары легких. Она также чувствовала мягкие ягодицы Рут на одном уровне со своими, так как Рут, будучи намного ниже, сползла вниз и укрылась одеялом с головой. Мэриен знала, что может сейчас уснуть – она умела спать всегда и везде, – но не была уверена, что хочет.

– Я долго ничего не слышала о брате, – начала она на пробу. – С тех пор как мы сюда приехали.

Рут подтянулась повыше, голова появилась из-под одеяла, и голос прозвучал без заглушки.

– Может, письма где-нибудь застряли. Я вчера получила пачку, некоторые совсем старые.

– Может.

– Одно письмо от Эдди. Его включили в состав экипажа. Вроде ребята нормальные. Его тошнит каждый раз, но никто не выдает, даже когда он решил выбросить свой блевпакет в унитаз, а тот опять подняло ветром и всех забрызгало. Последний тренировочный полет проходил над водой, поэтому он думает, его скоро переправят через океан. – Рут прижалась плечами к Мэриен. – Он пишет, что они все ладят, это, конечно, здорово.

Мэриен плохо представляла себе Эдди, знала только, что он махнул рукой на уроки пилотирования.

– Ты переживала?

– Немного. Эдди часто приводит людей в растерянность. Пойми меня правильно, он потрясающий. Но иногда… Не знаю. – Рут перевернулась, заскрипев пружинами койки. Теперь к спине Мэриен прижались мягкие груди. – Ты теплая. – Подруга просунула руку под локоть Мэриен, и та очутилась прямо у нее перед глазами. На костяшках виднелись красные, набухшие пятна. – У тебя есть такие? Обморожение. Кошмар. На ногах тоже.

– Надо лучше просушивать носки и ботинки. – Мэриен показалось естественным утянуть руку подруги под одеяло и прижать к своей груди, чтобы согреть.

– У тебя так бьется сердце, – через минуту сказала Рут.

– Да нет, вряд ли.

– Нет, бьется. – Голос тягучий, сонный.

Мэриен не ответила. Как-то странно Рут говорила об Эдди. Нечеткая мысль пришла ей в голову: если бы она была Рут, то разобралась бы, в чем тут дело. Рут вытянула бы из Рут все, даже не прилагая видимых усилий. Мэриен поняла, что хочет поскорее заснуть, пока Рут опять не изменила положение, и провалилась в себя.



Англия

Ноябрь – декабрь 1942 г.

Продолжение

Наконец пришло письмо от Джейми, датированное сентябрем. Он собрался на флот художником.

Кто бы мог подумать, что такое бывает? Я точно нет, но мне написала об этом Сара Фэи. Сначала я думал в любом случае пойти в армию, но потом все-таки решился на художество. В конце концов, им нужен художник, а я и есть художник. Скоро уезжаю на инструктаж в Сан-Диего, а дальше не знаю. Надеюсь, ты не будешь волноваться, по крайней мере не так, как я волнуюсь за тебя.


Значит, свершилось. Война добралась и до Джейми. Мэриен не «волновалась», неправильное слово. Может быть, боялась. Предвкушала горечь от того, что придется увидеть брату, как он изменится. Калеб тоже ушел в армию. Мэриен ничего не могла сделать ни для того, ни для другого и пыталась отгонять страхи.

* * *

По мере приближения зимы погода ухудшалась, все больше затрудняя трассовые полеты, и в начале ноября – Мэриен налетала только восемнадцать из двадцати пяти – Вспомогательный транспорт, отменив собственные требования, дал ей самолет и увольнительную на четыре дня. Рут еще нужно было совершить несколько полетов, поэтому Мэриен отправилась в Лондон одна, правда, как выяснилось, без Рут даже в самых знакомых районах города она робеет и стесняется. Клуб Красного Креста, такой симпатичный, открытый, когда они бывали тут вместе с Рут, немного пугал. Мэриен привыкла полагаться на то, что в разговоры ее втягивала Рут – так акробат в цирке перебрасывает партнера другому артисту. Когда какой-то капитан ВВС попытался в баре завязать с ней разговор, Мэриен удалось выдавить из себя лишь самые банальные фразы, после чего она при первой же возможности бежала.

Мэриен вдруг поняла, что любит Рут.

Понимание – именно в таких словах, полностью, окончательно – пришло к ней на второй день в Лондоне. Она явилась в «Остин Рид» забрать форму и, глядя на себя в напольное зеркало, пока портной возился с манжетами синего кителя, мечтала, чтобы здесь стояла Рут, которая заполнила бы молчание своей болтовней. Она думала о Рут и вдруг обратила внимание, что у нее изменилось лицо.

Отметила вспыхнувший румянец, испуг на лице, однако не могла разобраться в вызвавших их чувствах. Мэриен была огорошена, причем как тем, что предмет ее любви – женщина (кроме той встречи в Кордове она никогда не думала о женщинах), так и тем, что после Баркли способна вообще кого-то полюбить через столько лет, наполненных усилиями намертво заморозить на севере свое сердце, ожиданием, чтобы ветер выдул его в ноль.

Но вопрос заключался в том, что теперь делать, и ответ состоял из одного слова – ничего. Рут – ласковая, близкая подруга, но, конечно же, чувства Мэриен вызовут у нее недоумение, или оттолкнут, или испугают. Рут замужем. Мэриен почудилось, в ту ночь, когда они втиснулись в одну кровать в будке пожарной охраны, между ними возникло напряжение, но, разумеется, она нафантазировала. Разумеется, Рут просто хотела согреться. Разумеется, она ни за что и никогда не пойдет на… Мэриен не знала, как назвать то, чего ей хочется. Может быть, обладание. Несомненно, касание. Близость у них уже была, но Мэриен хотелось чего-то более важного, целенаправленного. Она не могла рисковать, открывшись Рут. Та отвернется от нее, а это неприемлемо, хотя, даже сказав себе так, Мэриен не могла до конца поверить, что Рут прогонит ее.

Она ведь всегда все понимает. Почему же не понять этого?

Потому что это патология, потому что это оскорбление, потому что Рут придет в ужас и почувствует себя преданной. И даже если каким-то чудом поймет, понимание еще не есть взаимность. Понимание без взаимности, конечно, будет иметь тот же результат, что и разрыв: она потеряет Рут. Когда Мэриен полюбила Рут? В момент знакомства, еще ни о чем не догадываясь? Когда та взяла ее за подбородок и принялась рассматривать? В Баркли она влюбилась, когда тот посмотрел на нее у мисс Долли. Почему она так реагирует, когда на нее смотрят?

Как-то раз они с Рут были в клубе Красного Креста и завыли сирены, но, вместо того чтобы спуститься в убежище, они поднялись на крышу, в гибельную ночь. Им говорили, что такие спорадические бомбежки ничто по сравнению с самыми страшными, когда от огромных розовых гор дыма, казалось, съеживается само небо. Но все же они слышали скрежет и гул немецких двигателей, глухие взрывы зажигательных снарядов, видели немые, пустые лица заградительных аэростатов, самолеты, пойманные, как мотыльки, лучами прожекторов. На город валились бомбы. Белые зенитные снаряды вспыхивали в небе. А за ними в разрывах дыма и бегущих облаков бесстрастно светили звезды.

Кругом горело, пусть даже не рядом с Красным Крестом, и Мэриен задумалась, а есть ли в огне люди. Конечно, они там были, но она надеялась, что каким-то чудом все-таки нет. Рут, не отводя взгляда от жуткого зрелища, взяла Мэриен за руку. Какое несоразмерное утешение принесла ее маленькая ладонь. Теплое пожатие послужило неким противовесом лежавшему кверху пузом городу, по мере распространения огня становившемуся все ярче.

Выйдя из «Остин Рида» с тяжелым пакетом, где лежала форма, Мэриен не знала, как ей теперь смотреть на Рут, как делать вид, будто ничего не изменилось. Ощущение легкости, надежности уйдет, в присутствии Рут она будет испытывать лишь тоску и одиночество. Надо подождать, пока все пройдет. Можно ведь разлюбить. Люди почти неизбежно перестают любить. И слегка отодвинув головокружительную непосредственность чувств, Мэриен сочла их бесперспективность благом: она больше не имела права попасться в любовную ловушку. Она не попадется.

В клубе Красного Креста ее ждали инструкции, показавшиеся божественным провидением. Лутон кончился, ей надо было ехать прямо в Уайт Уолтем, так как ее допустили к самолетам класса-2. Она не увидит Рут, сейчас не увидит.

* * *

Уайт Уолтем располагался в симпатичном ярмарочном городке Мейденхед[8] («Господи, ну и название», – сказала Рут) с фахверковыми домами, выстроившимися вдоль неторопливого течения Темзы. Мэриен нашла комнату в маленькой гостинице недалеко от аэродрома, лишь чуть дороже квартиры на постое. Она вернулась в классные комнаты и засела за компрессоры, карбюраторы и тому подобное. Две недели посещала лекции, а потом опять стала подниматься в небо, на «гарвардах», таких же как тот, на котором она сдавала экзамен в Монреале, испугавшись их мощности после вялых трассовых полетов на «тайгерах» и «мэджистерах».

Неподалеку располагался новый Американский клуб с бассейном (закрытым на зиму), террасой и баром. Иногда она ходила туда с другими летчиками выпить по коктейлю, но говорила мало. Без Рут никто не пытался втянуть ее в разговор. Беседуя с людьми, она всегда чувствовала себя неуверенно и совершенно не помнила, как обстояли дела до Баркли, до Аляски.

Мэриен купила мопед и в свободное время и при наличии талонов на бензин ездила по округе. В Хенли она смотрела на греблю. У Итонского колледжа мальчики играли в регби или слонялись во фраках возле кирпичных строений с зубчатыми стенами. Она побывала в деревнях, где можно было забыть, что идет война, и в деревнях, представлявших собой почти сплошь воронки, проезжала мимо обломков B-17 в буковых рощах. Но в основном ее окружали трава, деревья, каменные стены, овцы.

Как-то днем, после тряского кружения в «гарварде», Мэриен вернулась в летную контору и увидела там Рут в синей форме.

– Привет, незнакомка, – улыбнулась та.

Мэриен страшно обрадовалась, но тут же испытала ужас и отвращение, и Рут, уже шагнув к ней, чтобы обнять, заметив перемену, замялась. Они поздоровались скомканно, неловко, как если бы обнялись два манекена.

– Хотела написать тебе, мне дали крылья… и шмотки. – Рут на секунду встала в позу манекенщицы. – Ненадолго посылали в Рэтклифф. В основном работаю таксистом. Вон там я. – Она показала в окно на «Фэрчайлд-24». – Но, когда перебросили сюда, решила, что увижусь с тобой и могу не писать.

– Поздравляю.