Кристабель не уверена, стоит ли ей заводить беседу. Странность того, что она, женщина в форме, едет в автомобиле, который ведет женщина в форме, подчеркивает чувство, которое не покидало ее после новостей о том, что капитан Поттер выбрал ее для подготовки к конфиденциальной работе: будто она ступила сквозь зеркало. Одновременно возбуждает и дезориентирует, и она чувствует необычное беспокойство, будто в ночь премьеры. Она смотрит на сложенные на коленях ладони, проверяет, чистые ли у нее ногти.

Автомобиль притормаживает. Кристабель отодвигает шторку. Они подъехали к елизаветинскому дому, окруженному соснами. Покатые черепичные крыши и многочисленные трубы напоминают ей о Чилкомбе, но вокруг люди в форме, молодые мужчины и женщины: она впервые видит других новых рекрутов. В отеле, где она встречалась с капитаном Поттером, она видела только запустившего ее привратника, а остальное здание было тревожно пустым.

Она забирает сумки у водительницы, которая торжественным тоном желает ей удачи и проводит к главному входу, где ее запускает штабной офицер, знающий ее по имени. На стенах холла возле испещренных кнопками карт висят расписания. Кристабель автоматически направляется к главной лестнице, но штабной офицер отводит ее по коридору к узким лестницам в задней части дома, сообщая ей, что она будет делить спальню на верхнем этаже с другой женщиной, которая уже в комнате. Низкорослая и темноволосая, она пудрит нос. Она с энтузиазмом встречает Кристабель французским поцелуем в обе щеки и заявлением:

– Добро пожаловать в сумасшедший дом! Найди меня в баре, как устроишься, дорогуша.

Кристабель распаковывает то немногое, что она привезла с собой, устраивает богиню Сехмет на прикроватном столике, осматривает себя в зеркале. Она выпрямляется в полный рост и поднимает подбородок, глубоко вдыхает, пытается улыбнуться, затем кивнуть.

Она направляется обратно вниз, чтобы найти бар. Он там, где, по представлению Кристабель, раньше была гостиная, а теперь смесь разношерстных столиков, кресел и самодельный бар в углу, за которым сидит та невысокая женщина. Она разливает по бокалу «Дюбонне» с горьким лимоном. Она восклицает:

– Bonjour, chérie![47] – когда Кристабель заходит. Несколько мужчин в форме, читающих газеты в креслах, поднимают глаза и с любопытством осматривают новоприбывшую.

– Не слишком ли рано, чтобы пить? – спрашивает Кристабель. На часах десять утра.

– Бар открыт весь день. Так можно выполоть всех с неумеренной страстью к алкоголю, – отвечает женщина. – Они утверждают, что не любят, когда их девчонки пьют, но на самом деле им не нравится, когда девчонки их перепивают. – Ее акцент – жизнерадостно случайная смесь французского и кокни.

– Софи, не начинай, – стонет один из мужчин. – Я еще не пережил вчерашнюю ночь.

Софи подмигивает Кристабель и передает ей бокал.

– За тебя, дорогуша, – говорит она. – Я Софи Лерей. Приятно познакомиться. Постарайся не свалиться.



Новых рекрутов двенадцать, две женщины и десять мужчин, и они тренируются вместе. Подготовка в ЖВС ВВС состояла из серии бесконечно повторяемых упражнений, но подготовка в доме в Суррее странно похожа на посещение загородного дома, с групповыми развлечениями, прерываемыми регулярными приемами пищи.

Каждый день начинается с ранней пробежки по полосе препятствий, для которой женщины облачаются в позаимствованную полевую форму. Затем горячий завтрак. Затем они изучают коды и строят конструкторы или играют в разнообразные игры на память, когда предметы на подносе закрываются салфеткой, а потом убираются один за другим. После обеда они кидают ручные гранаты в близлежащий меловый карьер или плавают в холодном открытом бассейне под соснами. По вечерам они ужинают в полной форме, затем идут в ближайшую деревню в паб, где их разглядывают любопытные местные.

– Этому нас в школе не учили, – шепчет Софи однажды утром, пока они выписывают алфавит Морзе.

– Я не ходила в школу, – отвечает Кристабель, чей мозг загроможден точками и тире.

– Ты ничего не потеряла, – говорит Софи.

Какие-то элементы подготовки Кристабель усваивает с легкостью – она залезает на дерево или слезает по веревке, пока Софи снизу кричит:

– Пресвятые угодники, ты в джунглях выросла?

И, побывав на охоте, она познакомилась с огнестрельным оружием, хотя пистолеты ей новы, а учиться разбирать их и собирать снова – приятное упражнение. Но некоторые уроки сложнее.



Однажды утром их вызывают на одну из лужаек, где на траву выложили маты. Заложив руки за спину, там уже стоит пара офицеров, раздетых до пояса подобно древним грекам. Инструктор по физподготовке, мускулистый мужчина с ланкаширским акцентом, без экивоков сообщает рекрутам, что им стоит смотреть внимательнее, потому что это может спасти им жизнь.

Используя двух полуголых мужчин в качестве моделей для демонстрации, инструктор быстро показывает серию приемов борьбы. Как использовать вес врага против него, как бросить его на землю. Он хватает одного из мужчин, затем швыряет его так, что тот с грохотом падает на спину.

– Кто следующий? – говорит он. – Как насчет одной из вас? Мне говорили, вы собираетесь противостоять нацистам.

– Большинство мужчин сначала покупают мне выпить, прежде чем перейти к возне, – говорит Софи.

– Большинство женщин не настолько глупы, чтобы считать, будто могут сражаться, – говорит инструктор, закатывая глаза. – У Гитлера не будет времени на ваши оправдания, мисс, как нет и у меня.

Кристабель выходит на мат.

– Ну хорошо.

Она слышит, как один из рекрутов говорит: «Полегче с ней, ладно?» – поэтому громко добавляет:

– Только не надо со мной миндальничать.

Инструктор смеется, затем подходит, согнувшись и расставив руки. Смущаясь, Кристабель пытается повторить его действия, но пока она следит за его ступнями, он подсекает ей ноги, роняя на мат, отчего воздух выбивает из легких. Глядя на нее сверху вниз, инструктор говорит:

– Ты длинная. Падать далеко.

Один из офицеров помогает Кристабель подняться на ноги, и она собирается сойти с мата, когда инструктор по физподготовке снова ее хватает.

– Попробуй с ним, – говорит он, кивая на офицера. – В этот раз склонись ниже. Мы тут войну выигрываем, дамы.

Тяжело дыша, Кристабель понимает, что сцепила зубы. Она полуприседает, разводит руки. Офицер приближается к ней, хватает ее за плечи.

– Хватай меня, – шипит он, поэтому она ответно цепляется за его плечи, прямо за голую кожу. Его лицо совсем рядом с ее, глаза серьезны. Он делает резкие внезапные движения, толкая или притягивая ее взад и вперед. Однажды он подцепляет ее ноги своей, но она освобождается. Не зная никаких приемов, она пытается врезаться в него, повалить на землю и отталкивает на несколько шагов, но он быстро приходит в себя, и она снова обнаруживает себя на земле, в этот раз с сидящим сверху и прижавшим локоть к ее горлу офицером.

– Извини, – шепотом говорит он. Она чувствует, как он дышит, как движется его грудная клетка, прижатая к ее груди.

– Вы все, мисс? – спрашивает инструктор, вглядываясь в нее сверху вниз.

Офицер поднимает локоть, чтобы дать ей сказать.

– Нет, сэр, – говорит она.

Инструктор улыбается.

– Так держать.



Тем вечером Кристабель сидит в ванне, изучая синяки на бедрах и ссадины на локтях. Урок выправился, когда она привыкла к приемам, но ее все равно постоянно застигали врасплох. Рекруты-мужчины освоились быстрее и будто бы не переживали о возне друг с другом, сцепившись конечностями. Большинство из них, наверное, занимались этим в школе. Даже мальчишками они наверняка боролись, играли в регби, знакомились с чужими телами. Ее учили держаться от других дальше. Не трогай это. Руки прочь. Где твои перчатки?

Она смотрит на свои руки. Она, наверное, могла бы на пальцах одной пересчитать людей, которых касалась. Дигби и Флосси. Леон. Моди и няня, которая заботилась о ней в младенчестве. Она не знает, держала ли ее мать. Не вспомнила бы в любом случае. А теперь: потные плечи офицера, мускулистые руки инструктора по физподготовке («Хватайся за плоть, девочка!»); талии, спины, шеи и ноги других студентов. Софи, которая обняла ее, когда они брели, обессилевшие, обратно в дом.

На плече она видит полоску красных отметок, оставленных пальцами одного из оппонентов, будто кровавые отпечатки.



Инструкторы и офицеры в доме знакомой породы – грубоватые военные или вкрадчивые выпускники Итона, – но студенты разные. Британцы, французы, чехи, бельгийцы, мавританцы, канадцы или какая-то смесь. Только у парочки есть военный опыт, остальные были отобраны за знание языков или другие неописуемые качества, которые разглядел в них капитан Поттер. Среди них есть журналист, учитель, гонщик и акробат. Софи, у которой отец-француз и мать-англичанка, работала в магазине одежды отца в Хакни, пока не увидела в газете объявление о поиске двуязычных секретарей.

Природа их работы, той, к которой их готовят, занятно невещественна, и беседы между инструкторами, которые Кристабель слышит в баре, настолько туманны, что она подозревает в этом намерение – что на этой стороне зеркала сознательно размазываются детали. Эта атмосфера секретности заразна. Хотя Кристабель часто думает, проходил ли через этот дом Дигби, она никогда не спрашивает о нем. Кажется более важным сосредоточиться на текущих делах. Она заталкивает все мысли о Дигби в уголок сознания, размышляющий в три утра.

Ей кажется, что роль рекрутов – загадка, частью которой они являются и которую одновременно должны разгадать. Она вспоминает сцены из фильмов, когда детектив собирает гостей на ужин, чтобы сообщить им, что расследует убийство и что убийца по-прежнему среди них: намеренная легкость ответов гостей – о боже, конечно, нет, – оглядывающих друг друга.



Проходят недели, и она постепенно узнает, что организация, завербовавшая ее, – новая, созданная для засылки агентов в оккупированные страны. Французскую секцию возглавляет некий полковник Бакмастер. Она мельком видит его в день, когда он посещает дом, и он настолько же бледный и незапоминающийся, как и Перри, надменный и бормочущий, с абстрактным флером человека, которого постоянно беспокоят исключительно явления высокого уровня.

Организация спрятана под мутью столь же незапоминающихся псевдонимов, Бюро межведомственных связей, Совместный технический совет. Официальное название – Управление специальных операций, УСО, что, как шутят остроумные инструкторы, должно означать Управление старинных поместий, учитывая, как часто используются загородные дома, – но большинство называет ее просто «Орг». Она находится вне пределов регулярных военных сил и традиционных разведывательных служб, и, как и большинство непроверенных новичков, считается дилетантской авантюрой, не в меньшей мере из-за готовности использовать в качестве агентов гражданских – некоторые из них женщины.

Часть инструкторов кажется особенно возмущенной присутствием рекрутов-женщин и озвучивает свои чувства через саркастические комментарии или отпущенные на счет женщин шутки, особенно после нескольких кружек в пабе.

– Они считают, что присутствие женщин испортит им веселье, – говорит Софи, поднося их напитки и игнорируя замечания от пары инструкторов за баром. – Войны всегда были только для мальчишек. Поэтому они их так и любят.

Хоть Кристабель и разочарована инфантильными уколами и немного ранена заявлениями об отсутствии у нее чувства юмора, она решает игнорировать их. Она благодарна за компанию Софи. Быть единственной женщиной среди глумящихся мужчин было бы сложно; вдвоем, деля стол и пачку сигарет, они представляют единый фронт.

Кроме того, у нее не много времени размышлять об этом. Расписание будущих агентов плотное и на каждой стадии их пригодность оценивают офицеры. Не все они доберутся до конца. Надзор добавляет к происходящему атмосферу серьезности. Каждая активность, сколь угодно захватывающая, является тестом. Каждый усвоенный урок – это галочка.

Кристабель в этой простоте находит удовлетворение: она требует всего ее внимания и не оставляет возможности для ошибки; система чистая, как машина. В конце дня она ныряет в ледяной бассейн, пока воздух вокруг трескается от тренировок в стрельбе на короткие дистанции; плеск и журчание поглощающей воды. Треск и отдача оружия. Когда она ночью забирается в постель, сон сваливает ее как удар.



Рекруты заключены в пузыре их странного нового мира. Их постоянно увещевают, что то, чему их учат, никогда и ни с кем нельзя будет разделить. Они подписали Закон о государственной тайне, им запрещено звонить, их письма настолько тщательно вычитывают, что писать их кажется бесполезным. Кристабель чувствует некоторую пустоту без записи своих монологов, без выхода своим высказываниям и мнениям, но это также ново. Оборванный рассказ о самой себе вынуждает ее быть той, кем она просыпается. Тихой. Одинокой. Наедине с другими, кто так же одинок.

– Можешь первой идти в уборную, – с сонной улыбкой говорит Софи с соседней постели. – Я так рано не встану, как бы они ни дудели в эту проклятую трубу.

Утром, без макияжа, она кажется юной как ребенок.

У Софи был жених, Боб, пожарный, погибший во время Блица. Маленький сынишка по имени Пол остался с ее родителями в Хакни. Теперь у нее американский поклонник, который посылает ей помады от Элизабет Арден с той стороны Атлантики: дерзко красные. Она наносит цвет перед тем, как они идут в паб, резко очерчивая контур рта, делясь с Кристабель:

– С тех пор как не стало моего Боба, ничто меня будто не трогало. Я была в таком упадке, когда это случилось. Я просто была рада согласиться на что-то. Все это уныние убивало меня. – Она промокает помаду салфеткой, прижимая ее к губам в поцелуе.

В пабе она продолжает:

– Что-то изменилось, не так ли? Ты и я, мы бы никогда не встретились в обычной жизни. Если бы только я не зашла в магазинчик папочки в поисках платья.

– Я по мере возможности не хожу по магазинам, – говорит Кристабель, осторожно отпивая фруктовое вино, на котором настояла Софи.

– А еще ты не знаешь, когда твоя очередь платить, – говорит Софи, дружелюбно толкая ее.

Кристабель многого не знает, как оказывается. Слушая рассказы других студентов о семейных ужинах и праздниках, она осознает, что ее семья необычна. Она изучает Софи – ее непринужденный шарм, ее популярность – и впервые чувствует тяжесть того, что семья выковала ее странной формы. Незнакомой с привычным, с его манерами и текстурами.

Но одну вещь она знает: как слушать большой дом. В ночь, когда инструкторы пробираются в спальни студентов, чтобы проверить их реакцию, Кристабель прячется за дверью, готовая к их приходу.

– Как ты узнала, что они идут, дорогуша? – спрашивает Софи за завтраком.

– Я выросла в похожем доме, – говорит Кристабель, поедая овсянку.

– Но люди же не ходили в ночи на цыпочках.

Кристабель вспоминает, как бдительным ребенком пряталась на крыше.

– Не такая уж большая разница.

– Черт, – смеется Софи. – Напомни мне никогда не приезжать к тебе в гости. Хотя не думаю, что такая, как я, может получить приглашение. Наверное, придется купить билет.

Кристабель хмурится.

– Зачем? Ты же будешь со мной.

– Тогда так и сделаем, ладно? Когда все закончится, – говорит Софи.

Тон у нее шутливый, но в нем вопрос, к которому Кристабель относится серьезно.

– Сделаем.



Через три недели в Суррее двух самых слабых студентов удаляют, а остальные отправляются в Шотландию на месяц углубленной подготовки – один инструктор называет это «выделкой», будто они куски кожи. Они останавливаются на далеком западном побережье в гранитном викторианском доме. Дом под скалистой горой на берегу озера был выбран за изоляцию, и, как и поместье в Суррее, был обезличен – название с него сняли и заменили номером. Инструкторы здесь – охотники, скалолазы, полярники, люди, которые научат их искусству выживания.

Рекрутов посылают на бесконечные марши, сквозь туман и дождь, и питаться они могут только тем, что сами смогут добыть. Кристабель благодарна за давние уроки Моди в снятии шкуры с кроликов. Они строят укрытия из веток, разводят костры из высушенного навоза. Оказывается, телесность уравнивает: все они одинаково устали, одинаково промокли. В своих мытарствах они становятся командой, верной друг другу в шутливой, дружеской манере. Объединенные против инструкторов, насекомых, торфяных болот, они говорят о ночах, которые проведут в Лондоне, когда все закончится.

Уже не важно, кто они и откуда взялись. Не важно, что одни мужчины, а другие – женщины. Кристабель – лучший стрелок, грузный чех – лучший повар. Среди рекрутов устанавливается товарищество, которого Кристабель никогда не испытывала. Она понимает, что, несмотря на ненависть к несправедливым преимуществам противоположного пола, она не хочет быть мужчиной, она только хочет, чтобы неважно было, что она женщина. Она хочет этого. Этой дружбы, этого принятия. Чтобы ее ценили за то, что она может делать, а не говорили, чего не может.

Вместе рекруты учатся прыгать с движущегося поезда, подавать сигналы лампой Олдиса, посылать и получать кодированные сообщения по радио. Софи, скрупулезная к своему внешнему виду настолько, что закручивает ресницы каждое утро, оказывается настолько же скрупулезным оператором радио – ее проворные пальцы быстрее, чем у всех остальных, даже под проливным дождем. Они учатся заряжать оружие и стрелять в темноте, учатся стрелять от бедра на корточках, и всегда дважды, для надежности.

Пара бывших полицейских учат их методам тихого убийства, принятым в шанхайских подворотнях. Кажется немыслимым, что можно в классной комнате узнать, как оборвать жизнь, что это можно свести к последовательности простых шагов. Быстрый захват вверх и назад. Ходит слух, что студент так нечаянно убил инструктора. Таких слухов много – предостерегающие сказания о неосторожных агентах и их фатальных ошибках, или незначительных ошибках, выдавших их на местах: о том, кто ел суп ложкой, а не прихлебывал из миски, о том, кто носил перчатку, внутри пальца которой было вышито «Сделано в Англии», о том, кто, переходя дорогу, посмотрел не в ту сторону.

Один из бывших полицейских, дружелюбный мужчина за пятьдесят, показывает им, как пользоваться смертельным стилетом, который сделали специально для них, чтобы можно было пронзить даже самую толстую военную форму. Идеально, говорит он, для ближнего боя и «удаления дозорных» – интересный эвфемизм, думает Кристабель, будто дозорного переместили в другое место, а не оставили умирать с дырой в ребрах.

– Любая вещь может стать оружием, – говорит бывший полицейский, – но этот нож особенно хорош. – Он поднимает его. Они в комнате нижнего этажа – высокие окна смотрят через лужайку на темно-синее озеро. Рекруты сидят на раскладных стульях, каждый со своим ножом, а бывший полицейский стоит, опершись на стол рядом с набитой соломой куклой в костюме и фетровой шляпе.

Он продолжает:

– Это не для слабых духом. Пистолетом можно пристрелить человека издалека, с той же легкостью, что и воробья. С ножом надо подобраться близко, как к возлюбленному.

Он кладет нож на стол, отпивает чай из чашки и говорит:

– Нажать на курок может любой. Но если ваши мозги начнут мешать, когда вы держите нож, это смерть.

– Не думаю, что мои мозги когда-либо вмешивались, – говорит Софи, вызывая всеобщий смех.

Бывший полицейский вежливо улыбается.

– Это еще и не всегда аккуратная история. Возможно, придется приложить руки к его горлу, если работа не будет закончена. Затем нужно будет убраться и забыть о нем. Это самая важная часть.

Кристабель свободно держит нож на ладони, чувствуя, как он балансирует между узким лезвием и латунной рукояткой. Она отводит глаза, позволяя ощущению стать знакомым руке, смотрит из окна на отлогие лужайки, где кирпичные структуры без окон используются для симуляции одиночного заключения, на озеро, в которое они ныряли, чтобы оценить их способность выдерживать холод. Каждый день теперь становится все круче, дорожка – у́же, кислород разреженнее.

Бывший полицейский говорит:

– Кто помнит самые уязвимые места на теле жертвы?

Кристабель поднимает нож.



Иногда они плавают на каноэ вдоль побережья, обходя скалистые рифы и белые песчаные пляжи. В ясные дни море невозможно лазурное, и, когда солнце садится, по небу разливаются экстравагантные розовые и пурпурные полосы, поджигающие гористые острова, которые видно с берега. Порой Кристабель чувствует острое счастье, почти болезненное ощущение жизни и дыхания. Движение каноэ сквозь воду, устойчивый ритм движения вперед, солнечные блики на море.

На высоких пиках у дома живут канюки. Она их видит иногда, парящих на восходящих воздушных потоках, рисующих в небе круги длиннопалыми крыльями, роняющих на землю жалобные крики. Однажды, во время утренней пробежки по округе, она наткнулась на одного, стоящего на земле с ерзающим грызуном в желтых когтях. Он был больше, чем ей казалось. Лохматый король в перистой мантии засохшей крови и сливок, с изогнутым клювом и могущественным, непреклонным взглядом. Они изучили друг друга, и в его взоре она почувствовала оценку равного.

Вдали раздался зов свистка. Канюк взлетел с добычей, сверкнув бледным подкрыльем, и Кристабель побежала обратно к дому, не слыша ничего, кроме грохота собственной крови в ушах и свиста ветра.

Полнолуние

Июнь 1943

Влажная июньская ночь. Дом и его обитатели беспокойны. Кристабель слышит, как отворачиваются краны, скрипят пружины кроватей, кто-то разговаривает во сне. Лежа на постели, вялая под весом неподвижного воздуха, она слышит, как лениво падают снаружи капли дождя. Звенит будильник. 22:00.

Она накидывает халат и спускается на то, что они зовут «ранним завтраком». Она единственная сидит в столовой под жужжанием электрической лампы, когда усталая энсин[48] приносит ей чай и тост. За окнами ночь и дождь. Она методично ест, когда видит идущую к ней Джоан, руководительницу из Орга.

– Не унывай, – говорит Джоан. – Прогноз хороший. Готова поспорить, ты отправишься сегодня.

– Вы это говорите каждую ночь, – говорит Кристабель, принимаясь за еще один тост.

Она уже неделю живет в «школе вылета». В георгианском поместье, спрятанном в густолистом Бедфордшире, нашел приют персонал ВВС с аэродрома неподалеку и агенты, ждущие вылета в Европу. Каждую ночь ее вывозили на аэродром, и каждую ночь ее запланированный перелет отменяли, потому что облака закрывали луну. Пилотам нужна луна для навигации, поэтому в месяц есть только двенадцатидневное окно в полнолуние, чтобы попытаться перелететь во Францию. Из-за этого они известны как «Лунная эскадрилья», и они смотрят в ночное небо с лихорадочностью астрономов, любовников.

– Давай одеваться и готовиться, – говорит Джоан.

* * *

Вернувшись в комнату Кристабель, Джоан помогает ей переодеться в наряд персонажа, которым она станет во Франции: Клодин Бошам, студентка литературы, приехавшая к родственникам в деревню восстановиться после долгой болезни. Клодин носит шерстяное белье и зимний жилет – Джоан говорит, во время перелета холодно, – бежевую блузку с тщательно воссозданным французским ярлыком с внутренней стороны воротника, коричневый шерстяной джемпер и серый твидовый костюм. На ногах у нее фильдеперсовые чулки и удобные черные туфли, намеренно состаренные.

Волосы у Клодин длиннее, чем были у Кристабель, и заколоты сзади по настоянию Софи: она не может отправиться во Францию, выглядя как мальчишка, как garçon manqué[49]. В кармане пиджака у нее очки, книжечка французской поэзии и помада «Ланком», которую она благодаря урокам Софи при необходимости сможет нанести. Кристабель сует руку в карман и находит тюбик. Ей нравится его форма, даже если она с неохотой ею пользуется.



Черный «Крайслер» с мурлыканьем осторожно везет ее на аэродром по скользким от дождя дорогам, мимо высоких живых изгородей, испещренных шиповником. У огороженного аэродрома атмосфера временного места – несколько замаскированных хижин Ниссена посреди болотистой поляны. Работает он в основном по ночам, чтобы избежать повышенного внимания немцев; пилоты взлетают и садятся в темноте. Тяжелые бомбардировщики «Галифакс», длинноносые тени, ждут на бетонных взлетно-посадочных полосах. Теснясь под ними, наземный экипаж проводит механические проверки в дождевиках с капюшонами.

Секретность аэродрома такова, что здание, в котором агенты ждут перелетов, сделано похожим на обшитый амбар, но, когда Джоан распахивает дверь, знакомая армейская духота сигаретного дыма и мужских разговоров вырывается им навстречу. Кристабель кидает последний взгляд на ночное небо, все еще затянутое облаками, затем заходит внутрь.

Это пустое здание без окон, полное летных экипажей, изучающих карты, играющих в кости и пьющих кофе из термос-фляжек. В углу спит лабрадор. Она видит, как агента, с которым она полетит, Анри, одевают в парашютный костюм. Это напоминает амбар в ее театре, где они переодевались в костюмы и готовились выйти на сцену.

Анри француз, и они вместе проходили подготовку в Шотландии, хотя его тогда еще не звали Анри. Она знает его настоящее имя, любимые игры его детей, его страсть к рыбной ловле, его тихую вдумчивость, но все это нужно забыть и оставить позади. Теперь он просто Анри. Она встречается с ним взглядом и кивает.

Джоан подводит Кристабель к столу и передает ей набор фальшивых документов – свидетельство о рождении, продовольственные карточки, путевые листы – идеальные подделки, с которых на нее смотрит собственное серьезное лицо с новой прической и недавно выщипанными бровями. У нее даже есть помятая фотография пожилой французской пары: ее новых родителей. Затем Джоан повторяет детали ее задания.



Кристабель знает свою миссию досконально. После успешного окончания подготовки ее призвали в Лондон, в штаб-квартиру Орга – метко спрятанную в здании на Бейкер-стрит Шерлока Холмса, – и сообщили, что ее пошлют во Францию работать курьером. Орг разделил Францию на разные зоны, называемые округами, и в каждой есть организатор, руководящий заданием, вместе с курьером и радистом. Женщины работают курьерами или радистками.

Кристабель будет работать с организатором по имени Пьер в округе, называемом «Пастух». Часть работы Орга заключается в вооружении существующих секретных сил, поэтому Кристабель сбросят во Франции вместе с бочками, полными оружия, которое передадут бойцам Сопротивления. У нее есть имя прикрытия, Клодин, и полевое имя, Жильберта, под которым она будет известна другим агентам.

– Почему Пьеру нужен новый курьер? – спросила она.

В офисе обменялись пустыми взглядами.

Она добавила:

– Я спрашиваю только потому, что, если его или ее поймали из-за ошибки, я не хотела бы повторить ее.

Они сказали, что Пьер сообщит ей детали, после чего их с Анри отвели к полковнику Бакмастеру, главе их департамента, который одарил их занятным быстрым морганием, прежде чем сказать: «Удачи вам, дети», – и вручить им подарки. Кристабель получила золотую компактную пудру.

Когда они вышли из офиса, она протянула пудру Джоан.

– Я ею никогда не стану пользоваться.

– Ты сможешь продать ее, если понадобится, – сказала Джоан, передавая ее обратно. – Кроме того, зеркало может пригодиться проверить, кто у тебя за спиной.

Они несколько дней в ожидании томились в Лондоне, прежде чем переехать в Бедфордшир. Кристабель проводила время за изучением мишленовских карт Франции и запоминанием деталей ее контактов. Однажды Джоан взяла ее на обед в многолюдный Лионс-корнер-хаус на Оксфорд-стрит, и, когда они выходили, Кристабель увидела выходящую из модного универмага через дорогу Филиппу Фенвик под руку с бравым офицером ВВС. Филли, совершенно блестящая в красном летнем платье и с шарфом в горошек на голове, увлеченно разговаривала.

Кристабель едва не подняла руку и не окликнула ее. Она могла представить реакцию Филли: «Дорогая! Как удивительно встретить тебя! Ты так благородно выглядишь в форме!» – но сдержалась. Сейчас ей нельзя было привлекать внимание. Она отступила обратно к дверям и проследила, как исчезает яркая фигурка Филли, как вниз по улице несется эхо ее смеха.

Кто-то из команды «Галифакса», диспетчер, ответственный за то, чтобы агенты в нужное время выбрались из самолета, приближается к Джоан и Кристабель и показывает им большой палец.

– Прыжок состоится? – спрашивает Джоан.

– Небо определенно расчищается, – отвечает он.

– Отличные новости, Жильберта, – говорит Джоан, старательно называющая подопечную только кодовым именем, даже здесь.

Джоан крепит пачки французских банкнот на тело Кристабель и помогает ей надеть кобуру и пистолет, прежде чем упаковать ее в камуфляжный комбинезон. В многочисленных карманах спрятаны нож Кристабель, фонарик, компас, тонкий шелковый шарф, на котором напечатана карта ее округа, и лопатка, чтобы закопать парашют. Затем Джоан передает ей маленькую коробочку с двумя таблетками цианида для самоубийства.

– Ты должна раскусить их, прежде чем проглатывать, – говорит Джоан.

Кристабель гадает, откуда они это знают.

– Я не хочу их брать, – говорит она.

– Полезно иметь и такую опцию, – коротко отвечает Джоан.

Кристабель прячет таблетки в один из карманов, затем садится на стул, чтобы Джоан могла перевязать ей лодыжки для защиты. Глядя вниз на бинты, она думает о портянках, которые носили солдаты на прошлой войне, об обвязанных ногах выпрямившихся во весь рост мужчин со скрещенными руками для фотографий у своих бараков. Затем она ковыляет к дверям амбара глотнуть свежего воздуха, чувствуя себя набитой, как плохо упакованная посылка.



Все еще идет дождь. Пока Кристабель курит, подъезжает лимузин с занавешенными окнами, и высокая фигура в форме выходит и направляется к амбару, прежде чем резко остановиться и повернуться к ней.

– Мои глаза сломались, или мы знакомы?

– Мы вовсе не знакомы. Что ты тут забыл, Леон?

– Какой удивительный сюрприз, – говорит он, оглядывая ее с головы до ног. – Меня послали сюда забрать кое-кого. Его возвращают с того места, куда ты, похоже направляешься, n’est-ce pas?[50]

– Никуда я не направляюсь, если только не кончится дождь, – говорит она, предлагая ему свои новые «Голуаз».

– Руки у тебя не дрожат, – с одобрением говорит он. – Мне нравится этот наряд.

– В этом наряде ужасно жарко, – отвечает она, прикуривая его сигарету.

– Возможно, будет лучше…

– Не сейчас, Леон, – говорит она, но все равно улыбается.

– Скажешь мне спасибо в аэроплане, – говорит он. – Знаешь, что я узнал на этой неделе? Испанцы называют парашюты белой розой смерти. Почти романтично, нет?

– Почти.

– Минутку. – Он идет к машине и возвращается с плоской фляжкой, которую передает ей. – Мы должны поднять тост за твою миссию.

Она осторожно отпивает, морщится.

Леон кидает взгляд на часы на запястье.

– Мой гость скоро прибудет.

Кристабель думает о таблетках в своем кармане.

– Леон, на всякий случай…

Он поднимает руку, прерывая ее.

– В России мы не говорим между первым и вторым глотками.

– Ты никогда не был в России, – отвечает она, но с дрожью отпивает снова, прежде чем вернуть ему фляжку. – Леон, я могу не вернуться, ты понимаешь?

– Как многие, – говорит он, заглядывая в амбар и приветственно помахивая кому-то. Затем он поворачивается к ней. – Ты справишься со всем, Кристабель Сигрейв. У тебя сильное сердце.

– Я это говорю не из сентиментальности, – говорит она.

– Когда ты бывала сентиментальной? – Он кладет ладонь ей на грудь. – Это не сантименты. Это то, что сохранит тебе жизнь.

Она кладет свою ладонь поверх его, довольно неловко.

– Мне кажется, будто я должна сказать что-то глубокомысленное. Как в книжке.

– Не хочу ничего из книжки. – Он наклоняется и целует ее, замирая на мгновение. – Найди меня, выпьем водки, когда вернешься.

Кристабель смотрит на него, его густые черные волосы, темные глаза, то, как шевелятся губы и меняется выражение лица, никогда не замирающее. Она знает, совершенно внезапно, точный вкус его рта. Затем она смотрит мимо него, на небо.

– Дождь кончился.



Диспетчер «Галифакса» появляется рядом, кивает на луну, теперь почти полностью видимую сквозь рассеивающееся облако.

– Похоже, тебе повезло.

Рядом вдруг появляется Джоан, и на пару они помогают Кристабель надеть тяжелый парашют, подтягивают лямки на плечах и застегивают на голове резиновый шлем для прыжка. Они проводят ее и Анри через лужи и по взлетной полосе к самолету, где пилот и команда приветствуют их пожатием рук, прежде чем уйти в глубины машины. Джоан крепко жмет ей руку и желает всего лучшего. Кристабель оглядывается только единожды, видит высокий силуэт на входе в амбар, а затем ее затаскивают в чрево «Галифакса».

Под фюзеляжем аэроплан представляет собой пустую трубку, пахнущую бензином, заполненную трубами и металлическими конструкциями. Сиденья сняли, чтобы освободить место для дополнительных топливных баков, поэтому Кристабель и Анри вынуждены сидеть на полу на спальных мешках, опираясь на громоздкие парашюты, рядом со стопкой почтовых голубей в картонных коробках, каждая из которых оборудована мини-парашютом. Контейнеры с оружием, которые сбросят вместе с агентами, висят под «Галифаксом» на подвеске для авиабомб. Пилот исчез в носу самолета, тогда как задний стрелок спустился в свой стеклянный шарик позади, Кристабель слышит обмен радиосообщениями, предполетную проверку.

Внезапнее, чем она ожидала, раздается треск запускающихся пропеллеров, одного за другим, а затем тягучий рев моторов, когда «Галифакс» начинает двигаться по взлетной полосе.

– Я бы на вашем месте вздремнул, – говорит диспетчер, накидывая простынку на голубей.

Кристабель кивает. Она не может говорить. Она бывала в аэроплане во время парашютной подготовки и нашла взлет особенно пугающим опытом. В воздухе она снова может дышать, но прыгучий, тряский переход машины от земли к небу она считает изнурительным.

– Все тип-топ? – спрашивает диспетчер, когда они набирают скорость на взлетной полосе.

– Да, – выдавливает она, прежде чем закрыть глаза и позволить реву машины убаюкать ее – шум четырех двигателей как вращающийся вентилятор, приближающийся и удаляющийся, круговой гипнотический звук, который перекрывает все.



«Галифакс» покидает Англию и летит над Ла-Маншем, набирая высоту при приближении к французскому побережью, чтобы избежать зенитных снарядов. Заградительный огонь немецких зениток будит Кристабель. Самолет резко взлетает, и все внутри скользит и трясется; она чувствует, как вибрация разносится по рукам, механические удары и дрожь, маленькое биение усилий. Диспетчер сидит рядом.

– Здесь они нас не достанут, – радостно сообщает он, и она гадает, сколько других агентов просыпалось в этот момент от шока, что в них стреляют во сне.

Она с усилием приподнимается, чтобы выглянуть из маленького круглого окна, и мельком видит далеко внизу Ла-Манш, наклоненный под странным углом. Его движущаяся поверхность, как иссеченная крест-накрест кожа с крапушками белых волн. Затем самолет резко наклоняется и море уходит из вида, электрический треск зениток, облака черного дыма. Она садится обратно, находит что-то, чтобы держаться.

Добравшись до Франции, пилот опускается ниже, ориентируясь по залитым лунным светом рекам. Диспетчер открывает десантный люк, чтобы сбросить голубей в ящиках, каждый с обрывком рисовой бумаги и карандашом, в надежде, что они вернутся с сообщениями в Британию. Холодный ветер врывается с таким ревом, что диспетчеру приходится перекрикивать его:

– Попадись мне такой, я б его в пироге запек!

Кристабель видит клочковатые пучки облаков, проходящих под ними, и тень «Галифакса», скользящую по полям и фермерским домикам как дракон. Она представляет, как люди слышат, что он летит над их головами. Французы. Немцы.

К трем утра они приближаются к зоне сброса, зоне, где приветственный комитет должен ждать Жильберту и Анри. «Галифакс» спускается еще ниже, скользя на высоте 900, 800, 700 футов, достаточно близко, чтобы команда могла разглядеть блеск фонарей.

Вдруг самолет замедляется, разворачивается. По интеркому приходит сообщение от пилота, и диспетчер снова открывает десантный люк и подзывает агентов:

– Мы их заметили. По местам.

Он затягивает лямки, затем подцепляет их парашюты к вытяжному лееру на фюзеляже – он раскроет парашюты, когда они выпрыгнут. Он прощально хлопает их по плечам, затем садится рядом на корточки, пока они ждут у люка.

Кристабель смотрит на сосредоточенное лицо Анри, не отрывающего глаз от земли. Она гадает, думает ли он о своей семье где-то в стране под ними. Она на мгновение кладет ладонь поверх его и сжимает ее, и он поворачивается к ней. Они неловко обнимаются, говоря друг другу в уши:

– Bonne chance[51].

– Сперва контейнеры, – инструктирует диспетчер, – затем Жильберта, затем Анри.

Кристабель кивает. На тренировках они всегда посылали женщин первыми, чтобы удостовериться, что мужчины пойдут следом, и ей это нравится. Меньше времени на нервы.

«Галифакс» делает еще один круг. Свет над люком мигает красным, и агенты, выглядывающие из люка, видят, как мимо проносятся контейнеры с парашютами. Кристабель подползает ближе, перекидывает ноги через край. Затем свет сменяется зеленым, диспетчер кричит: «Давай!» – и она без колебаний прыгает прямо в открытое небо.

Сердце останавливается, когда она летит в ничто, затем рывок, когда она попадает в воздушный поток от винта, придыхательный свист шелкового навеса, разворачивающегося над ее головой, и еще один резкий рывок, когда парашют раскрывается и крутит ее, звезды разлетаются вихревым пятном, диким танцем в лунном свете. Затем движение выравнивается, и она спокойно плывет, и это самая любимая ее часть, часть, которая никогда не длится достаточно долго. Невесомое возбуждение, когда она планирует над землей, парит как ястреб и ветер свистит мимо.

Слишком быстро земля стремится навстречу, и она приземляется с глухим стуком. Мгновением позже парашют падает на землю позади нее, с протяжным фллламп, будто охапка простыней. Она быстро поднимается на ноги и уже выбирается из сбруи, когда видит бегущие навстречу фигуры. На мгновение она задерживает дыхание, нащупывая пистолет, затем слышит крик по-французски:

– Bienvenue![52]

«Галифакс» над головой разворачивается, и она мельком видит смотрящего на нее из кабины пилота, прежде чем он с ревом уносится в ночь, чуть махнув на прощанье крыльями.

Бодрствуя

Июнь 1943

Флосси лежит в постели общежития, вслушиваясь в грохот немецких бомбардировщиков, летящих над Дорчестером. Она закрывает глаза, пытаясь притвориться, что это только шум, и зная, что вокруг нее другие девушки лежат неподвижно и тихо в своих постелях, тоже изображая сон, – как, представляется ей, пилоты в самолетах могут сосредотачиваться только на навигационных инструментах, вытесняя мысли о своем грузе или о возможной скорой смерти. Все они бодрствуют; никто не хочет спать. Снаружи на улице яростно лает собака: единственный протест.

Как привыкнуть к полетам смерти над головой? Флосси размышляет. Как привыкнуть вести себя, будто привыкла? Она вспоминает, что когда погибла мать, шок был такой необъятный, что казался немыслимым. Но теперь это лишь старый факт, выцветшая вырезка из газеты. Одна потеря из многих. Смешно, к чему только не привыкаешь.

На прикроватном столике фотографии Кристабель и Дигби в форме. Рамка со студийным портретом Розалинды балансирует за ними. Другие девушки часто восхищаются утонченной матерью Флосси, хотя это больше не радует ее так, как прежде. Она вспоминает слова Миртл о том, что жизнь шире чужих взглядов, и думает, что, возможно, это еще одна вещь, к которой она привыкает, – исчезновение желания походить на мать. Рядом с фотографиями высушенный цветок служит напоминанием о Гансе.

Флосси находит, что отпускать желания – не всегда облегчение, скорее расставание. Желание по-прежнему существует, оно просто пошло другой дорогой. Она иногда видит его, вдалеке, машущим с высокого холма. Хитрость, задача – в том, чтобы продолжить путь по своей дороге и не оборачиваться.

Шум бомбардировщиков затихает, когда они улетают в глубь острова, направляясь к своим целям. Флосси уверена, что не сможет снова уснуть, зная, что скоро зазвенит будильник разбудить ее и других девушек из Земледельческой армии, но все равно спит, урывками.

Девушки встречают будильник стонами и одеваются под покрывалами, натягивая джемперы и комбинезоны. Они выходят в утро, единственные бодрствующие на пустых улицах, за исключением дружинника противовоздушной обороны, идущего домой, и забираются в телегу, прицепленную к трактору. Тот тряско везет их к доильным навесам, а они дружелюбно ворчат, прислоняясь друг к другу.

– Я не хотела вылезать из постели, – говорит Флосси.

– Без тебя все было бы не так, – говорит Барбара, а Ирен предлагает засахаренную лимонную дольку из бумажного пакета. Ширли берет Флосси под локоть и начинает насвистывать. Флосси открывает конфету, оглядывается на удаляющийся спящий город и думает: я так далеко от тех мест, где я себя представляла.

Но она не спит и двигается, проснувшись достаточно рано, чтобы увидеть утренний сельский ландшафт, все еще укрытый мягкими слоями тумана, нежную дымку полей и пойменных лугов, петляющую сквозь них реку, светлеющее на востоке небо, первые детские завитки печного дымка из фермерских домиков, и птиц, уже поющих из каждой живой изгороди: все еще живы, все еще живы.

Клодин, Жильберта

Июнь 1943

Приземляется она совсем не там, где ожидала. Те, кто встречает ее, называют ей место в ста милях оттуда, чтобы скрыть точку их приземления. Она обнаруживает это только несколько дней спустя, и это не отпускает ее – что даже те, кто с такой теплотой встречал, при необходимости радостно соврут. Так здесь идут дела.

Комитет по встрече – члены местной группы Сопротивления. Мужчины и женщины, сухолицые и худые; мужчины с потемневшими от щетины лицами, женщины без чулок. Они быстро подбирают агентов, их парашюты и канистры, заталкивают в шумный грузовик на угле и отвозят в одинокий фермерский домик, где пожилая женщина в косынке подает им касуле и несколько бокалов терпкого красного вина.

Она, Жильберта, изучает своих хозяев, напоминая себе, как французы промакивают хлебом остатки еды, как страстно спорят. Они говорят про Шарля де Голля, изгнанного французского командующего в Лондоне, чьи речи они слушают по Би-Би-Си. Они хотят знать, какая жизнь по ту сторону Ла-Манша, что британцы думают о Сталине, когда может начаться высадка союзников – долгожданное débarquements. Жильберта говорит, что не знает. Она слышала разговоры в штаб-квартире о том, что вторжение может начаться уже в сентябре, но держит это при себе. Она большей частью дает говорить Анри, бережет силы для еды.

После еды канистры открываются с таким рвением, будто это рождественские подарки. В них ящики с гранатами, упакованные не хуже яиц Фаберже, пистолеты-пулеметы «Стэн» и патроны к ним, сигареты, и шоколадки, и несколько сложенных записок от женщин, которые их упаковывали, с подбадривающими словами, рисунками сердец и флагов.

Жильберта и Анри пару часов спят в узкой спальне под крышей, прежде чем на рассвете уйти пешком к железнодорожной станции, где они разделятся и направятся в свои округа, едва переглянувшись. Жильберта чувствует укол грусти, когда Анри исчезает в поезде, будто он был последним, что у нее оставалось знакомого. Но затем на другую платформу прибывает ее поезд, и она быстро садится в него с холщовым чемоданом, где в тайном отделении спрятаны банкноты и пистолет засунут в жестянку с тальком.



Она идет по движущемуся поезду в поисках места и чувствует себя в свете прожектора, уверенная, что все пассажиры сразу видят, что она высокая англичанка в чужой одежде. Она только садится, как сразу видит своего первого немца, офицера вермахта, идущего по проходу.

Она часто размышляла, каково будет встретить на задании своего первого немца – будет она наполнена ненавистью или страхом – но это всего лишь мужчина в форме с порезом от бритья на подбородке. Он мог бы быть автобусным кондуктором или смотрителем парка. Он идет прогулочным шагом, сложив руки за спину, – раздувшийся шарик собственной значимости. Люди в поезде едва уделяют ему внимание.

Она смотрит в окно, когда офицер приближается, – на пролетающую мимо сельскую местность, виноградники и деревни, – затем чувствует, как он останавливается посмотреть на нее. Она оборачивается, ожидая, что он заговорит с ней, но затем замечает, что он на всех пассажиров смотрит так, просто чтобы показать, что может. Она опускает глаза на пол. Офицер отходит. Она достает компактную пудру из кармана, чтобы занять себя: Клодин Бошам выглядит напряженной, ее губы плотно сжаты.

Они почти достигли пункта назначения, когда поезд вдруг резко останавливается у деревенской станции, визжа тормозами. По выражениям других пассажиров она видит, что хоть остановка и внезапная, но не совсем. Она прижимает голову к окну и видит чуть поодаль стоящих в ожидании посадки на поезд мужчин в серой форме и несколько в штатском.

Она чувствует, как женщина на сиденье напротив, домохозяйка с сумкой покупок, с интересом наблюдает за ней, и откидывается на сиденье. Что, размышляет она, сделала бы Софи? Она накрасила бы губы красной помадой и подняла голову, готовясь улыбнуться.

Клодин не такая женщина, но она может быть другой породы: прилежной девушкой, которая использует задержки поезда с толком. Она шарит по карманам пиджака и достает французские стихи и неприглядные очки. Она надевает их, устраивает ноги на чемодане под сиденьем, поднимает глаза на женщину, чуть вскидывает брови, будто говоря: «Ох уж эти проверки, как всегда», и открывает книгу.

К тому моменту, как мужчины доходят до ее вагона, она перечитала ту же страницу не меньше двадцати раз. Они офицеры СС: более опасные, чем обычные солдаты вермахта. Она видит металлический череп – Totenkopf – на черной ленте на их шляпах. Мужчины в костюмах и длинных пальто наверняка из гестапо, тайной полиции нацистов, еще более опасной. Они здороваются с пассажирами и на учтиво-формальном французском просят предъявить документы. Она замечает собственное неулыбчивое лицо на фальшивых документах, когда передает их. Мужчины вертят бумаги в руках с тревожащей медлительностью, будто взвешивая их качество. Один из офицеров СС, худой и седеющий, говорит:

– Что вы читаете, мадемуазель?

Она понимает, что не может припомнить название книги, не взглянув на него, и отвечает:

– Стихи, сэр.

Она решила, что Клодин стеснительна и почтительна. Она говорит немного, потому что у нее нет местного акцента, хотя и не знает, заметит ли это офицер СС.

Он говорит:

– Мне нравится французская поэзия. Верлен. Бодлер. – Мужчины за его спиной переговариваются на немецком, слишком тихо, чтобы она разобрала, о чем.

Он протягивает руку, и она передает книгу ему. Он пролистывает ее.

– Читаете для удовольствия? – говорит он.

– Я их изучаю, – говорит она тусклым монотонным голосом.

– Какое ваше любимое? – спрашивает он.

В голову лезет только стихотворение, на которое она пялилась, когда они появились – что-то безвкусное о легком ветерке – но она не может вспомнить название.

– Я еще не все их прочитала, – говорит она и чувствует где-то в глубине легкий упадок уверенности, что сопровождает неидеальный ответ.

Он изучает ее, а затем один из других мужчин говорит:

– Следующий вагон.

Книгу возвращают, мужчины уходят.

Полчаса спустя поезд снова пускается в путь. Жильберта проводит остаток путешествия за медленным чтением, чтобы успокоить нервы. Она выбирает несколько стихотворений, чтобы выучить их, все это время думая о Хендриксе, ставшем инструктором актере, в ее последней тренировочной школе в Нью-Форесте, который настаивал, что история прикрытия не могла быть маской, она должна была быть жизнью, полностью обжитой. Не могло быть щелей.

Она вспоминает странность знакомства с Хендриксом, окрашенную знанием, что он учил Дигби. Как она жаждала спросить о брате, но удерживалась даже от упоминаний о нем, чтобы Хендрикс не подумал, что она там только из-за него. Как Хендрикс спас ее, упомянув Дигби, – неприметное отступление в спокойный момент, комментарий об актерских амбициях Дигби.

– Да, – сказала она, – он любит играть.

– А ты? – спросил Хендрикс, и она сказала нет. Она не упоминала свой театр никому в Орге. Возможно, о нем уже говорил Дигби, но это казалось непристойным. Он казался отчего-то громоздким и неуклюжим, необъяснимым в этом подрезанном военном мире. Для него не было места. Хендрикс постучал сигаретой по столу и кивнул.



Когда поезд наконец прибывает к месту назначения, в оживленный торговый городок, ее направляют в очередь, где ее фальшивый путевой лист снова подвергнется проверке, на этот раз услужливой французской полицией. Она не высовывается, говорит только когда говорят с ней. Периферийным зрением она видит, как выдернутая из очереди семья тревожно ожидает в загончике проверки своего багажа.

Покинув станцию, она идет через город к отелю, где встретит своего организатора. Неприметная Клодин идет ровным шагом со своим чемоданчиком. Везде немцы – едят на улице за столиками кафе, шляются по улицам, будто туристы, а не оккупанты. У немцев автомобили, у французов велосипеды. Немцы выбирают товары в магазинах, французы стоят в очереди снаружи.

На стенах она видит выцветшую рекламу давнишних представлений, перекрытых новыми постерами, с энтузиазмом приглашающими французов на работу в Германии: рисунки мускулистых мужчин с молотками, НЕМЕЦКИЕ РАБОЧИЕ ПРИГЛАШАЮТ ТЕБЯ ПРИСОЕДИНИТЬСЯ! Она знает, что это не приглашение: немцы выпустили приказ, Service du Travail Obligatorie[53], обязывающий дееспособных мужчин работать на фабриках Германии. Отчасти это и расширило ряды Сопротивления – молодые французы предпочитают бежать в деревню, а не работать в Рейхе.

Отель спрятан в подворотне. Обветшалый и непривлекательный, с выцветшими стенами. Осторожно распахнув скрипучую входную дверь, она оказывается в пустом лобби, но старик, моющий паркетный пол, тихо говорит:

– Шестой номер, – и она несет свой чемодан по лестнице и стучит в дверь. Молодой француз впускает ее. В комнате темно, ставни закрыты. Внутри еще один человек, мужчина за сорок, с черными усами, землистой кожей и тенями под глазами. Он сидит на кровати с пистолетом на коленях и наблюдает, как первый мужчина допрашивает ее, пока не удостоверится в том, кто она, что ее послал Лондон.

Наконец Пьер поднимается с кровати и жмет ее руку.

– Рад твоему прибытию, Жильберта, – говорит он. – Ты понимаешь необходимость в осторожности. – Его французский акцент идеален. Она знает, что он работал под прикрытием больше года, и не осталось и тени того, кем он был раньше, кроме теней под глазами.

– Вы потеряли курьера, – отвечает она.

– Мы не теряли ее, – говорит он. – Они нашли ее. Ты не должна останавливаться.



Так она и делает. Никогда не останавливается в одном месте дважды. Спит в ночных поездах, на сеновалах, в винных подвалах. Проезжает сотни миль на велосипеде, перевозя сообщения из дальних концов их округа с очками и стихами в кармане. После нескольких столкновений с немецкими патрулями она ничего не записывает, все запоминает и напевает сообщения себе под нос, крутя педали велосипеда. Она отдает Пьеру свой пистолет и таблетки цианида, приняв решение, что если ее раскроют, то пусть лучше без них. Она оставляет нож. Женщина не может объяснить, зачем ей нож.

Пьер также слышал, что высадка союзников может начаться в сентябре, и активность в округе неуклонно растет, поскольку решительные «Лунные эскадрильи» доставляют все больше припасов бойцам, прячущимся в горах и лесах. Они с Жильбертой работают без устали: связываются с лидерами Сопротивления, ищут места для парашютных сбросов, собирают и распределяют оружие, обмундирование, еду, деньги.

Есть, понимает она, какая-то свобода в этом неустанном ритме и цели. Эта быстрая, чуждая жизнь требует полного погружения. В Англии она чувствовала дискомфорт во всех предназначенных для нее местах – гостиных, столовых, даже тех, что были в ее родном поместье. Английские девушки ее класса были созданы для того, чтобы из собственных семейных домов их извлекал муж; неизвлеченные девушки были тратой ресурсов, и им требовались растущие объемы решительности для одного только существования в зданиях, которые жаждали их исчезновения.

Теперь она собственным ходом совершает только необходимые движения: fille Anglaise[54], прибывшая сражаться бок о бок с французами, принятая сетью пекарей и монашек, механиков и железнодорожников, солдатских вдов, которые дают ей приют на ночь и бокал коньяка и посылают в путь с поцелуями в обе щеки и наказом «courage»[55].



Однажды утром ее посылают отвезти деньги лидеру группы Сопротивления, прячущейся глубоко в лесу. День дождливый, и с деревьев каплет медленным тиканьем. Лес такой густой, а деревья такие высокие, и сам воздух кажется неподвижным, загустевшим, будто люди прячутся в водорослях на дне омута. Время от времени с далеким жужжаньем над головой пролетают истребители, как журчалка, видимая сквозь толщу воды.

Люди – в основном местные фермеры и их младшие сыновья в беретах и подбитых гвоздями ботинках вместе с истрепанными войной бойцами Испанской республики – поглядывают на нее с интересом: женщина в их лесу. Она думает о потерянных мальчиках из «Питера Пэна», устроивших себе дома в деревьях. Как же она ненавидела эту пьесу, с ее удушающим требованием материнства, с капризным Питером, блеющим требования Венди остаться штопать их носки, будто она была там только для этого.

Из потайного кармана на дне своего рюкзака она достает внушительный кирпич наличных и передает лидеру группы, у которого через грудь висит патронаш, будто у мексиканского бандита.

– Вам стоит усилить безопасность на дороге в лес, – говорит она все более местным французским Жильберты. – Я заметила вашего дозорного задолго до того, как он увидел меня.

Лидер пересчитывает деньги, ничего не говоря.