Трезвый каннибал
Декабрь 1942
Октябрь тонет в ноябре, ноябрь тонет в декабре. Дни сокращаются. Солнце едва старается. Серое небо опускается на землю, пока под ним не остается только узкий проход. Люди бегают по делам, прижавшись к земле, закутавшись в самих себя. Места для остального осталось немного.
Кристабель ходит по обрывам; холодный ветер треплет полы пальто, а волны внизу разбиваются с ревом. Она вернулась в Дорсет, провести несколько дней в увольнительной, но с трудом выносит дом. Она широким шагом поднимается вдоль побережья по пустынной дороге к Сил-Хэд, спрятав подбородок в шею, засунув руки в карманы: единственная гордая поступь под обвисшим балдахином облака.
От Дигби не было новостей больше двух месяцев, что означает, что он, вероятно, отправился в оккупированную Францию. Письмо от его старшего офицера с уверениями, что все в порядке, так похоже на написанное под копирку, что она уверена в своих подозрениях. Кристабель везде носит с собой мысль о Дигби под прикрытием. От этой мысли она становится молчаливой и напряженной. Она не может к ней привыкнуть. Вместо этого мысль становится все более тревожащей, все более неловкой: вульгарный, ерзающий ребенок, становящийся все тяжелее у нее на руках. Что, если его французский недостаточно хорош? Что, если он доверится не тому человеку? Что, если немцы найдут его, пересекшего линию фронта британского оперативника, – тут ее разум выключается.
Поздний вечер. Свет угас. С моря начинает наносить дождь. Кристабель мельком замечает, как ее китовые кости стоят у края беспокойных вод, как король Кнуд, пытающийся повелевать приливом. Она размашисто идет домой по лужам, удаляется хандрить в свою чердачную крепость.
Ненадолго приходит Бетти, развести слабый огонь и предложить чай, но Кристабель не хочет чая. Она ничего не хочет. Она не может заставить себя даже зажечь лампу. Она переодевается в пижаму и неподвижно лежит в узкой постели, слушая, как дождь колошматит в крышу.
Она говорит себе, что Дигби не завербовали бы, не подходи он этой работе, но она достаточно знакома с армейской жизнью, чтобы знать, что это не всегда так. Перри однажды сказал, что все – вопрос количества. Кристабель смотрит через комнату на пустую постель Флосси, теперь заваленную ее вещмешком и одеждой. Она представляет, как Флосси лежит на раскладной койке в комнатах Земледельческой армии в Дорчестере, как Дигби прячется во французском фермерском доме. Над ними всеми льет как из ведра. Она поворачивает лицо к подушке.
Она просыпается среди ночи, не зная отчего. Только ветер и дождь. Затем, вдруг, стук камушков, бьющихся о чердачное окно. Кристабель поднимает голову. Это повторяется. Еще одна пригоршня гравия ударяется о стекло. Невозможно перепутать; сознательный вызов. Она быстро отбрасывает покрывало и идет к окну, чтобы распахнуть его.
Она высовывается и смотрит вниз во тьму, раскрашенную серебристой россыпью дождевых капель. На лужайке перед домом стоит темноволосый силуэт в армейской шинели. Прикрыв глаза от дождя, он смотрит на нее. Мишуристый шорох дождя, переполох ветра в деревьях, выплеск того, что она носит в сердце: на единый вдох – это вернулся ее брат. Но затем он поднимает другую руку и сардонически отдает честь, и он выше, шире. Леон.
Она выдыхает и смотрит на него, а он на нее. Она подносит свою руку ко лбу, отвечая, показывает на заднюю часть дома, а затем набрасывает клетчатый халат, который хлопает сзади подобно плащу, когда она спешит вниз, пробегая по дому в спальных носках, проскальзывая по коридорам к кухне, где отпирает засовы и замки и распахивает заднюю дверь – и вот он заходит, стряхивая капли дождя с черных волос подобно промокшей собаке.
– У вас есть еда? – говорит он со своим странным акцентом. – Я голоден.
– Зачем ты здесь?
– Хлеб. Я вижу хлеб. А сыр есть?
– Оставь его в покое. Зачем ты здесь?
– Забираю заказ для полковника Дрейка. Билл добывает ему нужные для Рождества продукты. Кажется, это фазан, какое-то вино и так далее. Колесо пробило, вот я и опоздал. Где Билл может прятать такие вещи? Готов поспорить, на вкус будет получше этого черствого хлеба.
– Я не знаю, где Билл хранит товары.
– Все ты знаешь, Кристабель Сигрейв. Ты знаешь, где хранится в этом доме все. Полковник Дрейк будет не против, если мы отведаем немного его еды. Давай, можем закатить – как это называется? Полночный пир.
Они смотрят друг на друга. Он с широкой улыбкой обгрызает кусок хлеба. Он насквозь промок, небрит, форма растрепана: воротник шинели поднят с одной стороны, рубашка расстегнута у горла, ботинки слабо зашнурованы. За ухом у него спрятана влажная сигарета, а на шее повязан полосатый вязаный шарф неожиданных цветов: желтый, розовый, зеленый.
– Знаю, – признает она. – В винном подвале.
Он исчезает. Кристабель слышит резкий мяв кота, разбуженного и затем успокоенного бормотанием Леона по-русски. Снова он появляется с пирогом со свининой и бутылкой вина.
– У тебя на чердаке есть камин?
– Да, но…
– Давай, давай. Здесь мы замерзнем до смерти. Пошли наверх. Как в детстве, да?
Она качает головой, но берет жестяные кружки, засовывает пару яблок в карманы халата и идет следом за ним вверх по лестнице.
– Ты оставляешь везде грязные следы.
– Тебе на это плевать.
– А вдруг нет.
– Плевать. Что на тебе надето, Кристабель?
– Это халат моего деда. Вполне пригодный. Ты сам этот шарф связал?
– Мне его отдала милая старушка в кафе.
– Она приняла тебя за настоящего солдата?
– Она решила, что я очарователен. Почему тут так темно? У вас что, нет электричества?
– Есть изредка. Как ты понял, что на чердаке я?
– Билл сказал мне, что Флосси на свиноферме или что-то в этом духе.
– Она вступила в Земледельческую армию.
– А Дигби нету. Так что это могла быть только ты.
– И зачем кидать камни? Мог бы постучать в дверь.
– Так романтичнее. Как Ромео.
– И вовсе это на Ромео не похоже. Он не кидался гравием.
– Не помню, – говорит Леон, когда они подходят к чердаку. Руки у него заняты, и он открывает дверь ногой. Он вглядывается в тенистый чердачный коридор, поднимает глаза на покатый потолок и заявляет: – Крыша стала ниже.
– Это ты высокий, – отвечает Кристабель. Это так. Он стал высоким, с широкими, как у пловца, плечами, но по-прежнему с намеком на подростковую худощавость. В детстве он почти всегда ходил с голой грудью, со спущенными на бедра выгоревшими шортами, украденной сигаретой и подозрительным прищуром. Длинноволосый парень из сточной канавы. Искусный ловкач. Она вдруг ясно видит юного Леона, как он вглядывался в дерево на Сил-Хэд, когда перекинул веревку через высокую ветку, чтобы сделать качели, которые летали над океаном. Как теперь изучает потолок чердака, он так же посмотрел на дерево, дернул за веревку и передал ей для инаугурационного полета.
Кристабель проходит мимо него в спальню и зажигает масляную лампу. Зайдя следом, Леон сваливает свою ношу на постель Флосси, поверх одежды Кристабель. Он снимает шинель и шарф, затем садится на кровать, чтобы стащить ботинки, кидая взгляд на полусобранный пазл на прикроватном столике.
– Это Флосси, – говорит Кристабель. – Ненавижу пазлы.
– Я помню. Ты обрезала кусочки ножницами, чтобы они подходили друг к другу. – Обнажив многажды заштопанные носки, Леон бросает Кристабель пачку «Лаки страйк». Она садится на собственную кровать, берет сигарету и смотрит, как он открывает бутылку вина вызывающим зависть карманным ножом с полезными насадками. Передавая ему кружки, чтобы он мог налить в них вина, она замечает его сбитые костяшки и новый шрам на запястье.
Он дает ей кружку, затем встает, чтобы поворошить кочергой в камине, пока снова не занимается огонь. Покончив с этим, он стаскивает плед на пол в качестве коврика для пикника и устраивается перед камином резать пирог. В его жестах точность человека, привычного к устройству лагеря.
Он замечает картонный театр на полу и подтягивает к себе.
– Ты все еще играешь с ним?
– Я не играю с ним. Я использую его в качестве модели для планирования постановок.
Леон осторожно достает бумажный фон – белые облака на голубом небе – из театра и смотрит на него.
– Твой театр еще стоит?
– Конечно, – говорит она. – Хотя сейчас в нем овощи, а не зрители.
Он улыбается, устанавливает фон на место.
– Я рад, что он все еще там. Я чуть не помер, перетаскивая те кости с пляжа.
– Он работает, но мог бы быть лучше.
– Каким образом?
Она сползает с кровати и садится рядом с ним на плед, подтаскивает к себе картонный театр.
– Все зрители на одном уровне. – Она изображает зрителей двумя яблоками. – Если окажешься за кем-то в большой шляпе, линия обзора будет совершенно ограничена.
– Подними их, – говорит он.
– Как?
– Как римский амфитеатр. Подними зрителей, чтобы им лучше было видно. – Он стаскивает с кровати подушку, кладет ее перед картонным театром и водружает поверх яблоко. – В Ниме есть амфитеатр. Мы ходили туда на бой быков.
– Я не знала, что во Франции проводят бои быков.
– Только на юге. Может, после прихода нацистов их и не проводят.
– Подозреваю, что они как раз такого рода развлечения и уважают, – отвечает Кристабель. – Я размышляла о поднятых креслах какого-то рода, но не знала, как это устроить.
– Камни с пляжа. Песок. У тебя есть материалы. Найди лопату и тачку. Построй его.
– Он будет достаточно устойчивым, если сделать из песка?
– Думаю, да. Смесь песка и камней, – говорит он, помещая другое яблоко на подушку. – Я построил бы его тебе, не собирай я фазанов для полковника Дрейка. Мне нравится строить. – Он касается одного из яблок. – Эти люди. У них лучший вид. Пусть платят больше всех.
– Ты хотел стать строителем? – спрашивает она. – Когда был младше, в смысле.
– Никто меня не спрашивал, кем я хочу стать. Я сбежал в море, затем меня принял полковник Дрейк, а теперь я собираю фазанов. – Он берет одно из яблок и вгрызается в него.
Кристабель задумывается на мгновение, затем показывает на его костяшки.
– Ты не только фазанов собираешь.
Он смеется.
– Нет. Иногда я собираю людей.
– Где?
– На пляжах в основном. Поздно ночью. Иногда они хотят со мной идти. Иногда нет.
– Дигби чем-то таким будет заниматься. Перри что-то ему устроил.
– Нет, Дигби офицер. Хорошо говорит по-французски. Скорее всего, он в каком-нибудь шато. Мне ни с кем говорить не разрешают. Слишком русский акцент. Все боятся русских. – Это он говорит с удовлетворением.
– Ты не знаешь, Дигби во Франции? – спрашивает она. – Перри не говорил с тобой об этом?
Леон ест свое яблоко.
– Полковник Дрейк знает, что я никогда не слушаю.
Она толкает его локтем.
– Скажи мне.
– Думаю, это вероятно, – наконец говорит он.
– Французский у Дигби хороший, но не идеальный, – говорит она. – Хотелось бы мне быть там вместо него.
– Может, и поедешь. Сейчас обсуждают женщин-агентов. Мужчин не хватает.
– Женщин посылают во Францию?
– Женщинам проще. Молодой человек привлекает внимание немцев. Молодая женщина? Улыбнется, помашет и пойдет своей дорогой.
– Я могу поехать? – говорит Кристабель. – Меня могут послать?
– Поговори с полковником Дрейком. Я лишь сборщик фазанов. – Он поднимается на ноги и начинает толкать кровать Флосси через комнату, придвигая к кровати Кристабель.
– Леон, что ты, черт подери, делаешь?
– Эти кровати – кровати детей. Я делаю кровать побольше, – говорит он, сдвигая две кровати вместе, прежде чем устроиться на покрывале.
Кристабель хмурится, затем забирается на кровать возле него, водружая кружку с вином на прикроватный столик.
– Когда ты встретишься с Перри? Завтра?
– Наверное.
– Ты не мог бы взять меня с собой? Чтобы я поговорила с ним.
– Возможно, – говорит он, закрывая глаза. – Я устал. Я соглашусь с чем угодно.
Она укладывается, сложив руки на груди и вперив взгляд в потолок, время от времени поглядывая на Леона. В голове жужжит от мыслей о разговоре с Перри, об убеждении его позволить ей поехать во Францию. Она жует нижнюю губу. Она не может перестать дергать ногами.
Она снова смотрит на Леона, на его длинное тело, лежащее рядом. Она никогда не была в доме наедине с мужчиной. С одной стороны у него задралась рубашка, обнажая кусочек кожи. Через какое-то время она говорит:
– Ты читал «Моби Дика»?
– Я необразован. Я не читаю.
– Прочитай. Тебе понравится.
– Тогда перескажи мне. Историю на ночь.
– Ну. В начале сцена, когда китобой Измаил должен делить постель с татуированным дикарем по имени Квиквег, который спит с томагавком.
– Какой интересный человек.
– Они встречаются в таверне и вынуждены разделить комнату, – говорит Кристабель, затем добавляет: – ты хочешь спать?
Он открывает глаза, поворачивается к ней:
– Не могу. Кто-то разговаривает.
– Я вспомнила сцену в великом литературном произведении и подумала, что поделюсь ею.
Он закладывает руку за голову.
– Что происходит в таверне?
– Они спят вместе, – говорит она через мгновение. – Измаил говорит, что лучше спать с трезвым каннибалом, чем с пьяным христианином.
– Я не думал, что это такого рода книжка, – отвечает он.
– Не такая. Но они спят в одной кровати.
– Между ними что-то происходит?
– Сложно сказать.
– Может, происходит, когда они в море, – говорит Леон. – У моряков такое часто бывает.
– Измаил все же говорит, что Квиквег обвивает его руками в «супружеском объятье».
Они мгновение смотрят друг на друга, затем Леон медленно тянется к ней, чтобы развязать пояс халата.
– Что ты делаешь? – говорит она.
– То, что ты просишь, – говорит он. – Что это, прямой узел?
– Двойной прямой узел.
– Мне придется разрезать его ножом.
– Только попробуй.
Он умело развязывает пояс ее халата, обнажая ее полосатую пижаму.
– Вот, – говорит он. – Теперь ты свободна от уродливого дедовского халата. Можешь его снять. – Она открывает рот, но Леон говорит первым: – Кристабель, если хочешь, чтобы я спустился вниз и лег спать в кошачьей корзинке, я уйду. Но не пытайся сказать мне, что хранишь себя для мужа и что-то в этом роде, я слишком устал для речей.
– Я не храню себя для мужа, – говорит она. – Или кого-то еще.
– И не должна, – говорит он.
– Хотя некоторые мужчины предпочитают женщин, которые хранят себя, знаешь ли. Не то чтобы меня это волновало.
– Каких женщин я предпочитаю, по-твоему? – говорит он.
– Понятия не имею.
– Я тебе столько открыток присылал, Кристабель.
– Большая часть была непристойная.
– Именно, – он смеется. – Они были ужасно смешными. Та из Плимута – помнишь картинку? С маленьким мужем и большой женой на шезлонге.
– Они все были ужасны, – с улыбкой говорит она.
– Кроме того, когда я в Лондоне, то всегда по твоему наказу вожу тебя на обеды.
– За которые платит Перри.
– Это все мелочи. – Он склоняет голову набок. – Нервничаешь?
– В каком это смысле нервничаю?
– Нервничаешь, что у тебя в комнате мужчина? Поэтому хочешь рассказывать мне сказки?
Это шпилька, какими он подначивал ее в детстве, и она узнает ее. Знает, куда идти отсюда.
– Как ты смеешь, – говорит она, садясь, чтобы снять халат. – Похоже, будто я нервничаю? – И тогда в ней появляется что-то властное, что-то смелое, подталкивающее ее. Как однажды она держала ладонь над пламенем, она начинает расстегивать рубашку пижамы.
Леон приподнимается на локтях, следит за ней с привычной нахальной полуулыбкой на лице, но в его глазах проявилось что-то новое, более спокойное. Улыбка сопутствует взгляду, бродящему по ней, пока она снимает рубашку. Ее освещает трепещущий огонь, и он протягивает руку, чтобы коснуться кожи на ее ключице, пробегает вдоль нее пальцами.
– Тебе холодно? – говорит он.
– Нет, – отвечает она. – Ты не замерзнешь. Ты же остался в рубашке, в конце концов.
– Остался, – говорит он, стараясь снять ее.
Теперь они одинаковы: раздетые до пояса оппоненты. По груди Леона сбегает дорожка темных волос. На ребрах фиолетовый синяк, на плече расплывшаяся татуировка.
Кристабель кивает на нее.
– Ты и вправду дикарь. Что это?
– Проиграл пари в Данциге, – говорит он.
– В смысле что это должно изображать?
– Корабль. Смотри, у него есть паруса. Маленький флаг. Тебе нужны очки?
– Нет, – говорит она и прикасается к нему так обыденно, как может. – Ничуть не похоже на флаг.
– Что ничуть не похоже на флаг?
– Вот здесь.
– Коснись еще раз, чтобы я точно понял, какую часть ты имеешь в виду.
Они замирают – как боксеры, обходящие друг друга на ринге. Она обводит контур корабля, затем чернильный океан, по которому тот плывет. Огонь отбрасывает тени по комнате. Снаружи продолжает идти дождь. Кристабель двигается первой, тянется к нему и тянет его к себе – прежде чем лишится храбрости.
Кофе, чай
Декабрь 1942
Кристабель будто с большой глубины медленно выплывает из сна на поверхность. Похоже на удовольствие от пробуждения после длинного дня на пляже; постепенно вернуться в тело, хорошенько поработавшее и хорошенько отдохнувшее. Она с удовлетворением тянется, закидывая за голову руки и изгибая спину, приподнимая тело с матраса и вытягиваясь во всю полную длину, как тетива, пока не распластает ладони на стене за кроватью, одновременно вспоминая, что и в ночи была в той же позе. Эхо движения пробегает по ней, как дрожь.
Она открывает глаза. Раннее утро, по-прежнему темно и льет, но оставшиеся в камине угли слабо тлеют, и какой-то свет льется из открытого окна, опершись на подоконник которого курит Леон. Он натянул брюки. Она разглядывает кожу его спины, линию позвоночника. Как занятно, что она касалась этой кожи, чувствовала, как эти лопатки движутся под ладонями. Как удовлетворительно было следить за ним, понимая это. У нее нет желания двигаться. Она насыщена завоеванием. Она шевелит пальцами ног.
Он кидает на нее взгляд, улыбается, затем отворачивается к окну, говоря:
– Я так голоден, что будь здесь по-прежнему лошади, я бы убил одну и съел.
– Они есть, но ты не можешь, – говорит она. – Зато у нас полно яиц.
Он ловко посылает бычок в окно, закрывает его и подбирает рубашку и ботинки.
– И почему мы тут? Надень что-нибудь, Кристабель Сигрейв. Мне нужна еда. – Проходя мимо, он наклоняется и прижимает губы к ее – настойчивый, грубый поцелуй; колючая щетина на ее коже, и вдруг все, что они сделали, снова с ними. Она тянется запустить ладони в густые волосы у него на затылке, когда он кидает короткий взгляд на часы на ее прикроватном столике и, со все еще открытым ее рту ртом, смешивая дыхание, говорит: – У нас полчаса до отъезда.
На завтрак черствый хлеб, который они едят в машине, по очереди отпивая черный кофе из фляжки. Кристабель ведет машину, поскольку Леон уверяет, что слишком ослабел от голода, чтобы крутить руль. На пассажирском сиденье он устраивается так, чтобы смотреть на нее, и сообщает:
– Кроме того, мне всегда нравилось смотреть на тебя за рулем.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она, сражаясь с рычагом переключения передач, пока они взбираются на Хребет.
Они снова в военной форме: форма Кристабель постирана и отглажена Бетти, форма Леона не изменилась. Автомобиль – крепкая штабная машина Перри, «Хамбер» цвета хаки. Их вещмешки и ящик с едой и вином для Перри сгружены на заднем сиденье.
– В детстве, в то лето, когда Билл научил нас водить, – говорит Леон. – Мне нравилось смотреть на тебя. Ты всегда так бесилась от своих ошибок.
– Я думала, тебе просто нравилось смеяться надо мной.
– И это тоже, – говорит он, стряхивая крошки с полосатого шарфа.
– Ту старую машину водить было мукой. Тяжелая, как танк. Понять не могу, как мы вообще чему-то научились.
– Ты-то и не должна была ничему учиться. Билл должен был только меня выучить.
Кристабель смеется.
– О, да. Я и забыла об этом. Я все устроила, а потом подумала: «Ну-ка, подожди минутку, почему это он сможет научиться, а я нет?»
– Бедняга Билл. Неделями ездил с нами по подъездной дорожке.
– Мне приходилось сидеть на подушке, чтобы увидеть что-то поверх руля.
– Скажу тебе одно – выучившись водить машину такого размера в детстве, с военными автомобилями точно справишься, – говорит Леон. Он засовывает в рот две сигареты, чтобы зажечь их, затем передает ей одну.
– Давай надеяться на это, – говорит она и жмет на газ.
Через какое-то время Кристабель говорит:
– Где теперь твои братья и сестры? Твоя мать? С ними все в порядке? Вы держите связь?
Он выдыхает кривоватое колечко дыма.
– Один брат мертв. Другой пропал. Один в Испании. Две сестры живы, кажется. Мать, не знаю. Она была в Генте, когда прибыли немцы.
– Тревожно, должно быть. Отец с тобой связывается?
– Я читаю в газетах, что он жив и здоров и борется с нацистами из безопасного Нью-Йорка.
– Миртл все еще встречается с ним. Если захочешь связаться, она может передать сообщение.
– Я могу передать сообщение, если захочу.
– Конечно, – говорит она, а затем: – Мне жаль, что с твоими братьями так получилось.
– Мне тоже, – отвечает он, достает из кармана недоеденный кусок пирога и ест его между затяжками.
Облачно и дождливо. Пустые дороги покрыты лужами, ямами и, время от времени, сбежавшими овцами, пропитанными грязью и недовольством. Пять дней до Рождества, но страна еле освещена и не украшена. Каждое Рождество в военное время кажется тенью предыдущего: меньше еды, меньше питья, больше пустых мест за столом.
Война и все ее ограничения кажутся неумолимыми, но для Кристабель сквозь нее будто тянется странный и виноватый трепет, потому что именно это истончение обыденного пропускает необычное. Как может она любить эту мутную, пораженную болезнью и изрытую оспинами Англию больше, чем ее мирную зеленую предшественницу? Потому что может проехать по ней на машине и быть в форме; потому что может сидеть с мужчиной, не будучи замужем; потому что может за нее умереть, если только сможет убедить Перри дать ей попытаться.
– Скажи мне, – говорит она, потому что теперь хочет говорить обо всем, – откуда ты взял эти штуки, – как ты их назвал, «резинки»?
– Я свои добываю у американцев. У них размером больше, понимаешь? А тебе зачем знать?
– На случай, если понадобятся.
– Вчера был твой первый раз?
– Тебе зачем знать?
– Я уже знаю. Спрашиваю из вежливости.
– Ты? Из вежливости? – Она кидает на него косой взгляд. – Ладно, да. Первый. По разговорам мне казалось, что будет какое-то шоу ужасов. Окровавленные простыни и все такое. Но было совсем не так. Жаль, что никто мне этого не рассказывал. У тебя было много женщин?
– Не так много, как хотелось бы, – говорит Леон и ругается по-русски, когда машина попадает в яму, и пепел с сигареты рассыпается по его коленям.
– Отличное ругательство, – говорит Кристабель. – Я такого раньше не слышала. Что оно значит?
– Что жизнь повернулась ко мне задом, – говорит он, стряхивая пепел с брюк.
– Ты ругаешься по-русски и по-русски разговариваешь с кошками, – говорит она. – Теперь я знаю, что и в постели ты говоришь по-русски.
– Кошки предпочитают русский. Некоторые женщины предпочитают французский.
– Со сколькими женщинами ты был?
– Я не считаю.
– Я бы считала. Все разные?
– Сейчас слишком рано, чтобы вести такие разговоры, Кристабель.
– Ты смущен?
– Не смущен. Большей частью голоден, немного устал.
– Тогда ладно. Объясни мне, как женщины могут быть разными в постели. Что им нравится?
– Я тебе потом покажу, – отвечает Леон, обматывая шею шарфом. – Я посплю. Разбуди меня через час, и я сяду за руль.
– Я не попрощалась с Бетти, – говорит Кристабель через мгновение.
Они добираются до Лондона к вечеру и находят Перри в неожиданной обстановке кафе универмага «Фортнум и Мейсон», где обеспеченные женщины пьют чай после покупок. Перри там проводит встречи, объясняет Леон, потому что люди обычно менее склонны к спорам в присутствии торта. Пожилой мужчина в вечернем костюме играет на пианино в углу рождественские гимны, с потолка вяло свисают бумажные украшения.
Когда они заходят, недовольный с виду французский генерал, обвешанный регалиями, встает из-за стола. Леон и Перри обмениваются взглядами, и Леон следует за ним. Перри поворачивается к Кристабель и жестом указывает на трехэтажную менажницу, будто ожидал ее прибытия.
– Не стесняйся, дорогая.
Кристабель снимает фуражку.
– Мы не хотели прерывать твою встречу.
– Она уже завершилась, – говорит Перри. – Иногда сложно помнить, что французы и англичане на одной стороне. Мы ужасно много времени тратим на споры друг с другом.
– О чем?
– Они хотят большего вовлечения в нашу работу, но они, французы, импульсивны. Склонны к стравливанию двух сторон против центра. Лучше держать наши дела порознь, – говорит он, расправляя салфетку. – Садись, пожалуйста. Чем обязан такой чести?
– Я хочу делать больше, – отвечает Кристабель, садясь за стол. – Меня тошнит от перестановки фишек.
– Твоя работа жизненно необходима. Чаю? В чайнике осталось достаточно. Мой французский друг небольшой его любитель.
– Я могла бы делать больше. Я слышала, женщин хотят отправлять под прикрытием во Францию.
– И кто же мог сказать тебе об этом? – говорит он, с приподнятой бровью разливая чай, и добавляет: – Я надеюсь, ты не думаешь, что сможешь найти там Дигби.
– Если только мне не прикажут.
– Тебе не прикажут.
– Его нужно найти?
– Хороших агентов не нужно находить. Молоко?
– Да.
– Сахар?
– Три, пожалуйста.
Перри аккуратно кладет ей в чашку три кусочка сахара парой серебряных щипчиков, затем говорит:
– Кристабель, официально мы не используем женщин в роли бойцов.
– Другие страны используют. Ты видел, что писали в газетах об этой советской девчонке-снайпере? На ней больше трех сотен убийств. Ее пригласили в Белый дом.
– Полезная пропаганда, – говорит он, передавая ей чашку и блюдце.
– Ты в нее не веришь?
– Полагаю, она действительно убивала, но, очевидно, пользы от нее больше в качестве газетной истории – зачем еще ей ехать в Белый дом? Кроме того, мы англичане, а не русские. Будет страшный скандал, если мы пошлем жен и матерей на фронт.
– Я не жена и не мать. Как считаешь, у меня может быть шанс?
– Ты способная девочка. Они изучат твое прошлое, конечно. Надеюсь, в нем не найдут ничего подозрительного.
– Не найдут.
– У твоей мачехи были довольно интересные друзья, но Ковальски я проверял собственноручно, и он диванный революционер, не больше.
– Ты проверял Тараса?
– Осторожность не помешает, – говорит он, наливая себе чаю. – Кроме того, мне полезно было знать, из какой семьи происходит мой шофер.
– Ты бы избавился от Леона, будь Тарас замешан во что-то сомнительное? Это едва ли честно.
– Не обязательно. У Леона есть полезные качества. Он говорит на многих языках. Не боится запачкать руки и, важнее всего, не имеет ни малейшего желания занять мое место. – Перри мгновение изучает ее, затем добавляет: – У него как будто вовсе нет никаких амбиций, кроме как соблазнять моих секретарш.
К собственному удивлению, Кристабель чувствует где-то в глубинах тела укол ревности, но приподнимает брови в, как она надеется, безразличной манере и лестно говорит:
– Такой человек, как Леон, никогда не смог бы занять твое место.
Перри мешает чай, затем говорит:
– Если бы я рекомендовал тебя для определенных конфиденциальных заданий, Кристабель, я бы советовал отправить тебя как можно дальше от брата. Потерять обоих Сигрейвов было бы – как там у Уайльда?
– «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на беспечность»
[46].
– Я знал, что ты вспомнишь, – он улыбается.
– Насколько вероятно потерять нас обоих? Только честно.
– Я не склонен к спекуляциям, – говорит Перри, – но, насколько я понимаю, шансы выжить у агента во Франции грубо равняются пятидесяти процентам. Один к двум.
Для демонстрации он достает из кармана монетку и раскручивает ее на столе. Она крутится так быстро, что превращается в шарик, и он быстро прихлопывает ее ладонью до того, как она завалится набок.
Он говорит:
– Кристабель, ты вообще задумывалась, чем займешься после войны?
– К счастью, война как будто забрала необходимость размышлять об этом, – отвечает она, вращая менажницу, чтобы изучить ее содержимое.
– Во многих смыслах война ведется, чтобы определить, что будет дальше, – говорит Перри. – Генерал, с которым я говорил перед твоим прибытием, к примеру, имеет довольно категоричное мнение относительно большого числа коммунистов, которые присоединились к Сопротивлению после того, как Россия перешла на нашу сторону. Он опасается, что, если французам помогут одержать победу коммунисты, Москва сможет решать их будущее.
– Если коммунисты хотят сражаться, зачем нам их останавливать?
– Они довольно прямолинейны в своих методах. Они хотят привить свои убеждения другим – своего рода вербовка, если хочешь. Или признак неуверенности.
– Неуверенности? – говорит Кристабель, приступая к шоколадному эклеру.
– Агенты под прикрытием не должны нуждаться в аплодисментах, – говорит Перри, передавая ей салфетку. – Они должны быть подобны комарам, что болезненно кусают, но остаются невидимыми.
– Но победа наша цель, так ведь? Бессмысленно путаться в политических узлах. Боже, по вкусу похоже на настоящие сливки.
– Это они и есть. И ты права – нашей целью должна быть победа. Но даже до начала войны многие высчитывали, как оказаться в выигрышном положении по ее окончании. Я не могу поверить, что внушающая уважение и страх Кристабель Сигрейв также не задумывалась о собственном будущем, – говорит он, поправляя чашку на блюдце. – Каково может быть выйти замуж. Завести семью.
Кристабель хмурится. Подобные расспросы всегда казались ей нудными, нетерпеливыми рывками за рукав, и теперь, когда они говорят о том, как выиграть в войне, тема кажется совершенно неважной.
– У меня нет времени размышлять об этом.