– А что делать? Свет-то отключали, – пояснил он. – Теперь бордели закрыли, хотя сутенеры, по-моему, ничуть не лучше, но, если хочешь, могу познакомить с симпатичной девушкой.

– Нет, спасибо, – ответил Эдди, глядя бармену в глаза. – Не в моем вкусе.

Бармен понизил голос, наклонился ближе:

– Если хочешь еще чего-нибудь, загляни в «Кокосовую пальму».

После второго посещения «Кокоса», как заведение называлось в народе, он повел парня к себе в гостиницу. Энди, потерявший во время высадки в Нормандии левую руку, учился в Гавайском университете на грошовую правительственную стипендию и предложил Эдди показать город. Они лежали на мелком белом песке пляжа, поднимались на красноземные холмы, чтобы посмотреть стрелковые окопы времен войны, ели толстые блины из орехов макадамии с соусом из маракуйи.

– Зачем тебе понадобилась кругосветка? – спросил Энди, когда они загорали на верху одного из окопов.

Под голыми спинами горячий бетон. Энди заложил руки за голову. Безволосая культя время от времени все еще поражала Эдди.

– Ей нужен был штурман. Мне было скучно.

– Скучно. Ну да. Если скучно, можно сходить в кино. Ты действительно хочешь лететь?

Внизу до горизонта раскинулся океан. Эдди боялся предстоявших им длинных перелетов над водой: до Кадьяка, до Норвегии, до Антарктиды, до Новой Зеландии.

«У человека нет шестого чувства, которое, судя по всему, ведет морских птиц тысячи миль над океаном, где нет дорог». Первая фраза из руководства Авиации сухопутных войск. Но иногда Эдди подумывал, что, может, у него как раз есть недостающий инстинкт. В воздухе он точно знал, где находится, хотя не мог бы доказать или объяснить, откуда ему это известно.

– Мне хотелось попробовать что-то по-настоящему трудное, – ответил он Энди. – Не в человечески-эмоциональном смысле, а в практически-техническом. Ты всегда находишься где-то, только надо понять где. Место, куда ты хочешь отправиться, существует. Ты просто должен его найти.

Как-то вечером, когда они вышли из «Кокоса», за ними двинулась группка моряков. Эдди велел Энди не оборачиваться. Тот и не оборачивался, но один из моряков бросил в них бутылку, ударившую Энди по спине, и теперь уже пришлось обернуться Эдди. Энди удрал, правда, Эдди не особо возмутился.

Он нанес несколько неплохих ударов – по крайней мере, если судить по костяшкам на руках, – но один матрос шандарахнул его по голове чем-то тяжелым, и он очнулся некоторое время спустя в грязном переулке между китайской книжной лавкой и рыбным магазином. Открыв опухшие веки, увидел размытое зеленое пятно, медленно ставшее отражением неонового попугая в вонючей рыбной луже, хотя Эдди не мог вспомнить слово «попугай» или понять, почему оное существо должно светиться на земле.

В грозу, когда они летели в Мальмё, Эдди было страшно, но он не думал, что когда-нибудь доведется испытать такой страх, как когда он, уничтоженный, пришел в себя в китайском переулке. Во время грозы он вцепился в сетку удерживающих планету широт и долгот, но тут навалился такой ужас, как если бы его завернули в мешок, связали цепями и бросили в темную воду; безысходность была абсолютной. Гроза, даже убив, не имела бы над ним такой власти, как этот переулок.

Эдди проваливается в сон и резко просыпается: ему снились зеленые огни, которые могли оказаться как полярным сиянием, так и неоновым попугаем.

Утром он сосредоточится на ванной, кофе, раздумьях, какой сорт шведского джема намазать на тост. Будут слабеть, отступать воспоминания о том, как на самолете наподобие ненужных доспехов нарастал лед – зловредная кристаллическая смирительная рубашка, как «Пилигрим» становился вялым, тяжелым, с каким трудом пыхтели двигатели. Мэриен и Эдди висели на волоске, казалось, их участь решит вес еще одной снежинки, однако они все же коснулись земли в Буллтофте. Потом теплая гостиница, белая постель, невинный снег.

До встречи с Мэриен у него была неделя, чтобы прийти в себя в обшарпанной гостинице Гонолулу, и ему действительно стало значительно лучше, оставался только побледневший синяк под глазом и беспокоили головные боли, непредсказуемыми волнами перекатывавшиеся в мозгу. Мэриен с беспокойством посмотрела на него, спросила, все ли в порядке, и больше не заговаривала на эту тему. Он решил, что все ее мысли о Калебе. Больше он в «Кокос» не ходил и Энди не видел.

Из Мальмё они полетят в Рим, оттуда через море в Триполи, а потом на юг, во влажную экваториальную жару, во все удлиняющиеся дни.



Я смотрю вперед, там горизонт. Я смотрю назад. Горизонт. Что в прошлом, то пропало. Я уже потеряна для моего будущего. МЭРИЕН ГРЕЙВЗ
Кейптаун, Южная Африка – Модхейм,

Земля Королевы Мод, Антарктида

33°54 ʹ S, 18°31ʹ E – 71°03ʹ S, 10°56ʹ W

13 февраля 1950 г.

Полет – 18,331 морских миль

В половине третьего ночи звонок. Комната Мэриен на втором этаже маленькой гостиницы возле аэропорта Уингфилд, но отдаленного звука снизу достаточно, чтобы ее разбудить. Даже во сне она ждала. Когда ночной дежурный стучит в дверь, она одета. За окном ясная летняя ночь.

– Звонили с аэродрома, – говорит дежурный. – Сказали… – Дежурный смотрит на клочок бумаги: – Сказали, морось сообщает, что погода наладилась. – Он поднимает голову: – Надеюсь, вы понимаете, о чем речь, потому что так сказали.

– «Норсел». Что-нибудь еще?

– Там сказали, морось говорит, вроде все стабильно, насколько они могут судить, но чтобы я обязательно вам сказал, что могут они не очень хорошо и если вы все-таки собираетесь лететь, то лучше вылетать как можно скорее. Хотя человек, который звонил, сказал, что лично он советовал бы вообще не лететь.

– Пожалуйста, позвоните туда, – просит Мэриен, – и скажите, мы уже в пути. И еще попросите найти какие-нибудь корабли на юге и узнать метеообстановку.

Дежурный, высунув кончик языка, записывает и спускается по лестнице. Комната Эдди рядом, и Мэриен прислоняет ухо к стене, слушая, что там происходит. Он не мог не проснуться, но тишина полная. Пожалуйста, думает она, почти умоляет, пожалуйста, окажись там.

Они прибыли в Кейптаун девятого февраля, а на следующий день норвежско-британско-шведская антарктическая экспедиция, после того как ее несколько раз отталкивали ледяные массивы, наконец высадилась на берег. До этого – в Риме, Триполи, Либревиле, Виндхуке – Эдди взял в привычку пропадать. Мэриен полагает, его потрясла гроза над Шпицбергеном, а может, перемена как-то связана с событиями в Гонолулу, оставившими синяк под глазом, – что бы там ни случилось. На Аляске он вроде был в порядке, над Северным полюсом летел в прекрасной форме, но после Мальмё все норовил улизнуть из гостиниц, иногда на всю ночь. Она не может быть уверена в его возвращении.

Мэриен старалась увлечь его последними антарктическими планами, спрашивала, что он думает о ее бесконечной нервной возне с расчетами груза и топлива (мучительной неизвестности добавляли лыжи и сила их сопротивления), но Эдди отвечал кое-как, безразлично, даже резко, как будто она приставала к нему с пустыми, незначительными вопросами. Казалось, он не хочет иметь ничего общего ни с ней, ни с ее картами и карябающим карандашом. Наконец в Кейптауне она велела ему прекратить гулянки. Время уходит. Они должны быть готовы вылететь в любой момент.

Мэриен стучит в дверь.

– Войдите, – тут же отвечает Эдди.

Он сидит на кровати, полностью одет. Кровать нетронута.

– Ты спал? – спрашивает она с порога.

– Не знаю. Нет. Немного. Ночью у меня было предчувствие. Пора?

– Погода наладилась.

Он смотрит в пол, стискивает, ломает свои большие руки.

– Тогда сейчас. Часа через три поднимемся. Часов тринадцать в воздухе. Может быть уже совсем темно, когда доберемся. Все что угодно может быть.

Мэриен подавляет нетерпение. Неужели Эдди думает, что она этого не знает?

– В какой-то момент надо взять и прыгнуть.

Он смотрит на нее, жалкий, умоляющий:

– Я не знаю, смогу ли.

– Ты хочешь сказать, что не собираешься лететь? – она изумлена.

Эдди мотает головой:

– Я хочу сказать, что не знаю, смогу ли найти дорогу.

Мэриен заходит в комнату, подсаживается к нему.

– Если кто и сможет, так это ты.

– Не слишком надежная гарантия.

– Никаких гарантий и не было. Нам обоим следовало принять, что у второго может не получиться.

– Я боюсь.

– Гроза?

– Она, конечно, не способствовала, но скорее накопилось. Я думал, что привыкну к долгим перелетам над водой, но не получилось. – Он осторожно прижимает пальцы к вискам, в лице проступает боль.

– Ты в порядке?

– Просто голова болит. Пройдет. – Эдди достает из кармана флакон с аспирином, разжевывает две таблетки.

– До Шпицбергена ты был великолепен. – Она словно напоминает упрямому ребенку, что еще вчера он с удовольствием ел то же самое блюдо.

– Там было другое.

Несомненно. Возле Северного полюса правила навигации изменились, но все-таки у них имелись приличные карты, радиосвязь в Барроу и Туле, им надавали множество советов, их ждали в Лонгьире. Им также повезло с небом, оно оставалось ясным, светили звезды, Эдди мог ориентироваться по ним. На юге у него будут прискорбно фрагментарные карты, не будет навигационных сигналов и звезд – кроме солнца, которое, вероятно, часто будет закрыто из-за пагубных, часто меняющихся метеоусловий.

– Я много думал о том, что все может полететь к чертям, – говорит Эдди. – Но еще о том, что будет, если все пройдет хорошо. Ты думаешь про потом?

– Я стараюсь жить день за днем. Один перелет, одна посадка.

Она чувствует, что Эдди на грани распада, но не может оценить серьезность проблемы, так структурный дефект самолета может привести к трагедии, а может и не привести, зависит от уровня нагрузки. Он наклоняется, ставит локти на колени, обнимает большими руками большую голову.

– Я втянула тебя? – спрашивает Мэриен.

– Нет. – Он снова мотает головой: – Нет, я сам решил. Мне нужно было… Нужно было что-то, и я подумал, может, вот оно.

– Мы уже столько прошли, – тихо умоляет она. – Еще немножко полетать. Земля, вода, лед – на самом деле, одно и то же.

Конечно, ложь. Они полетят навстречу страшной опасности. Он знает не хуже нее, но ей все равно. Ей уже трудно представить себе, как это – когда не все равно. Она закостенела внутри. Важен только полет.

Она знает, что Эдди знает, что она лжет, но вдруг он говорит:

– Ты права.

Ей не терпится на аэродром.

– Ты готов?

Эдди поднимает голову. Вид у него измученный.

– И всегда буду готов.

* * *

Они поднимаются в воздух на рассвете, плавно сворачивают на юг, бросают последний взгляд на Столовую гору, освещенную косым розовым светом восходящего солнца. По воде бегут бесконечные белые барашки. «Пилигрим» трясет на ветру. Пока не набрали высоту, Мэриен слишком жарко в шерстяной одежде. Она не может себе представить, что ей понадобятся оленья парка, унты и толстые носки, лежащие на сиденье второго пилота, но очень скоро не сможет представить, как без них.

Через два часа внизу образуется тонкий покров тумана, кое-где рваный. Впереди поднимается стена облаков, серая, плотная, слишком высокая, чтобы перелететь сверху. Они входят в блеклую неизвестность.

Время от времени Эдди приносит записки с корректировкой курса. Она ничего не может считать по его бесстрастному лицу. Пытается передать ему свою депешу, весточку веры: он найдет дорогу. Возможно, внутри у него срастется, когда они замкнут круг. В шестом часу облако сверху начинает светлеть, редеть, белизна трясется и гремит, потом самолет чудесным образом выбрасывает в открытое небо, его брюхо скользит по белому. Эдди кладет записку. «ТН – 30». Точка невозврата через тридцать минут.

Он не предлагает повернуть назад, только говорит, что любая возможность развернуться назад скоро исчезнет – обычная практика. Но Мэриен уже давно перешла черту. Их начало и их конец впереди.

Облачность проясняется. ТН растворяется где-то сзади. Внизу ребристое от волн полотно темной синевы. В самолете падает температура. Мэриен скучает – знакомое уютное забытье полета, – следит за приборами и двигателями, переключается с одного топливного бака на другой, выполняет указания Эдди. Больше она ничего не может.

Появляется первый айсберг, плосковерхий остров размером с городской квартал, по краям волнами вырыты голубые пещеры. Кружат белые птицы. Из-под воды просвечивает мерцающий карандаш льда. Внизу, конечно, больше айсберга, гораздо больше, гигантские мерзлые корни.

Очумев от переизбытка юга, начинает гулять компас. Холод одолевает обогреватели «Пилигрима». Мэриен и Эдди надевают тяжелые свитера. Где-то в одиннадцатом часу над горизонтом яркое белое пятно, ледяные блики на затянутом облаками небе, отражающем лед, которого они еще не видят. Вода теперь черная, блестящая, как обсидиан, скоро появляется полоса пакового льда, месиво из слякоти, плит и айсбергов. Местами вода испещрена полупрозрачными ледяными дисками, похожими на скопление медуз. Сбившись в кучу, на льдине лежат тюлени. Насторожившись от шума, они шевелятся, ворочаются. На другой льдине, будто маковые зерна, крапинки пингвинов.

Потолок облаков опускается, выдавливая их вниз до четырехсот футов. Эдди, склонившись над своим местом, молчит, считает, пересчитывает. На крыльях, склеиваясь, как наносимые облаками обслюнявленные бумажные шарики, образуются плюшки льда. По краям крыльев, чтобы отодрать корку, Мэриен надувает протекторы антиобледенителя. Двенадцать с половиной часов.

Что-то странное между чернотой моря и белизной облаков: тонкая серебристая пунктирная линия из вертикальных палочек, как расползающийся клеевой шов, протянувшийся, сколько хватает глаз, во все стороны. Мэриен зовет Эдди и, когда он подходит, хлопает его по плечу. Шельфовый ледник. Она не ожидала такого взгляда – взгляда человека, ставшего свидетелем чуда. Глаза у него увлажняются. Он с такой силой сопротивлялся полету, что восторг застает его врасплох, решает Мэриен.

Они летят низко, вдоль кромки шельфа. Через двадцать минут в ответ на многократные сигналы Эдди устанавливается радиосвязь с базой экспедиции в Модхейме. Члены экспедиции пометили взлетно-посадочную полосу флажками. Через сорок минут: корабль, пришвартованный ко льду, штабеля грузов, вереницы собак на цепи, следы на снегу от корабля до того места, где возводят хижины, и маленькие, машущие руками фигурки. Флажки и ветровой «колдун» обозначают ровную полосу снега. Мэриен делает круг, выпускает лыжи.

Шум ветра стал моим представлением о тишине. Настоящая тишина давит на уши тяжело, как могила. МЭРИЕН ГРЕЙВЗ
Модхейм, Земля Королевы Мод – Литл Америка-III,

шельф Росса

71°03 ʹ S, 10°56ʹ W – 78°28ʹ S, 163°51ʹ W

13 февраля – 4 марта 1950 г.

Полет – 20,123 морских миль

Им предлагают разместиться на «Норселе», но на корабле страшно воняет китовым мясом, псиной, человеком, и Мэриен с Эдди, радуясь, что после ужина могут уйти, ставят палатку у привязанного канатами самолета (лыжи вдобавок подперты комьями снега). Во время первой экспедиции Ричарда Бэрда, в 1929 году, ветер сорвал «Фоккер» с привязи, перевернул и разнес в клочья. Если такое случится с «Пилигримом» после вылета из Модхейма, лучше всего будет лечь в снег и ждать, думает Мэриен. Помощь в ее планах не значится. Ее не будет. Экономя вес, они берут с собой еду, только чтобы продержаться один-два фронта нелетной погоды.

Ее кости еще вибрируют в такт воспоминаниям о двигателях. Прежде чем погрузиться в сон, она опять выглядывает на улицу. День – разумеется, хотя уже поздно. Облака прояснились, и вокруг самолета поблескивает аура ледяных кристаллов. Антарктида всегда представлялась неправдоподобной, а теперь кажется, что это единственное место, где можно находиться, остаток угасающего мира, будто диковинно пламенный сон.

Ночью их будит звук, похожий на выброс оружейного огня. Полежав немного с открытыми глазами, Эдди говорит:

– Лед движется.

За ужином он был оживлен, так похож на того очаровашку, которого она знала в Лондоне, что Мэриен растерялась, почти испугалась. Летчики, побывавшие в Антарктиде, предупреждали ее о миражах, призрачных горных хребтах или айсбергах, нависающих над горизонтом, дублируя или увеличивая незначительные детали местности. А вдруг такой Эдди – еще одна фата-моргана, думает Мэриен.

Утром солнце ушло, облака слишком низко. Метеоролог велит ждать.

Они посильно помогают обустраивать Модхейм. Члены экспедиции лебедками поднимают с корабля ящики, оборудование, бочки с топливом «Либерти ойл» и опускают их на вездеходы с танковыми гусеницами, с пыхтением и скрежетом ползущие по льду полторы мили до хижин. Мужчины сооружают фундаменты изо льда, ставят деревянные опорные конструкции, роют углубления для складов и мастерских, выстраивают проходы из ящиков и брезента, нагромождают бочки с нефтью для защиты от ветра. Все это скоро похоронит дрейфующий снег. Не умолкает лающий, воющий хор десятков упряжных собак, привязанных где только можно.

Руководитель экспедиции говорит Мэриен, что никогда еще не видел таких счастливых собак. На море их загнали в конуру на палубе и привязали. Псов заливало морскими брызгами, кровью, сочащейся из китовых туш, и собственными испражнениями, но, высадившись, едва оказавшись на льду, они вывалялись дочиста, досуха в снегу, принялись лаять, резвиться и возродились. Возможно, Эдди не мираж; возможно, его просто освежила здешняя чистота.

* * *

После суток облачности небо проясняется. Приносят бочки с топливом, заправляют «Пилигрим». Двигатели оттаивают под холщовыми покрывалами, их кормят на завтрак теплой нефтью.

Несмотря на груз и неподатливый на морозе штурвал, лыжи без помех отрываются от утрамбованного снега. Мэриен разворачивает самолет над машущими людьми, лающими собаками, океаном и летит в никуда.

Спустя час они видят внизу горы, не помеченные на их картах. Возможно, их вообще никто еще не видел. Изо льда выступают крутые хребты черных скал и одиночные нунатаки.

Затем поражающая воображение бесконечность белого.

Поверхность льда постоянно меняется, как океан. (Мэриен считает, что это отдельное море, в тысячи футов глубиной.) Заструги ребрятся, будто застывшие волны; по ним, подобно течениям, бегут трещины. Даже несмотря на солнцезащитные очки, яркий свет сверлит ей череп. Через четыре часа образуется прозрачная дымка, она становится плотнее: облегчение от света, но проблема в ином. На крылья налипает лед. Мэриен забирается на двенадцать тысяч футов, в чистый воздух, всего около трех тысяч футов над плато, неуклонно поднимающимся к полюсу. Солнце отбрасывает тень самолета на просвечивающее облако: идеальное миниатюрное изображение, окруженное радугой; называется «глория». По правилам они должны надеть кислородные маски, но она принимает решение экономить. Кто знает, как долго еще будет туман, как высоко им придется подняться?

«Вот и Южный полюс», – говорится в записке Эдди, которую он приносит чуть позже. «ТН – 30». Он улыбается, воодушевлен, настроение явно приподнятое. Мировое дно еле проступает сквозь дымку, белое, сплошное, неотличимое от сплошной белизны. Мэриен смотрит без эмоций. Единственное, куда она хочет, – вперед, прочь. Теперь она понимает, что тут, где все огромно и безжизненно, может обитать сама смерть.

Стрелка масляного манометра опустилась до нуля, но, вероятно, он просто вышел из строя на морозе, ведь двигатели еще гудят. Обогреватель тоже выдохся, металл в кабине такой холодный, что можно обжечь кожу.

Вспоминая о ТН, она испытывает сомнения. Но откуда они? Ведь все в порядке. Она кричит Эдди:

– Что думаешь?

У него растерянный взгляд, он кричит в ответ:

– Ты о чем?

– Летим дальше?

Он смотрит на нее из-под капюшона оленьей парки:

– Почему нет?

– Просто проверила.

Он улыбается и поднимает большой палец: «Все отлично».

Может, перепуганный человек в кейптаунской гостинице, таращившийся на нее, словно она пришла отвести его на виселицу, ей приснился? Как это мог быть тот же Эдди, теперь столь бесстрашный и веселый? Но кроме того, он рассуждает логично: нет убедительной причины возвращаться, а не двигаться вперед. Видимость не идеальная, но могла быть куда хуже. С самолетом все в порядке. Если они вернутся в Модхейм, у них не хватит топлива на вторую попытку, им придется пережидать сезон, пользоваться припасами и гостеприимством экспедиции, ждать корабля, который их забрал бы.

Еще один рывок. Сопротивляйся инстинктам, говорил ей Голец. Сдавайся, когда хочешь бороться, говорила она Эдди в Лондоне. Борись, когда хочешь сдаться. Она летит дальше.

* * *

Небо и лед сливаются в бесшовную оболочку, их невозможно расчленить. Как в миске с молоком, говорят пилоты. Горизонт исчез. Вокруг нее пустое пространство – сверху, снизу, и возможностей измерить его нет. Высотомер показывает одиннадцать тысяч футов, но это выше уровня моря. А она не знает, какой толщины лед. Самолет может быть всего в тысяче футов ото льда. Кроме мутного вихря летящего снега, она не видит ничего. Эдди рядом с ней наклоняется, вглядывается в окно.

Однажды на Аляске она перевозила на медный рудник городского парня, инспектора из Сан-Франциско. Их поймало облако, они не могли ни подлететь под него, ни подняться над ним, пришлось проходить сквозь. Через некоторое время она заметила, как парень держится двумя пальцами за мочку уха. Когда она спросила, не болят ли у него уши, он сухим шепотом признался в необычайно странном чувстве. Ему казалось, они уже разбились, погибли и бесформенная гулкая белизна – чистилище. А пощипывания придают уверенности, что он еще жив.

Теперь она понимает. Где граница между жизнью и небытием? Как кто-то может уверять, будто знает, где она проходит?

Мэриен делает пологий поворот, отлетев в надежде на лучшую видимость. Вроде внизу слабый проблеск льда? Но тот уже исчез. Им нужно немедленно сесть и не тратить топливо. Почти вслепую, опасно подобравшись к скорости сваливания, она опускается. Порывы ветра. Стон двигателей. Шквал, и она видит лед, тормозит. Ужасный скрежет, толчок, самолет кренится набок.

* * *

Палатка плывет в пустоте. Ветер воет беспрерывно, грозит в любой момент разодрать полощущийся брезент. Мэриен хочется назвать его немилосердным, но милосердие тут понятие неуместное, бессмысленное.

Метель слепит и душит. Все белое. Ей кажется, она висит, поскольку невозможно отличить снег внизу от воздуха. Мэриен не видит самолет там, где они прикопали его и привязали, только надеется, что «Пилигрим» не унесло ветром. Она не может дойти до него. Несколько шагов в белизну – и ей никогда не найти дорогу обратно к палатке.

Чудо, что они сумели сесть, погнув лишь одну лопасть пропеллера и повредив одну лыжу. На Аляске она погнула миллион пропеллеров и знает, как разгибать их кувалдой, как пользоваться клейкой лентой, накладывать шины на лыжи. Чудо, что метель еще не разыгралась в полную силу, когда они сели и смогли (с огромным трудом) закрепить самолет, установить палатку и разжечь печь, чтобы молча страдать от мучительной боли, отмораживая руки и ноги.

Они спят и просыпаются в оленьих спальных мешках, спят и просыпаются, а в часы бодрствования в основном лежат молча. Через два дня, когда ветер наконец затихает, Мэриен в состоянии думать только о самолете. Осторожно, стараясь не разбудить Эдди, она выползает из палатки. На том месте, где был самолет, еле заметны очертания сугроба. Она бежит, топая тяжелыми ботинками, но всего через десяток шагов со снегом под правой ногой происходит какая-то странность.

Еще не понимая, что случилось, она инстинктивно переносит вес влево и падает на колени.

Она ступила в черное пространство, будто пробив из белого мира в подземную пустоту отверстие около фута диаметром. Несколько футов вертикального льда голубовато светятся в расщелине, ниже – знакомая темнота. Эта тьма преследовала Мэриен с тех пор, как она впервые перелетела канадскую границу, а возможно, с тех пор, как затонула «Джозефина». Мэриен сидит на тонкой заслонке между белой и черной пустотами. Две половинки шара, каждая состоит из ничего: ни цвета, ни света.

Обратно к палатке она ползет на четвереньках. Эдди, когда она заползает, шевелится, бормочет, что ветер стихает. Мэриен в силах только мыкнуть, надеясь, он сочтет мык согласием. На улице ждет пропасть, невидимая, как крокодил в воде. Самолет, если он еще там, возможно, стоит на краю пропасти. Палатка, возможно, поставлена на снежном мосту, который может рухнуть в любой момент. Думая о маленькой черной дыре в снегу, она испытывает ужас, но еще жалость к своему телу, его жалкой, угловатой хрупкости, его малости, онемевшему весу. Сейчас она больше ничего не может. Снова поднимается ветер. Она погружается в сон.

* * *

Метель укутывает палатку снегом, отгородив их от мира. Они раскапывают вход каждые несколько часов, убеждаясь, что их не погребло окончательно. Когда Мэриен рассказывает Эдди о пропасти, он сохраняет стальную твердость собственного антарктического двойника. Сейчас, говорит он, можно лишь соблюдать осторожность, а когда метель утихнет, они увидят то, что увидят. Если самолет пропал, то все кончено. Однако ему думается, он еще на месте, только под снегом.

Погода должна поменяться. Даже в такой враждебный мир должны вернуться солнце и небо, все время твердит себе Мэриен, но до конца не верит. Опять вспоминает пассажира на Аляске, пытавшегося убедить себя, что он еще не умер. Может, они уже умерли? Кажется, возможно все, но вместе с тем невозможно ничего, кроме белизны и холода. Нет, думает она, небытие должно быть чистым, а их присутствие оскверняет здешнюю чистоту. Они пятнышко несовершенства, свидетельствующее о жизни.

У них еще остались продукты и керосин, но через неделю смерть, похоже, начинает приближаться – не прыжками, а небольшими шажками, бочком. Холод не переставая глодает руки и ноги Мэриен, пытаясь забраться вовнутрь, отыскивая брешь в ее обороне. Онемение – это не отсутствие ощущений, а ощущение отсутствия всего. Если они слишком долго на улице, от обморожения лица белеют, как посмертные маски. Мэриен и Эдди растирают щеки, носы, пальцы ног, терпят боль возвращения к жизни.

Индевеющее дыхание наслаивается на спальные мешки и стенки палатки шелушащимся инеем, что нужно счищать дважды в день. Эдди оставляет влажный носок на полу палатки, а когда поднимает, тот ломается с шоколадным хрустом.

Холод забрался в самое ее нутро, а раз уж обосновался, его почти невозможно изгнать. Покрытые коркой желтые пятна на носу и щеках, от которых она не может избавиться, затуманенность разума – смерть свернулась клубочком, ждет внутри, собрала свою мощь вдоль ее границ. У нее дикие, красочные сны, кажущиеся мелким, но живым протестом против окутывающего саваном небытия.

Иногда она все еще ловит себя на мысли, что после полета поедет к Джейми. Когда вспоминает правду, в ней невысокой волной детонирует взрыв горя.

– Полный абсурд, – подает она голос из спального мешка, – но иногда смерть брата придает мне мужества. Я ловлю себя на мысли, если он смог умереть, смог выдержать, тогда могу и я, хотя, понятно, у меня нет выбора, да и вообще смерть не то, что «выдерживают». На самом деле как раз наоборот.

– Я думаю, мужество надо черпать, где только можно, – отвечает Эдди. – Что тут плохого?

Ее благодарность Эдди не знает границ, и все же наступают мгновения, когда ей хочется, чтобы его не было. Докопаться до сущности Антарктиды можно, только побыв с ней наедине, так велит Мэриен инстинкт. А может, сущность слишком огромна, слишком пуста и ее вообще невозможно понять, как бы близко ты к ней ни подошел. Может, именно это и привлекает в Антарктиде, неудержимо влечет к ней. Она вспоминает, как Джейми рисовал бесконечное пространство, прекрасно зная, что нарисовать его нельзя.

Когда они во время затишья вылезают из палатки, Эдди стоит к Мэриен спиной и смотрит на белую плоскость, судя по всему, не слыша своего пилота.

В палатке он говорит, что ему нравится Антарктида, так как сюда не добралась война. Нравится, что здесь нечего восстанавливать.

– Восстановление давит на меня похлеще разрушений. По крайней мере, развалины были честнее.

Она помнит города, превратившиеся в плоские коврики розовато-серой пыли и беспорядочные груды камней. Наверное, Эдди имеет в виду, что, несмотря ни на какие искренние обещания мира, ни на какие кусочки, которые потом соберут и склеят, мертвые не вернутся. Вернуться в прежний мир нельзя, единственная возможность – создать новый. Но создавать его, вероятно, нудно и утомительно.

* * *

Небо ясное, и они копают, эксгумируя бескровное серебристое тело самолета из снежного холма. Они уже откопали одно крыло и почти весь хвост. Внутри тоже полно снега. Руки расцарапаны и под варежками, но надо продолжать. Эдди, тыча палаточным шестом, внимательно осмотрел расщелину и разметил безопасную тропу. По его мнению, впереди самолета твердый лед. Они лихорадочно копают, надеясь, что погода продержится.

* * *

Облака смыкаются, расступаются, опять смыкаются. Они копают целый день, останавливаться нельзя, иначе потная одежда заледенеет до хруста. Откопав корпус самолета, они освобождают от снега и его внутренности, потом кое-как выпрямляют лопасть пропеллера, кое-как склепывают лыжу.

Наконец остается только стряхнуть последний снег с капотов и со страхом ждать, пока прогреются двигатели. Больше всего хочется спать, но запросто может грянуть еще одна снежная буря и погубить все плоды их труда.

Пропеллеры слабо крутятся, останавливаются. Мэриен копается в редукторе. Топливопроводы кашляют; рыча, оживают двигатели; пропеллеры вращаются, да, вращаются. Наконец пора дать газу и оторвать лыжи ото льда. Дергает болью уставшая рука. Снег все быстрее мечется за окнами кабины. Их трясет, мотает, и она молится, чтобы не вписаться в большие заструги или расщелины. Какое-то время самолет идет ровно, затем поднимается. Удерживавший их пятачок льда и скрытая под ним расщелина стремительно исчезают, их уже не отличить от общей белизны. Эдди производит наблюдения, показывает ей на карте, где они стояли. Пустое место, как и все остальное. Когда полет убаюкивает ее, адреналин выдыхается. На нее давит сон. Голова опускается, вскидывается.

Трансантарктические горы прорывают белую шкуру континента: пирамидальные вершины, черные изрезанные хребты, голубые поля изломанного льда. Мэриен держит тринадцать тысяч футов, лавируя между перевалами. Она хочет надеть кислородную маску, надеясь, что та ее разбудит, но клапан замерз. Перелетая Атлантику, Чарлз Линдберг не спал более пятидесяти часов, напоминает она себе. Но – возражает жалость к себе – ему не надо было сначала выкапывать самолет из снега.

Уровень топлива падает слишком быстро. Она осматривается и видит радужные брызги, веером разлетающиеся за крылом. В полусне она не заметила, когда это началось, теперь остается только надеяться, что течь не усилится. О том, чтобы приладиться починить, не может быть и речи. Наверное, один из проводов отсоединился во время жесткой посадки или какой-то топливный шланг треснул на морозе.

Они приближаются к леднику Акселя Хейберга. За ним, внизу, слой облаков простирается до самого горизонта. Тревога ее бодрит. Эдди передает корректировку курса, они обмениваются многозначительными взглядами. Что тут скажешь? Ледник под облаком больше девяти тысяч футов тянется с гор к шельфовому леднику Росса – плавающему ледяному одеялу размером с Испанию. Им виден только низкий покров серости.

Теперь лучше всего залететь за лед. Они летят дальше, топливо вымывается до нуля, сейчас самолет должен быть над водой. По сигналу Эдди Мэриен падает в облако. Ниже, еще ниже, сквозь слепую белизну. Наконец снизу стремительно надвигается тьма, и они оказываются в чистом воздухе, прямо над черной водой, подернутой туманом там, где полынья. Неподалеку крупный столовый айсберг, почти касающийся нижней части облака. Мэриен разворачивает самолет, и вот уже кромка шельфового ледника, отвесная голубая стена, поднимающаяся из моря. Эдди точно вычислил цель.

Здесь Роальд Амундсен поставил базу Фрамхейм, отсюда отправился на лыжах к Южному полюсу. Здесь утопленные в снегу базы Ричарда Бэрда, Литл Америка с первой по четвертую – подземные лабиринты жилья, лабораторий, мастерских с припрятанным топливом и припасами. Мэриен писала участникам экспедиций, Эдди составил примерную карту баз. Они гадали, что может быть видно из-под снега, что нужно искать.

Но лед не бывает неподвижным, его выталкивает с континента собственная накопленная масса, он вечно соскальзывает в море, отламывается, уплывает. У кромки льда, ближе, чем ожидала, головокружительно близко, Мэриен видит остатки Литл Америки-IV: полукруглые крыши бараков, поставленных в 1947 году в рамках операции ВМС, в которой участвовали четыре тысячи семьсот человек, тринадцать кораблей и семнадцать самолетов. И она нацеливается на вышки и мачты в нескольких милях на северо-востоке: Литл Америка-III.

* * *

Странно – тепло. Они так удивились, когда ожил генератор, что в ужасе отскочили, а затем рассмеялись и, измученные, чуть не плача, повалились на пол ледяного туннеля. Эдди врубил его на пробу, почти в шутку, но команда адмирала Бэрда, вероятно, оставила в живучем агрегате керосин, поскольку он загрохотал, взревел и ворчливо принялся за работу. Суть конструкции в том, что генератор гонит теплый воздух между двумя слоями пола, поэтому лютость холода быстро ослабевает. После стоянки на плато Мэриен даже малейшую убыль холода стала воспринимать как тепло, но теперь, когда она лежит на койке после бесконечного сна, это в самом деле здорово. Ушло мучительное чувство борьбы.

Пока они крепили самолет и укрывали двигатели, гадая, где лучше копать, у Мэриен было такое ощущение, будто она испаряется, как морской туман. Она надеется, ей никогда больше не придется копать снег. Ее руки напоминают окровавленную говядину, замороженную, а затем оттаявшую. Один участник экспедиций Бэрда набросал для нее схему базы, и, руководствуясь ей, они с помощью лопаты и кирки вломились в подземное логово жилищ и ледяных туннелей, отыскали генератор, растопили снег, нашли койки и рухнули в спальных мешках.

Она просыпается в полной темноте. Медленно – все остальные чувства отступили – до нее доходит, как сильно болят руки и спина, колет пальцы и ладони, затем жажда, переполненный мочевой пузырь, слабая, еле заметная качка: шельф движется, вздымается на волнах. Мэриен зажигает керосиновую лампу. Наручные часы показывают четыре, но она не знает, дня или ночи.

– День добрый, – где-то близко говорит Эдди.

– День? А что было, когда мы легли спать?

– Видимо, вчерашний вечер.

Они в помещении, заставленном койками, заваленном припасами и снаряжением, кучами брошенной шерстяной одежды и поношенных ботинок, оставленных тридцатью тремя людьми. Книги открыты на тех же страницах, что и десять лет назад. На стенах и балках нацарапаны имена и таинственные послания. Смеются, показывая Мэриен и Эдди на ноги, пришпиленные девушки. Ничего страшного здесь не случилось, но ощущение жуткое. Это холод, из-за него все застыло, он замедляет распад. Нет воды, из-за которой могло заржаветь железо, нет прожорливых бактерий, гнили – ничего, что могло бы отсчитывать ход времени. Рухнул один ледяной туннель, чуть провисли крыши, но в целом отсюда ушли будто вчера.

Мэриен выходит на улицу и вдруг с удовольствием видит низкие облака. Они еще такие усталые, что им вряд ли по силам подготовиться к отлету.

Подземные ледяные туннели ведут к отдаленным баракам и иглу. Они находят машинное отделение, кладовку с лыжами, радиоузел. В каморке с ворванью ждет разделки груда выпотрошенных тюленьих туш. Вдоль туннелей ящики со съестными припасами и банки с керосином. В собачьем туннеле при свете лампы Мэриен сначала принимает замороженные испражнения за огромных блестящих коричневых жаб.

Из обилия прекрасно сохранившихся, намертво замороженных продуктов они готовят ветчину с початками кукурузы (урожая 1938 года, как указано на упаковке). Эдди бродит по туннелям, приносит неожиданные сокровища. Находит сигару, затем патефон, ставит Бенни Гудмена и Бинга Кросби. Музыка эхом отскакивает от балок, от голых стен, ото льда, ее слышат плавающие под водой тюлени.

* * *

Небо по-прежнему затянуто. Всякий раз, когда Мэриен вылезает проверить погодные условия, сплошные облака, иногда снег. Было бы лукавством утверждать, что она сильно расстроена. Внизу легко забыть: так не может длиться вечно, им придется сделать еще один рывок. Напоминая об этом, скрипит лед.

Они нашли бочки с бензином и заправили «Пилигрим». Каждый день им приходится освобождать самолет от налипшего снега. Они проверили все шланги, клапаны, прокладки, вроде устранили все возможные протечки, но Мэриен мучают сомнения. И Эдди опять странный. Он чаще нее поднимается наверх, задумчиво бродит вокруг, однако, возвращаясь, деловито хлопочет, наводя порядок в бараках и проверяя припасы.

Антарктида та еще обманщица. При определенном освещении далекие горы оказываются снежными холмиками по плечо на расстоянии пятидесяти футов. А десятки марширующих на них высоких черных людей, вытянувшихся фронтом вдоль невидимого горизонта, превращаются в пятерку пингвинов Адели высотой по колено, разросшихся и размножившихся в результате оптической иллюзии.

* * *

Когда Эдди сообщает, что дальше не полетит, они в кабине «Пилигрима». Небо прояснилось, и они в очередной раз закончили выгребать снег, надутый сквозь щели. Мэриен слушает вполуха, думая, что еще нужно сделать, что еще проверить.

– Дело вот в чем, – почти легко объясняет Эдди. – Даже если я полечу, вряд ли у нас получится, а я не хочу утонуть. Единственное, за что я был благодарен в войну, так это за то, что не утонул.

Погруженная в другие мысли, Мэриен решает, Эдди так странно шутит.

– Что?

– Я остаюсь, – повторяет Эдди.

Не веря своим ушам, теряясь в догадках, она говорит ему, что он, конечно же, не останется. Он нужен ей. У них все получится. Никаких причин считать, что не получится. Они заткнули течь. Они столько пролетели.

– Нет, – спокойно отвечает Эдди. – Не думаю, что получится. С моей точки зрения, риск не оправдан.

– Ты имеешь в виду предчувствие?

– Можно и так назвать.

Все еще надеясь на розыгрыш, шутку, Мэриен спрашивает, почему он тогда, если не летит, в поте лица выгребал из самолета снег, и Эдди, по-прежнему мирно, отвечает, что, наверное, хотел все же попытаться, один.

– Но ты же не думаешь, что у меня получится? – говорит Мэриен. – Ты думаешь, я утону.

– Ты можешь остаться.

– Нет. Ты вообще о чем? Ты намерен торчать тут и ждать корабля, который нас возьмет? Сезон, уже слишком поздно. Нам придется ждать год, да и вообще в этом нет никакого смысла.

– Нет, я не про то. Я знаю, что ты полетишь. Но я не хочу. Я останусь здесь и знаю, что меня ждет.

Она потрясена, она в бешенстве, в ужасе.

– Ты замерзнешь или умрешь с голоду. Или упадешь в расщелину и замерзнешь или умрешь с голоду там.

– Может быть. А может быть, дождусь зимы, в ясную ночь выйду на улицу и лягу под полярным сиянием.

Она кричит, что это безрассудство, что он нарушает свое слово, обрекает ее на смерть. Эдди дает ей прокричаться, а потом объясняет: ему не нравится вся эта ерунда в остальном мире, он ее больше не хочет.

– Ты мне мстишь? – спрашивает Мэриен. – За то, что случилось с Рут?

– Пожалуйста, не оскорбляй меня, – тихо отвечает Эдди.

Она успокаивается, говорит осторожно:

– У тебя будет жизнь, после того как мы долетим. Ты ее найдешь. Антарктида не убавит твоего одиночества.

– Но я здесь не одинок. В том-то и дело. А там для меня жизни нет, – он машет в сторону воды, в сторону земли за ней, на север. – Я никого не хочу. Я пытался. Правда, пытался. Мне не найти дороги.

– Найдешь. Ты штурман.

– Это просто работа. Дело.

Мэриен убеждает, что не может лететь и одновременно прокладывать курс. Не в таких условиях. Без него она не справится.

– Ты этого хочешь? – спрашивает она.

– Чего я хочу, не имеет никакого значения.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы не долетим. Конец один, но я не хочу в воду.

– Мы долетим. Мы обязаны попытаться. Почему нельзя завершить полет, а потом сесть и подумать? Если тебе нужно уединение, можно найти клочок земли и жить припеваючи.

Эдди смотрит на нее с сочувствием:

– «Потом» не будет. Прости, Мэриен, я понимаю, тебе тяжело, но я выбираю свой путь. Ты тоже можешь выбрать. А я хочу знать, как быть здесь одному. Очень хочу.

Это Мэриен понимает, ведь Эдди дарит ей то, чего она вроде бы хотела: летать одной, – но она шипит:

– Никогда не слышала большего эгоиста.

Может быть, соглашается Эдди. Но в Антарктиде он чувствует, что принадлежит себе, поскольку больше ничего нет. Точнее, не будет, как только Мэриен улетит. Он проложил маршрут; возможно, ей удастся пройти его одной. Но, повторяет Эдди, скорее всего, они в конце пути. Она может умереть либо в Антарктиде, либо в Южном океане.

– Что тебе делать – твой выбор. Я принял решение.

Она требует ответа на вопрос, почему он согласился лететь, если собирался лишь бросить ее, подставить.

Поскольку до сегодняшнего дня, отвечает Эдди, верил, что сможет, но испугался. Теперь он знает, он не полетит. И не боится. Все к тому шло. Ему нужно было испытывать страх, чтобы заметить, когда тот уйдет.

Мэриен стонет, что он убьет ее своим суеверным упорством. Собрался умереть – пожалуйста, но не надо впутывать ее. Рут точно воспротивилась бы. И срывающимся голосом она говорит, что он не может вот так ее бросить.

– Нет, – отвечает он. – Это ты собираешься меня бросить.

* * *

Задыхаясь, она делает последнюю запись в журнале, выходят каракули. «Я поклялась себе: мой последний спуск будет не беспомощным падением, а нырком баклана». Если ей суждено долететь до Новой Зеландии, она, оставив Эдди во льдах, ничего не сможет сказать о полете, о завершенном круге, она не перенесет, если кто-то прочтет слова человека, совершившего столь позорный поступок.

Мэриен уверяет себя, что Эдди не оставляет ей выбора, но, может, она просто не умеет разговаривать с людьми, не может догадаться, как убедить его? «Я ни о чем не жалею, – записывает она в журнале, – но буду жалеть, стоит лишь себе позволить. Могу думать только о самолете, ветре, береге – таком далеком, где опять начинается земля». Однако, если она погибнет, пусть останется какая-то версия случившегося, даже фрагментарная, неполная, хотя шансы на то, что кто-нибудь когда-нибудь наткнется на нее, и стремятся к нулю. «Мы, как могли, заделали течь». Она медлит, потом все-таки пишет «я», не «мы». «Я скоро улетаю».

Скорее всего, лед отколется и унесет Литл Америку в море вместе с ее журналом.

«Я совершила безрассудный поступок, но у меня не было другого выхода». Скорее всего, снег глубоко похоронит журнал и никто никогда его не найдет. «Никто никогда этого не прочтет. Моя жизнь – мое единственное достояние».

Скорее всего.

«И все же, и все же, и все же.

Она закрывает журнал, заворачивает его в спасательный жилет Эдди и оставляет в жилой комнате Литл Америки-III.

До самой смерти она будет думать, можно ли было убедить Эдди полететь с ней. До самой смерти будет помнить его маленькую темную фигуру на льду, машущую ей обеими руками, когда она делает круг. И будет бояться, что в какой-то момент, когда она уже отлетела слишком далеко и не могла заметить, прощальный взмах мог превратиться в мольбу о том, чтобы она вернулась.

Гризли-Сидящий-в-Воде

ДВАДЦАТОЕ

Я постучала в дверь синего домика. Джоуи Камака открыл ее и расхохотался. Он смеялся так, что даже согнулся, уперев руки в колени.

– Правда вы, – сказал он, придя в себя. – Я не сомневался, что это розыгрыш.

Джоуи близилось к шестидесяти, он был жилист, в пляжных шортах и футболке, босой и с коротким седым хвостом на голове. Маленькая девочка, лет восьми, тоже с хвостом, обняла его сзади за пояс и уставилась на меня огромными глазами мультяшной крольчихи.

– Моя внучка Калани, – представил Джоуи. – Она видела только первого «Архангела», потому что остальные слишком страшные, но зато у нее есть все диски с Кейти Макги. Она очень любит Кейти Макги.

Он махнул мне заходить, и я, сбросив шлепанцы, добавила их в кучу обуви у порога. Дом небольшой, но светлый: стены и потолки из побеленного дерева и затертая темная напольная доска. Я впервые оказалась в помещении, где, я точно знала, бывала и Мэриен Грейвз. Все остальное было декорация и эрзац. В заваленной игрушками гостиной лежал плетеный коврик, а перед большим телевизором с плоским экраном стоял просиженный диван; в одну дверь я мельком увидела ванную, в другую – розово-фиолетовую берлогу, где царил полнейший беспорядок, предположительно комнату Калани. Наверх, через открытый люк вела лестница, а на стене чуть криво висел пейзаж: горы под острыми углами, густо покрытые лесом и тенями. Я подошла посмотреть.

– Это?.. – спросила я.

– …Джейми Грейвз. Калеб привез ее с материка. Я знаю, она дорого стоит, я должен продать или по крайней мере поставить какую-нибудь охрану, но картина из тех вещей, что были всегда. Для меня она все еще принадлежит Калебу.

Накануне вечером в более просторном и красивом двойнике дома Джоуи, которую нашел наш сотрудник по поиску натуры, я отснялась в сцене, где Мэриен и Эдди гостят у Калеба; ночью разражается гроза; Мэриен, изменив Эдди, идет к Калебу, и, пока Эдди внизу притворяется, что спит, они трахаются. Актер, играющий Калеба, и я с маленькими заплатками телесного цвета в низу живота изображали бурную-бурную страсть, вокруг стояла куча людей со штангами и отражателями, и координатор интимных сцен говорил что-то вроде: «Хэдли, вам будет удобно, если он будет держать вас не за бедра, а за талию?» Барт начал возбухать, типа сцена будет лучше, естественнее, если выставить мою грудь, и я не сомневалась в своем «да», поскольку поступала так всегда, но вместо этого произнесла: «Необязательно всем видеть сиськи Мэриен, Барт». И все закончилось.

Слава богу, я прочитала письма из коробки Аделаиды Скотт только под конец съемок, поскольку теперь мне приходилось играть на двух уровнях: 1) быть такой Мэриен, которая сообразовывалась бы с концепцией фильма, и 2) играть так, как будто я не знаю того, что знаю, а именно что Эдди был геем, а Мэриен любила его жену.

В гостиной Аделаиды я сначала разложила письма на полу, как огромный пазл, а потом читала до поздней ночи, пока не заснула у нее на диване. Некоторые были адресованы Мэриен, некоторые писала она.

Страшная западня. Я с трудом представляю, сказала я ему, что у меня когда-нибудь будет ребенок, и уж точно не сейчас. Я думала, он поймет, но… Нет, он понял. Но ему плевать, вот в чем дело. Он хочет заманить меня в западню.
Пожалуйста, пиши, даже если мои ответы будут такими же безжизненными, как этот. Я сейчас не вполне в себе.
Прости, я молчал. Мы хранили долгое молчание, и нарушить его оказалось слишком трудно.
Не уверена, могу ли я сказать, что простила все, но почти все. После случившегося остаться я не могла, но я все еще скучаю по тебе.
Пишу Вам, поскольку, как мне стало известно, мой покойный муж, Ллойд Файфер, стал причиной того, что ваш отец пал жертвой большой несправедливости.


Джоуи провел меня в маленькую кухню с фанерными шкафчиками и старым бежевым холодильником.

– Я сейчас доделаю обед Калани, – сказал он, – и мы поговорим. Могу я вам что-нибудь предложить? – Он залез в холодильник: – Вода, фруктовый пунш, молоко, пиво?

– Люблю пиво днем, – ответила я.

Вообще-то, я не шутила, но, протягивая мне банку, Джоуи рассмеялся, а потом открыл себе вторую. Его смех звучал не из глубины, а сразу под поверхностью. Обед Калани – разрезанный на треугольники сэндвич, немного мини-моркови и порция чего-то фиолетового – дед выложил на пластиковую менажницу и, вручив ей тарелку, вывел меня на улицу. На веранде стояла ротанговая мебель с линялыми подушками, на которых были тиснуты крупные зеленые листья. Над головой лениво крутился вентилятор. Маленький запущенный двор, обнесенный сетчатым забором, заросшим каким-то виноградом, возле детского игрушечного домика из выцветшего розового пластика на боку лежал розовый же велосипед с белыми шинами. В углу на кусте гибискуса висел гидрокостюм. За ним виднелся черный скалистый берег, низкие вспененные волны и необъятность воды.

– Моя жена, кстати, не сомневаясь в розыгрыше, отправилась в «Костко». Не хочет, мол, быть свидетельницей моего унижения. – Джоуи усмехнулся – что-то вроде предупредительной рокочущей конвульсии перед извержением – и плюхнулся на диванчик. – Надеюсь, она вас еще застанет, иначе ни в жизнь мне не поверит.

В дверях, сжимая двумя руками тарелку, появилась Калани и уставилась на меня жадно и одновременно испуганно, как будто она Индиана Джонс, а я знаменитый, прóклятый, по всей видимости, артефакт. Джоуи похлопал по соседней подушке:

– Давай, Калани, садись рядом с дедушкой. Хэдли не кусается. – А мне сказал: – Не так уж часто к нам заглядывают кинозвезды.

Я поманила Калани мизинцем, и она бросилась обратно в дом, а за ней посыпался дождь из маленьких морковок. Джоуи чуть не лопнул от смеха.

– О боже, – выговорил он наконец. – Знаете, наверное, так и нужно реагировать на встречу со своими героями. Просто спасаться бегством.

– Она живет с вами?

– Временно. – Он помрачнел: – У ее родителей некоторые проблемы.

– Простите.

– Это жизнь. Так вы снимаетесь в фильме о Мэриен Грейвз?

* * *

– Нет, Калеб так и не женился, – сказал Джоуи. – Не тот человек. Хотя встречался с симпатичными девушками. Какое-то время с хиппи Черил, которая дружила с моей матерью. Когда я заканчивал среднюю школу, а матушка моя сбежала с одним типом в Аризону и у меня начались неприятности – году в семидесятом – семьдесят первом, – Калеб и Черил взяли меня к себе и поставили на ноги. Через пару лет они расстались, Черил уехала, а я остался. У меня, по сути, не было отца, поэтому у нас с Калебом бывало всякое, но мы всегда держались одной маленькой командой, понимаете? Я съехал, только когда женился. Потом Калеб заболел, и мы с женой и детьми вернулись к нему помогать. Не то чтобы я когда-нибудь мог ему отплатить. – Джоуи указал на океан: – Я развеял его прах прямо там.

– Вам, должно быть, его не хватает.

– Да, иногда, хотя прошел двадцать один год. Знаете, трудно до конца понять, как нам не будет хватать некоторых людей, пока они не уйдут.

Я вспомнила Митча.

– Да, знаю.

Он с любопытством посмотрел на меня:

– Значит, Аделаида Скотт рассказала вам о своей… хм… связи с Джейми Грейвзом.

Я кивнула:

– Она сказала, что приезжала сюда.

– Да, очень давно. Она тогда вовсю занималась семейной историей. Пыталась кое в чем окончательно разобраться.

– В чем, например?

– Думаю, для вас не станет новостью. Кто я? Что мне делать со своей жизнью? Я был молод и не наловчился задавать, ну, наводящие вопросы, поэтому особо ее не расспрашивал. Кроме того, я влюбился по уши, она действительно огонь, прямо жуть наводила. Казалась взрослой, но ей было, наверное, двадцать с хвостиком. Она добилась большого успеха, верно? Какая-то знаменитая художница? Правда, больше она общалась с Калебом, не со мной. Да и что у нас могло быть общего, понимаете?

Я не могла придумать, что спросить. Пытаясь скрыть неловкость, потягивала пиво. Чтение писем у Аделаиды вызвало приятные ощущения – что-то волнующее, откровенное, почти как желание. Думаю, желание и было. Хотелось знать больше. Но теперь правда о Мэриен казалась слишком большой, слишком бесформенной, чтобы мне ее собрать. Правду эту, как обломки затонувшего корабля, разнесло на плавающие мелкие фрагменты, которые не соединялись.

Джоуи, похоже, не замечал моей растерянности.

– А лучше Калеба я никого не знаю, – продолжил он. – Он мог быть и строгим, и не из тех, кто притворяется, что у них все хорошо, когда все плохо, но, понимаете, благородный. На него можно было положиться. Может, иногда пускался во все тяжкие, но, по-моему, он решил, я, мол, пережил войну да пошло оно все. Пока совсем не постарел, работал на ранчо, а потом в маленькой библиотеке, там, по дороге. Любил читать. Мало рассказывал о войне, но повторял, что она научила его читать. Когда заболевал, сидел здесь целый день и читал. Потом слишком ослаб, читать уже не мог, просто сидел с книгой на коленях и смотрел на океан. Он взял меня к себе далеко не юношей. Тогда ему, наверное, было примерно столько же, сколько мне сейчас. – Он заглянул в дом, куда убежала Калани. – Однако жизнь полна сюрпризов.

– Он много рассказывал о Мэриен Грейвз?

– Знаете, честно говоря, он вообще не отличался болтливостью. Ничем таким не делился. Но иногда о ней заходила речь, да. Он говорил, Мэриен была действительно смелой и действительно отличным пилотом. Однажды я смотрел о ней передачу, пытался прочесть ее книгу, но не пошло. Я так себе читатель. Калеб все пытался заставить меня читать. В общем, Мэриен оставила личные вещи Аделаиде Скотт, а все деньги – не так уж много – Калебу. Потом, когда на Южном полюсе, или где там, нашли ее книгу, он получил за нее гонорар. Деньги копились. Я даже не знал, сколько накопилось, пока он не умер. В завещании указал все деньги, и я подумал: откуда же они взялись? Адвокаты объяснили мне, что за книгу, думаю, она правда имела тогда успех. Пришлось кстати, поскольку мой сын собирался в колледж на материке, а теперь у нас Калани.

– Калеб не упоминал, их с Мэриен не связывали… отношения? – спросила я.

– Романтические? – Джоуи надул щеки и, задумавшись, поднял глаза на вентилятор. – Вряд ли, хотя я бы не удивился. А почему вы спрашиваете? У них был роман?