– Что твой округ раскрыли, но ты остался на свободе. Они подозревали, что ты скомпрометирован.

Он качает головой.

– Эта история намного сложнее. Они нас очень постыдно использовали.

– Кто?

– Лондон, – говорит он. – В прошлом году они все говорили нам, что высадка вот-вот случится. Мы пошли на огромные риски, чтобы все подготовить. Но это был обман.

– Обман?

– Трюк, который они разыграли для немцев, чтобы отвлечь их. Чтобы заставить их думать, что она случится в сентябре. Мы уверены, что они так поступили. Жан-Марк говорит, что нас использовали как приманку. – Он поворачивается достать бокалы для вина из ящика.

– Я уверена, что у них были свои причины, – говорит Кристабель.

– Я тоже уверен, и это те же причины, что и на все остальное, что они делают: их собственные интересы.

– Агентам на заданиях не все рассказывают.

Он яростно поворачивается к ней.

– Они солгали мне, и я поверил в эту ложь, и я убедил своих друзей поверить в эту ложь, и они рисковали своими жизнями ради меня, и большая их часть теперь в тюрьме или мертва. Потому что они поверили мне.

Она ничего не говорит.

– Что бы ты сделала в этой ситуации, Криста? Должен ли я вернуться в Лондон, к лжецам за столами, которые думают, что жизни наших союзников бросовые, или мне стоит остаться здесь и сражаться в войне, на которую я записался?

Когда она продолжает молчать, он наливает вино в бокалы, передает ей один. Он говорит:

– Я бы связался с тобой, если бы мог. Пойдем в другую комнату.

Жан-Марк привстает, когда они появляются. Кристабель возвращается к свободному креслу. Жан-Марк садится обратно. Дигби садится на ковер. В освещенной свечой комнате тишина, и в городе снаружи тоже. Кристабель смотрит на пол, размышляет о сказанном Дигби.

Жан-Марк поворачивается к ней.

– Как вы нашли Дениса?

– Я была в театре, – отвечает она.

– Ты пришла одна? – спрашивает Дигби.

– Я не буду рассказывать детали, – говорит Кристабель, устраиваясь в кресле. На ее теле синяки, и она не может найти удобную позу.

– Ты можешь говорить при Жане, – говорит Дигби. – Здесь нет секретов.

– Полагаю, что секреты здесь должны быть, – говорит она, потирая глаза. Она хотела бы поговорить с братом без свидетелей и хотела бы, чтобы он догадался, что она хочет этого. Она безгранично благодарна, что он еще жив, голова почти кружится от облегченья, но их внезапная встреча выбила ее из колеи, и она сбита с толку этой ситуацией. Она чувствует, что безопаснее всего идти по рабочей колее. Она говорит:

– Денис, ты останавливался в квартире, за которой присматривает мадам Обер? Возле Триумфальной арки.

Он смеется.

– О, так ты тоже ее нашла, да? Я отследил ее после того, как наш округ был разоблачен. Я жил там, пока Жан-Марк не нашел это место. Разве она не ужасна? Она у Жан-Марка в списке.

– Списке?

– Мы составляем список известных коллаборантов, – говорит Жан-Марк, – на послевоенное время.

– Кое-что случилось в этом доме, – говорит Кристабель, не глядя на них. – Офицер СС был убит. Будет разумно предположить, что, хотя немцы немного заняты, они будут искать возможных подозреваемых. Особенно тех, кто сообщил мадам Обер о своем английском происхождении.

– Я знал, что это рискованно, – говорит Дигби, корча рожу, – но это убедило ее позволить мне остаться.

– Тебе разумнее было бы не оставаться на месте, – говорит Жан-Марк.

– У меня есть контакт, который ищет мне жилье, – говорит Кристабель. – Ты можешь пожить со мной. Если хочешь.

Дигби кивает.

– Ладно. Мне нужно будет забрать кое-какие вещи в театре.

– Можем пойти завтра утром, – говорит Жан-Марк. – Ты должен забрать новые листовки.

– Мы писали манифест революции, чтобы распространить по Парижу, – говорит Дигби. – Жан, ты должен прочитать то, что написал вчера, Кристе. С части, которая начинается: «Преданные старейшинами». Я поищу нам еды.

Кристабель следит за Дигби, когда он уходит в кухню. В его движениях энергия. Нервозность, которую она заметила во время их последней встречи в Дорсете, будто пропала, или, вернее, сфокусировалась и теперь движет им, держит на плаву.

Жан-Марк поднимает с пола записную книжку, вежливо кашляет и зачитывает:

– «Преданные старейшинами, буржуазной псевдо-элитой, мы обнаружили себя вне закона в собственной стране. Мы сказали “нет” лжи, и мы братья потому, что сказали “нет”».

– Очень вдохновляет, – говорит Кристабель.

– Последняя строчка вдохновлена «Антигоной», – говорит Жан-Марк. – Вы видели, в программке ее описывают «сестрой всем нам, кто говорит “нет”»? Мы столько раз ее видели. И каждый раз она нас вдохновляет.

Дигби возвращается с пустыми руками.

– Не знаю, зачем пошел в кухню. Я знаю, что у нас нет еды. Расскажи, что с милой Флосс?

– Она в порядке. Вступила в Земледельческую армию.

– Великолепно! – восклицает Дигби.

Жан-Марк прикладывает палец к губам.

– Поздно.

– Криста, ты, должно быть, устала – я ужасный хозяин, – говорит Дигби. – Жан, мы можем разложить ей лежанку?

– Конечно, – говорит Жан-Марк, опуская свою записную книжку и выходя в соседнюю комнату.

– У нас не часто бывают гости, – радостно сообщает Дигби.

Кристабель вдруг чувствует себя на пределе душевных сил. Она устала, у нее все болит, она недовольна тем, что ее заставили слушать революционные речи, обижена неспособностью Дигби заметить ее недовольство, а теперь ее как ребенка укладывают в постель, и это злит ее, раздражает и, что ужасно, доводит почти до слез.

– Ты правда по мне скучал? – спрашивает она.

– Да. Почему ты спрашиваешь?

Она качает головой, не в силах ответить.

Он становится на колени рядом с ней, в широко распахнутых глазах озабоченность. Она снова качает головой, отводит взгляд, чувствуя, как наполняются слезами глаза. Он наклоняется вперед, обнимает ее.

– Что такое? Расскажи мне.

– Ты не знаешь, – выдавливает она, – каково это.

– Что ты имеешь в виду?

– Каждое утро ты просыпаешься, и есть миг, когда все в порядке. Доля секунды. Но затем ты вспоминаешь. Ты не знаешь, где они, не знаешь, живы они или мертвы, и это все, о чем ты, черт побери, можешь думать, каждый час каждого дня. Это чертова агония.

Он крепче обнимает ее, целует макушку.

– Теперь ты здесь. И я здесь. Ты всегда так сильно обо мне переживала.

– Я должна была, – говорит она, прислоняясь к нему. – Никто другой этим не займется.

– Так-то лучше, – говорит он. – Ты звучишь довольно обиженно, как в старые добрые.

Она смеется, вытирает нос рукавом.

– Кто такой Жан-Марк?

Дигби отодвигается и улыбается.

– Лидер Сопротивления, и преотличный. Мы планируем…

– Нет, я имею в виду – кто он тебе? Ты здесь из-за него?

Он снова смотрит на нее.

– Мы здесь потому, что это правильно. Почему ты спрашиваешь?

– Просто задумалась. Многие твои предложения начинаются со слова «мы».

– Разве это не хорошее начало? – говорит Дигби. – Мне нравится представлять себя частью «мы». Я имею в виду не только тех из нас, кто здесь, а всех тех, кто думает так же, как мы.

– Ты всегда хотел, чтобы все присоединялись к тебе, – говорит Кристабель, отмечая, что он не полностью ответил на ее вопрос. – Всегда сгонял людей участвовать в твоих играх. Помнишь, как убедил почтальона прочитать монолог леди Макбет?

Дигби улыбается и смотрит на записную книжку Жан-Марка, лежащую на полу.

– Криста, тебя не тошнит от необходимости всегда поступать по их указке? Это так шаблонно, так педантично. Мысль о том, чтобы победить в этой войне, только чтобы вернуться к тому, как все было устроено прежде, невыносима.

Жан-Марк зовет из соседней комнаты:

– Ты не мог бы помочь мне с пледами, Денис?

Кристабель смотрит, как Дигби уходит, допивает свое вино. Она слышит, как снаружи начинает идти дождь. Она думает о том, как они вдвоем сидели на крыше Чилкомба, когда были «я» и «я» поменьше, которые составляли «мы» – и это, кажется, уже не те «мы», частью которых он хочет быть.



Кристабель раздевается в комнате-коробке, в которой будет спать, осторожно забирается на раскладушку. Стены квартиры тонкие как бумага, и она слышит, как открываются ящики в соседней комнате, как тихо разговаривает с Жан-Марком Дигби, как они укладываются в кровать. Что-то в их теплом тоне и тихий смех Дигби говорят ей, что они очень близки. Что-то детское и капризное в ней подначивает выбраться из постели, прижать стакан к стене и послушать, о чем они говорят, но они перешли на шепот, и она их не расслышит, как бы ни старалась. Она натягивает одеяло на голову и лежит неподвижно, пока не засыпает.



Они уходят ранним утром. У Дигби сумка с одеждой, а у Жан-Марка пустой чемодан с пустым портфелем. Оба наполнятся в театре. Выходить на Монмартр из тесной квартиры, потягиваясь и зевая, все равно что выбираться из палатки, установленной высоко в горах. Солнце только поднимается над серыми крышами Парижа. Пока они спускаются по крутым мощеным улицам, первые его лучи вертко взбегают по узким канавам города им навстречу, поджигая золотом окна квартир.

– Так тихо, – говорит Кристабель, дойдя до площади с театром. Она по-прежнему в вечернем платье и туфлях с прошлой ночи, и не в первый раз мысленно ругает непрактичность женской одежды, ее ограниченное назначение.

– Город, населенный только птицами, – говорит Дигби, поднимая взгляд на деревья, где щебечут воробьи. – Представь, каково жить в таком городе.

Она смотрит на него, и сердце вдруг болезненно сжимается от понимания. Он всегда был полон надежд, был нездешним, мальчиком верхушек деревьев и света.

– Обычно пекари бы уже поднялись и занимались своими делами, но им нечего печь, – говорит Жан-Марк, отпирая служебный выход.

– Когда прибудут союзники, у нас снова будет хлеб, – говорит Дигби.

– С толстым слоем масла, – говорит Жан-Марк.

– Прекратите, у меня в животе бурчит, – говорит Кристабель, заходя за ними следом. Она оказывается рядом с кабинетом с ящичками для почты актеров и несколькими вянущими букетами. Жан-Марк запирает за ними дверь, и они идут по коридору, неоштукатуренные стены покрыты плакатами прежних постановок. Коридор закручивается по задней части здания, проходя мимо тесных гримерок, заваленных вешалками с костюмами и захламленными туалетными столиками.

Дигби забирает пустые чемоданы и уходит по узкой лестнице, бросив:

– Я постараюсь побыстрее.

– Встретимся на сцене, – говорит Жан-Марк, ведя Кристабель по лабиринту проходов, которые обрываются на краю сцены. Она впервые в закулисье театра. С того места, где они стоят, видны свисающие слои различных фонов, мягко покачивающиеся нарисованные сцены разных мест, многих измерений. Рядом сложносочиненный ряд веревок, тянущихся к крыше театра, как снасти на корабле. Она будто на краю чего-то церемониального, чего-то большего, чем она сама, будто ждет за занавесью аудиенции с императором.

Жан-Марк поворачивается к Кристабель.

– Отсюда удивительно смотреть постановки. – Голос у него уважительно приглушен, хотя в театре пусто. – Денис говорит мне, что в Англии эти места называют «крыльями», как у птицы.

– Да.

– Мне это нравится. Здесь усилие, понимаете, взмахи крыльев, поднимающих актеров.

Откуда-то снизу раздается шум. Затем мгновение спустя в середине сцены распахивается деревянная крышка люка, и из нее, как чертик из табакерки, появляется Дигби:

– «Если тени оплошали, то считайте, что вы спали, и что этот ряд картин был всего лишь сон один!»[66]

Его голос эхом разносится по театру, и Кристабель слышит в нем его отца – теплый повествовательный баритон Уиллоуби – будто в Дигби на краткий миг воплотилась старшая версия его самого. Не видя его долгое время, она теперь будто наблюдает разные его версии, некоторые знакомые, иные странные. Бывшего, настоящего и будущего Дигби.

– Я подам вещи, – говорит он, затем исчезает под сценой.

Жан-Марк выходит на середину, и Кристабель идет следом, поглядывая на ряды красных сидений. Как изобличительно быть здесь, даже без зрителей. Театр не кажется совсем пустым.

Дигби снова высовывается из люка. Заглянув в него, Кристабель видит, что он стоит на регулируемой деревянной платформе. Он подает кожаный портфель, теперь тяжелый.

– Что ты забираешь?

– В основном чернила и бумагу, – говорит Дигби. – Ты не поверишь, насколько они драгоценны.

– Они наше лучшее оружие, – добавляет Жан-Марк, – особенно учитывая, что Лондон не шлет нам пистолетов.

– Жан-Марк не перестает просить, но они его игнорируют, – говорит Дигби. – Все равно что писать моему отцу. Знаешь, что Перри мне сказал однажды? Он сказал, что они не хотят давать французам слишком много оружия, потому что те могут воспользоваться ими для хулиганства после войны. Будто мы здесь непослушные дети.

Кристабель думает о Перри, разливающем чай в кафе в «Фортнум и Мейсон», объясняющем, что войны ведутся, чтобы определить, что будет после. Любые мольбы от кого-то вроде Жан-Марка, что окажутся «на его столе», будут тут же выброшены.

– Ты что-то знаешь о нем? – говорит Дигби. – Об отце, в смысле.

Она качает головой.

– Денис, мы должны поторопиться, – говорит Жан-Марк. – Скоро придут уборщики.

– Мне нужно собрать чемодан. – Дигби исчезает под сценой.

Кристабель и Жан-Марк ждут вместе. Через какое-то время она вежливо спрашивает:

– Вы смогли держать театр открытым всю войну?

– Мы закрылись, когда нацисты только появились, – говорит он. – Когда открылись снова, мы были ограничены в том, что можем ставить. Ничего слишком патриотичного. Мифы, легенды, ностальгия. Все старые театральные призраки. Но зрители быстро вернулись.

Кристабель гадает, не ощущает ли она присутствие призраков на сцене. Роли, которые ждут, что их заполнят, снова оживят – как Антигона в начале постановки Ануя, которая ждет, что станет Антигоной.

Жан-Марк продолжает:

– Прошлая зима была для нас самой тяжелой, людям было так холодно, так голодно, но зрителей было больше, чем когда-либо.

– Почему?

– Ну для начала, в окружении других людей теплее, – он улыбается. – Но когда ты переживаешь трудности, когда чувствуешь себя одиноко, ты приходишь сюда и видишь других, что переживали трудности, – как Антигона.

– Видишь ее отвагу.

– Антигона умирает в одиночестве. Но мы рассказываем ее историю в театре. Здесь у нас все еще есть голоса.

– Даже если вы не говорите прямо.

– Говорить можно по-разному, – говорит он. – Помните ту строчку в «Антигоне» – «Ничто не истинно, кроме того, о чем мы молчим». Мы все понимаем, что это значит.

Кристабель оглядывает театральное пространство, свернутое клубком, будто ракушка с эхом моря. Она представляет зрителей, дрожащих в неотапливаемом театре, жмущихся к незнакомцам за теплом. Она думает о драматургах, пытающихся дотянуться до них сквозь затыкающие рот слои официозности. Затем она думает о собственных довоенных постановках, которые теперь кажутся своего рода бессмысленными пантомимами, пустым маскарадом.

– Полагаю, Дениса было непросто удержать от сцены, – говорит она.

Жан-Марк смеется.

– Так и было. Он хороший человек, ваш брат. Нам повезло, что он с нами. – Он замолкает на мгновение, затем добавляет: – Этот синяк на вашей голове. Он свежий, нет?

– Сильно заметно?

– Нет, я заметил, только когда мы были снаружи, но у нас есть театральный грим, который его скроет. Я поищу.

Снова появляется Дигби, поднимая сквозь люк холщовый чемодан, который забирает из его рук Жан-Марк.

– О чем беседуете?

– О театре, – говорит Кристабель. Она надеется, что Дигби не заметил синяк. Она не хочет говорить о той квартире с ним или с кем-либо еще.

Снаружи доносится шум приближающихся самолетов.

– Союзники могут быть всего в нескольких днях от нас, – говорит Дигби.

– Мой ленивый старик вылезет из кресла впервые с начала войны, нацепит на себя все свои ржавые медали, – говорит Жан-Марк.

– Не позволим старикам присвоить это, – говорит Дигби, улыбаясь им обоим.

Они вслушиваются в рев самолетов над головой, затем Кристабель говорит:

– У вас есть контакты во Френе, Жан-Марк?

Он кивает.

– Один мужчина, служащий здесь, работает в тюрьме столяром. Если вы вернетесь этим вечером, то сможете поговорить с ним во время представления.

– Мне нужно зайти в отель переодеться, – говорит она. – Денис может где-то остаться? Только на сегодня.

Жан-Марк улыбается.

– Неподалеку отсюда одна женщина с удовольствием пускает молодых мужчин. У нее идеальное прикрытие. Нервные мужчины заходят и выходят из ее дома в любое время. Она говорит немцам, что держит для них лучших девочек, но она лжет. Настоящая патриотка. Лучшие девочки только для французов.

– Она правда очаровательная женщина, – говорит Дигби.

– Звучит идеально, – отрывисто говорит Кристабель, поднимая портфель.



Тем же вечером Кристабель возвращается в театр де л’Ателье. Снаружи собираются толпы, но на этот раз она заходит через служебную дверь. За кулисами суматоха. Проходя мимо гримерок, она замечает полуодетых актеров, наносящих грим, с белыми от густой основы лицами, уже лишившихся себя, но еще не ставших своими персонажами. Они болтают, курят, поют. Она даже мельком видит Антигону в черном платье, наклонившуюся к зеркалу, чтобы нанести румяна под высокие скулы. Жан-Марк, ведущий ее через здание, оборачивается:

– Вы ее видели?

Кристабель кивает, против воли чувствуя волнение.

Чем ближе они к сцене, тем отчетливей она слышит шум, неразборчивый гомон, и понимает, что это заходят зрители. Она не знала, как это громко. Жан-Марк проводит ее по коридору, который пересекает кулисы, позволяя актерам перемещаться с одной стороны сцены к другой по время спектакля. Трепетно проходить там невидимой, зная, что зрители занимают места по другую сторону газового фона. Кристабель привыкла прятаться в коридорах и на площадках лестниц, во всех потайных местах дома, но здесь, в доме театра, жизнь течет по его тайным отделениям.

Жан-Марк приводит ее к местечку за кулисами, рядом со столом с реквизитом, откуда она может смотреть, если не будет мешать.

– Не переступайте за эту черту, иначе зрители увидят вас, – говорит он, указывая на выкрашенную на полу белую линию. – Актеры ждут здесь своей очереди. Я иногда нахожу здесь Дениса. Привычка вторая натура, non? Увидимся во время антракта.

Кристабель следит за происходящим с острым интересом. Рабочие передвигают декорации, двое актеров из первой пьесы шепотом обсуждают продовольственные карточки, держа в руках парики. Последний звонок разносится по сцене, крик эхом отзывается по лабиринту коридоров. Спереди замолкают болтающие зрители. Актеры завершают беседу, надевают парики. Рабочий тянет за толстую конопляную веревку, перебирает руками, и, когда открывается занавес, Кристабель слышит его протяжный вздох, несущийся по сцене. Один из актеров подходит к белой черте. Он поднимает лицо, чуть шевеля губами, а затем переступает черту и выходит на свет.



В антракте между первым и вторым спектаклями снова появляется Жан-Марк. Он указывает на лестницу, прикрученную к стене в задней части театра. Она ведет к подмостям, платформе, зависшей высоко над сценой, чтобы дать техникам доступ к освещению.

– Там, наверху, – говорит он, – если кто-то спросит, мы проверяем проводку.

Они взбираются по узкой лестнице в темноту, вслушиваясь в звуки запертого под далекой крышей над ними голубя, тихий клекот, шелест крыльев. Кинув взгляд вниз, Кристабель видит, что рабочие подготавливают сцену к началу «Антигоны».

Подмости маленькие и деревянные, ненадежно присоединенные к трубам, тянущимся вдоль стены. Они качаются и скрипят, когда Жан-Марк и Кристабель покидают безопасную лестницу и взбираются на них. Столяр уже сидит там – немолодой мужчина с сигаретой во рту, крутящий в руках отвертку. Он кивает Кристабель, пожимает руку Жан-Марку.

– Френе, – шепотом говорит Жан-Марк. – У нее есть вопросы.

– Я ищу двух человек, – говорит Кристабель. – Немцы, наверное, считают их британскими агентами. – Она называет имена прикрытия Софи и Антуана и кратко описывает их внешность.

– У женщины темные волосы? – говорит столяр.

– Да, – говорит Кристабель. – Она невысокая. Много улыбается. Она, наверное, даже в тюрьме популярна.

Он кивает.

– Я видел ее. Не его, но ее.

– Она жива?

– Думаю, да. – Он снимает кусочек табака с губы. – Не всегда хорошо иметь в тюрьме популярность. – Он переводит взгляд с Кристабель на Жан-Марка.

– Ты сможешь передать ей сообщение? – говорит Жан-Марк.

Столяр смотрит вниз на сцену, где актеры занимают места.

– Возможно, но я не могу обещать. Ее держат отдельно.

Кристабель смотрит на Жан-Марка.

– Сообщение стоит того?

Столяр мгновение колеблется, затем говорит:

– Если вы что-то хотите сказать подруге, скажите сейчас.

Что-то серьезное в его голосе наполняет Кристабель беспокойством. Она хватается за одну из веревок сбоку от подмостей.

Жан-Марк кладет руку ей на спину.

– Что вы хотите сказать?

– Я не знаю, что могу сказать, – говорит она.

– Мы должны поторопиться, – говорит столяр. – Они скоро начнут.

– Скажите, что вы с ней, – шепчет Жан-Марк.

– Но это не так, – отвечает она.

– Возможно, она захочет услышать это, пусть даже это не так, – говорит Жан-Марк. – Что еще она хотела бы услышать?

Кристабель слышит, как затихает театр. Она шепчет:

– Скажите, что я рядом.

Столяр кивает, прячет отвертку в карман, машет на лестницу.

– Что-нибудь еще?

– Скажите ей, что мы еще погуляем в Лондоне, – говорит Кристабель.



Кристабель уходит из театра до начала «Антигоны» и идет через город в летнем сумраке. Воздух теплый, неприятно теплый, и улицы пахнут выгребными ямами и несобранным мусором. Один день остался до конца июля, и Париж катится в пустыню августа без еды и с небольшим количеством воды. Все кончается. На жестяной стене вонючего писсуара Кристабель читает накорябанное граффити: Vive les Soviets![67]

Пересекая Рю-де-Риволи, она видит, как в штабной автомобиль немцев у одного из отелей загружают несколько женщин в серой нацистской форме. Они заполняют его странным набором предметов: коробкой папок, ящиком шампанского, швейной машинкой. Одна из них раздает пачки масла непонимающим прохожим, некоторые из которых остановились поглазеть. Проходя мимо, Кристабель чувствует запах дыма и поднимает глаза, чтобы увидеть, как горящий пепел, обрывки обугленной бумаги, сыплется с неба, как снег.

Остров

Август 1944

Когда Кристабель добирается до ресторана на встречу с Лизелоттой, та уже уходит.

– Если хочешь брать за камамбер почти тысячу франков, удостоверься, что твой персонал должным образом обслуживает посетителей, – громко говорит она, вручая Кристабель сумочку со своей собакой. – Подержите его, пока я привожу себя в порядок. – Она отвлекается, чтобы надеть перчатки и сдвинуть шляпу – ярко-красную геометрическую структуру – набок. – Вот. Идем.

Спускаясь по бульвару Сен-Жермен, Лизелотта забирает свою сумочку и говорит:

– Нельзя оставаться в разочаровывающих ресторанах, Клодин. Жизнь слишком коротка.

Она шарит под собачкой и достает связку ключей и конверт, которые передает Кристабель.

– Ключи от вашего нового дома. Адрес в конверте. Там же немного денег и новые документы. Квартира освободится этим вечером, когда мою свекровь оттуда удалят. Я буду иметь удовольствие проводить ее в Авиньон, где мы присоединимся к моему мужу.

– Вы уезжаете?

– Уезжаю. Моя свекровь возмущена неудобствами, созданными союзниками, я скучаю по мужу, и, что ж, те из нас, у кого есть немецкий акцент, вскоре потеряют популярность.

– Но вы работаете на американцев.

– Множество людей будет уверять, что работает на американцев. Я предпочла бы не участвовать в этом цирке. Вы не знаете, метро сегодня работает?

– Не думаю.

– Я прогуляюсь. Настала пора прощаться. – Лизелотта останавливается посреди тротуара и целует Кристабель в обе щеки, прежде чем вдруг протянуть руку в драгоценностях и положить Кристабель на щеку. Она кладет большой палец под подбородок Кристабель и вздергивает его выше. – Вот так, – говорит она. – Не опускайте. – Затем она разворачивается и деловито уходит по обрамленной деревьями улице, стуча по тротуару каблуками.

Кристабель смотрит, как Лизелотта удаляется, а затем заходит в ближайшую церковь, темное готическое здание со сводчатым потолком. Она садится на спрятанный за мраморной колонной деревянный стул для прихожан и аккуратно открывает конверт.

Внутри пачка наличных, которую она прячет под блузку, новые документы, согласно которым она работает театральным режиссером, и обернутая в записку брошка в форме лошади, которую часто носила Лизелотта. Несколько строк элегантным почерком – «Если не желаете ее, то продайте, но только за хорошую цену. Когда снова откроете театр, пригласите меня» – и адрес на острове Сен-Луи.

Возле нее появляется пожилой священник и вежливо спрашивает, может ли ей чем-то помочь.

– Я так не думаю, – говорит она, – но все равно спасибо.



Посреди Сены два острова в форме кита и его детеныша. К обоим тянутся мосты, и Кристабель идет по одному из них на меньший остров, остров Сен-Луи, где в узком переулке находит многоквартирный дом свекрови Лизелотты.

Вход – это огромные полукруглые двустворчатые двери, обложенные камнями, porte cochère[68] достаточно большие, чтобы прошла лошадь с экипажем. Один из ключей позволяет ей открыть вырезанную в большой двери дверь поменьше, которая ведет в холл мимо комнаты консьержа. Затем другой ключ отпирает дверь в главное здание, где наверх закручивается деревянная лестница с железными перилами. Воздух внутри холодный, траурный, усиливающий звук ее шагов.

Еще два ключа для двух тяжелых замков открывают дверь в квартиру четвертого этажа, которую пропитывает запах воска и бархата старых денег. Антикварные деревянные комоды. Колченогие стулья, обитые вышитой тканью. Спальня, утонувшая в рюшах. Высокие французские окна, portes-fenêtres, которые чуть дрожат, когда она их открывает. Квартира почти наверху здания, смотрит на покатые крыши острова и кремовые квартиры через дорогу. Высунувшись и выглянув направо, Кристабель может разглядеть тополя на берегах Сены.

Задняя часть квартиры выходит во внутренний двор, загроможденный задними фасадами других квартир. Многие дома в Париже кажутся такими: формальными спереди, сплетниками сзади, где окна кухонь смотрят на окна кухонь, раковины и кастрюли, воздуховоды и ссоры. Здесь нет электричества, нет света, и когда она поворачивает кран на кухне, он целую вечность реагирует, прежде чем сплюнуть ржавую воду. Если здание – тело, то это тело пожилое, полное кашля и клокотания.

И все же оно ей нравится. У нее никогда не было своего места. Прежде, приезжая в Европу, она останавливалась в скучных французских гостевых домах с мадемуазель Обер, или в австрийских пансионах во время катания на лыжах. В швейцарской школе для девушек ей приходилось делить общежитие с девушками, которые обсуждали только замужество, а несколько раз, останавливаясь в отелях, она читала в своей комнате, избегая общих зон. Даже в Чилкомбе она никогда не чувствовала себя как дома, скорее терпела. Она относит сумку в спальню. Кладет «Мадам Бовари» на прикроватный столик.

Идя на встречу с Дигби, пересекая ведущий с острова на большую землю мост, она будто шагает по качающемуся трапу, который ведет с корабля на стену пристани, с манерами и таинственностью бесстрашного путешественника.



Вместе они прячут чемоданы Дигби под полом квартиры, приподняв деревянный паркет, затем Кристабель тратит часть денег Лизелотты на жалкие остатки, которые может предложить ближайший магазин: чернослив, макароны, жесткий кусок сыра. В ящиках на кухне они находят несколько жестянок и три завядшие луковицы, пыльную бутылку бренди и несколько огарков свечей. В первый вечер они садятся за отполированный стол, распахнув высокие окна навстречу небу.

– За наш новый дом, – говорит Дигби, поднимая бокал.

– Кажется, эти макароны совсем не приготовились, – говорит Кристабель. – Я не знала, сколько их варить.

– Жан-Марк все время надо мной смеется, потому что я понятия не имею, как готовить. Я даже не знал, как включать плиту.

Она тычет в еду.

– Наверное, все равно стоит попробовать их съесть.

– Насчет Монмартра, – говорит Дигби через мгновение, – я думал, тебе это, наверное, было странно.

Она качает головой.

– Давай не будем.

– Я остался не из-за него, но он хороший человек, Криста.

– Он то же говорит о тебе.

– Правда? – Дигби смеется. – Что ж, тогда мы в согласии.

Она смотрит на него.

– Я рада. Просто увидеть тебя было шоком.

– Ты была сердита на меня.

– Вне себя от бешенства.

Он крутит бокал на столе.

– Знаю, со стороны должно казаться, что я все делаю неправильно, но это не так. Совсем наоборот. Я наконец делаю все как надо.

Дальний взрыв заставляет их обоих подпрыгнуть.

– Артиллерия, – говорит он. – Они подбираются ближе. Здесь есть радио? Сегодня ночью должны на час включить электричество.

Они обыскивают квартиру и находят радиоприемник в спальне. Они выносят его в столовую и пытаются настроить, крутя ручку.

– Тебе, должно быть, нравилось работать в театре, – говорит она под треск радио.

– Безумно, – говорит он. – Быть частью труппы все равно что быть частью семьи.

Кристабель чувствует легкую боль этого заявления так же, как далекий огонь артиллерии: приглушенно, тупо.

Он замечает ее выражение.

– Криста. Не в этом смысле. Я представлял тебя и Флосс здесь столько раз. Как вы приходите смотреть на меня на сцене.

Она чувствует, что тянет что-то за собой: пушечное ядро, неудобное и медленное. Она говорит, хотя и не хочет:

– Значит, нам пришлось бы приехать сюда посмотреть на тебя.

– Да, – мягко говорит он. – Пришлось бы.

Радио взрывается мелодиями быстрого джаза, затем звучит величественный французский с лондонского радио Би-Би-Си. Новостной диктор говорит дипломатическим языком человека, проинструктированного не делиться деталями, но ситуация кажется многообещающей. Союзники наступают, немцы отступают. Краткое упоминание ждущих дома британцев, и Кристабель думает о Флосси, и Бетти, и Джойс, и обо всех женщинах, оставшихся дома, в Чилкомб-Мелл. Они тоже слушают радио, замерев на кухне.

– Мы говорили с Тарасом о театрах в Париже, – говорит Дигби, подливая в бокалы. – Никогда не думал, что окажусь рабочим сцены в одном из них.

– Мы говорили с Тарасом о работе по зову сердца, – говорит Кристабель. – Какие мы были смешные. Со своими фантазиями.

– Ты не должна так говорить. – Он наклоняется вперед на стуле. – Знаешь, что я больше всего люблю в театре? Что целое здание полно людей, и оборудования, и сложных кусочков, которыми управляют крепкие мужчины, но вся его цель в воплощении фантазий. Разве это не удивительно?

– Наверное, – говорит она.

– Когда я там, я могу говорить с людьми о героях, о том, что значит игра, о чем пожелаю, и никто не смеется и не фыркает, и не говорит мне, что в жизни нужно заниматься чем-то более разумным. Я могу говорить с ними, как говорю с тобой.

Он достает из кармана пачку сигарет, находит недокуренную, прикуривает.

– Знаешь, в школе нас отговаривали от чтения художественных книг. Они конфисковали мой «Ветер в ивах». Я попросил новую, а отец подарил мне биту для крикета. Велел мне позабыть про сказки. Велел мне бросить сцену. Все, что мне нравилось, у меня забрали, и никто не мог толком объяснить почему.

Он выдыхает и продолжает:

– Полагаю, мама иногда мне сочувствовала. Она приходила ко мне в комнату ночью, немного выпив, с завернутым в салфетку волованом с креветками и говорила: «Я буду в первом ряду каждую ночь, дорогой. Ты станешь новым Оливье. Его так зовут? У него ужасно симпатичная жена». Она забывала обо всем на следующее утро.

Кристабель улыбается на идеальную пародию его матери, на то, как в его интерпретации Розалинда одновременно и та, какой была, и почему-то более приятная.

Он продолжает:

– Без тебя и Флосс я бы потерялся. Ты помогла мне не опустить руки, понимаешь, пока я не попал сюда. Но это не глупость. Не сон. Это возможно.

– Как ты можешь быть уверен?

– Потому что ты дала мне уверенность, – говорит он, протягивая через стол руку и накрывая ее ладонь своей. – Я все время говорю это Жану. Родители у меня несколько ущербные, но у меня был великолепный пример. Самая храбрая, самая уверенная сестра.

– Едва ли, – говорит она. – Я делала вещи, которыми не горжусь.

– Не говори так. Ты можешь все что угодно претворить в реальность. Ты наш бесстрашный лидер.

– Нет, Дигс. Я не была лидером, даже когда была частью округа. Я была курьером.

– Ты могла бы им стать. Я уверен, ты более чем достойна, чтобы управлять округом.

– Я вполне могла бы им быть, – говорит она, – но мы никогда не узнаем, потому что Орг не позволяет женщинам быть лидерами округов.

– Переходи на сторону французов. К черту Лондон. К черту их глупые правила.

– И скольких французов ты знаешь, которые рады были бы подчиняться приказам англичанки?

– Не думаю, что их это волновало бы. Если ты хороша, а я знаю, что ты будешь хороша, они даже не заметят, что ты женщина.

– В этом-то все дело, не так ли? Либо они замечают, что я женщина, и из-за этого я им не нужна, либо я должна надеяться, что они почему-то не заметят, что в любом случае довольно унизительно.

– Я думаю, ты это слишком усложняешь, – говорит он.