– Надо ответить? – спросил Коннор.

Любому другому клиенту он бы закатил истерику в качестве очередного подтверждения своего творческого темперамента. Коннор так сильно не любил, когда его вынуждали прерываться, что даже повесил над зеркалом табличку: ПОЖАЛУЙСТА, ВЫКЛЮЧИТЕ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН. Но для Тимми он делал исключение, потому что его разговоры обычно не длились больше минуты.

Тимми не глядя взял трубку, что в любом случае было большой ошибкой.

– Уже февраль, – услышал он голос бывшей жены. Никаких «привет» или «как дела?». От подобных любезностей они отказались уже давно.

Коннор бросил на него насмешливый взгляд. Тимми поднял палец.

– Да, я знаю, – сказал он. – Я прямо сейчас не могу приехать.

Раз в несколько месяцев он самолично доставлял ей пачку наличных. Тесс знала, чем он зарабатывает на жизнь, причем знала с самого начала, но все равно отказывалась понимать, почему он не может просто взять и послать ей чек.

Коннор взял вейп и вышел через заднюю дверь на перекур.

– И что прикажешь делать? – спросила Тесс. – На счет тебе записать?

– Слушай, ты же знаешь, что с деньгами все в порядке. Они у меня прямо здесь. – И это была почти что правда. По крайней мере неделю назад, до того как он купил «Хонду Сивик» у какого-то чувака на «Крэйглисте» и отдал четыре тысячи наличными русскому парню. – Рано или поздно я ведь всегда тебе плачу.

– А мне нужно заплатить за машину до завтра. Ни раньше ни позже.

– Да какая, в жопу, машина? – сказал он, вспыхнув праведным гневом. – Это деньги на ребенка. На еду, одежду и все такое.

– Я уже купила и еду, и одежду, и именно поэтому не могу заплатить за машину. Ты это понимаешь? – Тесс говорила очень медленно, словно у него были проблемы со слухом. – Нам нужно организовать все это как-то получше. Вообще хоть как-то организовать. Можно открыть депозитный счет, как у Пейдж с Биллом.

Пейдж, ее лучшая подруга, в прошлом году бросила мужа и стала для Тесс святой покровительницей развода.

– Депозитный счет? Ты с ума, что ли, сошла?

Для того чтобы открыть депозитный счет, Тимми пришлось бы для начала завести счет в банке. В принципе он с тем же успехом мог сразу написать письмо федералам: Я заработал эти деньги, торгуя дурью.

– Я могу отправить тебе перевод, – сказал он.

– Они что, еще существуют?

– А я-то, блядь, откуда знаю? Чего ты от меня хочешь, Тесс?

Он давно усвоил, что брак – это переговоры. В самом начале расположение Тесс можно было купить за секс, деньги или травку. Когда родился сын, две из перечисленных валют вышли из обращения. Тесс перестала курить траву, а перепихоны к тому моменту уже превратились в далекое воспоминание, но они продолжали скандалить по поводу денег. И вот, будучи в разводе уже десять лет, они все еще этим занимаются.

– Я хочу, чтобы ты вел себя как отец, – сказала она. – Он рассказал тебе, что его отстранили от занятий?

– Вот говнюк, – сказал Тимми. – Чего он натворил?

Рано или поздно она ему расскажет, но сначала он должен выслушать гневный монолог о том, сколько она испытывает жизненных неудобств, о том, как тотально он облажался в роли отца, и о том, как невыносимо тяжело растить ребенка одной. Он дождался, пока она закончит, а потом сказал: «Если ты не справляешься, отправь его сюда».

– Ты вечно так говоришь, – с отвращением сказала Тесс. – Ты так говоришь, потому что знаешь, что я никогда этого не сделаю. Черта с два я позволю тебе растить моего сына.

Раньше он бы с катушек слетел от этих слов. «Твоего сына? Типа ты залетела сама по себе?» Но за несколько тяжелых лет брака он усвоил, что ни хрена ему это не даст.

– Для таких случаев есть закон, – сказала Тесс. – Я могу добиться, чтобы на твои доходы наложили арест.

– Какие доходы? – сказал Тимми.

Когда она отключилась, на том конце осталась просто тишина. Он скучал по тем временам, когда они скандалили по стационарному телефону, и тому чувству примитивного удовлетворения от звука коротких гудков, когда кто-то из них бросал трубку.



ПОМНИШЬ ТЕРРАСУ НА КРЫШЕ? ЛЕТНЯЯ ВЕЧЕРИНКА В СЕНТ-Пит. Они выкурили косяк и немного потанцевали – он никогда этим не занимался, – но Тесс как-то умудрилась его уболтать. Она с ним танцевала. Это был лишь первый намек на ее своенравие, движущую силу всей ее личности, но тогда он его не заметил. В тот вечер она казалась милой, одурманенной и мечтательной – босая хиппушка в длинной хлопковой юбке. Она брила ноги, а подмышки не трогала, поначалу его это ужаснуло, но потом вроде как даже начало заводить.

Помнишь ее квартиру? Везде подушки, ароматические свечи, шторы задернуты. Она напомнила ему бутылку Джинни из ситкома его детства, который постоянно крутили по ТВ. В бутылке Джинни была всего одна комната, разумеется круглая, а по центру стоял розовый диван в форме спасательного круга. Все хотели засунуть в такую бутылку член.

Они были знакомы от силы месяц, когда Тесс забеременела. Помнишь ее беременную? Когда она засыпала у него в объятиях, он практически держал в руках всю свою семью, свое будущее, всю свою жизнь. Он ни за что бы не поверил, что девчонка с огромным животом может быть сексуальной. Но с ней было по-другому; все оказывается другим, когда принадлежит тебе.

Это ему пришло в голову пожениться. Тот факт, что они едва знали друг друга, казалось, не играл никакой роли. Брак все исправит. У его родителей так и вышло (а может, и не вышло). Как бы там ни было, тогда женитьба казалась правильным решением.

Его сын родился в июле, в разгар бурлящего флоридского лета. Тимми присутствовал на родах, оказавшихся влажным и крайне жестоким представлением, которое, пожалуй, нанесло бы ему тяжелую травму, не будь он угашен до одурения. Когда все закончилось, он отбежал встретиться с клиентом, а когда вернулся в больницу, в свидетельство о рождении уже было вписано имя, которое выбрала Тесс. Дакота Блу.

– Ты, блядь, издеваешься? – сказал тогда Тимми.

Одна Дакота чего стоила. Дакотой могли бы звать какого-нибудь педика в мыльной опере. А Дакота Блу еще хуже – стрипуха или проститутка. Проститутка-трансвестит. И именно так она назвала его сына.

Он произнес вслух: «Дакота Блу Финн», а услышал bluefin[19]. С тех пор он звал сына Тунец.

Первые месяцы для него были похожи на сон: восторг и усталость подпитывали друг друга, так что в травке не было необходимости. Он ничего не курил, но просыпался обдолбанным. Он присматривал за Тунцом, пока Тесс рассекала на роликах, чтобы вернуть фигуру, что не заняло много времени. «Шикарно выглядишь», – говорил он ей, но втайне скучал по ее большим сиськам и животу, скучал по горячей толстой девчонке, носящей его ребенка.

Самое безумное, самое необъяснимое заключалось в том, что даже спустя все эти годы он все еще по ней скучал. Не по той визжащей суке, которая раз в месяц взрывала ему телефон, а по той одурманенной, похотливой хиппушке Тесс, какой она когда-то была. Помнишь, как пахли ее волосы? Сладкий, дымный запах, напоминающий сандал. От этого запаха у него моментально вставал. Ни одна другая женщина на него так не действовала.



ДЛЯ ПОДНЯТИЯ ДУХА ТИММИ РАСКУРИЛ БОНГ. Затем он выключил звук на телевизоре и набрал номер сына.

– Тунец, дружище, что случилось?

– Ничего, – ответил тот своим новым низким голосом.

Повисла необычная тишина. Как правило, их разговоры сопровождались саундтреком из постоянно повторяющихся электронных мотивов.

– Как-то там тихо у тебя. Где иксбокс?

– Нету. – Сын отчеканил «т», вложив в один согласный всю свою подростковую ярость. – Мама забрала.

– Почему забрала?

Снова тишина. Тимми бросил взгляд на бонг на кофейном столике, прикидывая, не забить ли еще один.

– Я знаю, что она тебе рассказала, – сказал Тунец. – Че ты меня спрашиваешь, если и так знаешь.

– Я от тебя хочу услышать.

– Меня отстранили от занятий. – Его голос немного вводил в ступор. Еще пару недель назад он разговаривал, как маленький мальчик.

– За что? – спросил Тимми.

Тимми не ответил, что было неудивительно. Если на него начинали давить, он делался непрошибаемым. Тимми в четырнадцать был таким же.

– Мама сказала, ты сбежал с занятий.

Мальчишка шумно вздохнул, издав влажный, сопливый звук.

– Да это было не занятие, а сраное собрание болельщиков. Этого она тебе не сказала?

– Нет, – ответил Тимми. Черт бы ее побрал, эту Тесс. Он ведь уже усвоил это, и не один раз: ее версии событий – абсолютно любых событий – доверять нельзя.

– Ну почему я должен сидеть там и хлопать какому-то говнюку с баскетбольным мячом?

– Да уж, фигня какая-то, – согласился Тимми.

Опять тишина.

– Ну, зато теперь у тебя будет парочка выходных.

– Чтобы целыми днями торчать с Рэнди? Нет уж, спасибо. Я бы лучше в школу пошел.

Кубинец Рэнди, он же «Гандон на Лексусе», был дружком Тесс.

– У него что, дома своего нет? – Тимми знал, выучил за бесчисленное множество повторений, что это было не его ума дело. Но ему казалось, что если какой-то левый чувак живет под одной крышей с его сыном, это уже было как раз таки его ума дело.

– Вроде как есть, – сказал Тунец. – Но он постоянно торчит здесь.

Тишина. Тимми много чего мог бы сказать, должен был сказать. Всякую родительскую чепуху, вроде «твоя мать, конечно, та еще заноза, но она твоя мать. Школа рано или поздно закончится, через пару лет выпустишься и будешь делать что захочешь».

Но открыв рот, он не произнес ни слова.

– Ты мог бы приехать в Бостон, – сказал он. – Не в гости, а пожить.

Он не планировал говорить такое, не сейчас. Слова сами вывалились у него изо рта.

– Не прямо сейчас, – спешно добавил он. – Но скоро. Может, в следующем году.

В следующем году его прачечная уже будет работать вовсю. Тунец мог бы помогать ему по вечерам и в выходные, хороший рабочий опыт для пацана. Это даст ему верное направление в жизни, которое от самого Тимми ускользало на протяжении сорока лет.

– Увидимся в следующем месяце, – пообещал он. – У меня будут кое-какие дела во Флориде.

Месяца должно хватить: десять дней на установку обманок в «Сивике» и еще одна-две недели, чтобы наскрести деньжат. Он пропустил уже три платежа по алиментам, и, если явится на порог без охапки наличных, хрена с два Тесс даст ему увидеться с сыном.



ВЕЧЕРОМ К НЕМУ НА ПОРОГ ПРИБИЛО ШОНА БАРРИ – дядю, брата матери. В семье его всегда называли полным именем, чтобы не спутать с Шоном Флинном, дядей Тимми со стороны отца.

Барри выглядел как типичный представитель семейства Барри: круглолицый и курносый. В юности Шон Барри маскировал свои черты хипповатыми волосами до плеч и козлиной бородкой, скрывавшей его лепреконский подбородок. В свои шестьдесят он был гладко выбрит, а его лицо стало каким-то мягким и женственным.

– Боже правый, – сказал он. – Что случилось с твоим лицом?

Рука Тимми взметнулась к подбородку:

– Решил, что время пришло. Ты что-то хотел?

– А сам как думаешь?

Они зашли внутрь. Шон Барри подчеркнуто осторожно обошел груду кроссовок, снеговую лопату, ведерко каменной соли.

– Мне так нравится, как ты все тут обставил.

– Да иди ты. – Тимми был не в настроении общаться, но поскольку Шон Барри был не только его дядей, но и его арендодателем, его нельзя было просто развернуть.

История о том, как так вышло, была легендой семейства Барри. Когда умерла бабушка Тимми, дом достался двум ее детям, и мать Тимми продала свою долю Шону Барри. Тогда никто не мог предположить, что район так изменится, а обшарпанные дома выпотрошат и превратят в многоквартирные апартаменты. Спустя двадцать лет улица все еще была шумной, замусоренной и пестрела ямами, но цены на аренду по неведомой причине подскочили втрое. Мать Тимми жила в постоянном состоянии негодования. Брат воспользовался ее молодостью и жадностью, ее незнанием рынка недвижимости и, если начистоту, жизни в целом. («Я заплатил ей честную рыночную стоимость», – твердил Шон Барри всем, кто готов был слушать.) Чтобы унять ее, он сдал квартиру на первом этаже ее сыну-барыге по специальной цене «для родни».

Барри уселся на диване, а Тимми принес из кухни два пива и достал из сигарной коробки конверт с деньгами.

– Какой-то он легкий. – Шон Барри с недоверием заглянул внутрь. – Тут все?

– А сколько ты выкурил за прошлый месяц? Тебе бы еще и доплатить надо.

Они уже много лет вели расчет по бартеру: ежемесячный платеж Тимми против грандиозных объемов потребляемого Шоном Барри ганджубаса, как он до сих пор его называл. До сих пор Тимми вполне успешно оплачивал аренду травкой.

– Как мама? – спросил Шон Барри.

– Как обычно, наверное. Передам ей привет от тебя.

– И больше ничего, – сказал Шон Барри, выразительно подняв брови, как будто вся семья и без того не знала, что он старый укурок. Абсолютно все Флинны и Барри курили траву – не считая родителей Тимми, которые вместо этого пили без просыху, – но в семье существовали негласные правила, относительно того, кто о ком знает и кто с кем курит. Сестра Тимми Морин может покурить с ним, но ни за что не станет курить с их старшим братом. Шон Барри может курнуть с племянниками, но не со своими собственными детьми. Дети Шона Барри могут курить со своими кузенами Флиннами, но не с другими Барри. А Тимми мог курить с кем угодно, когда угодно, где угодно.

– У тебя еще остался первый «Бэй»? – спросил Шон Барри.

– Кончился.

– Он еще в прошлый раз кончился. Проблемы у тебя с ассортиментом.

– Я в курсе, – ответил Тимми.

Шон Барри достал из кармана папиросную бумагу:

– А те мармеладные мишки?

– Да ладно, ты что, уже все съел?

– Одна половинка осталась. Я уже откусил засранцу голову.

– Ща, подожди. – Тимми выкарабкался из кресла и зашел в спальню. Все его запасы хранились под кроватью в огнеупорном сейфе размером с гроб.

Когда он вернулся, Шон Барри пытался скрутить косяк.

– Ни хрена не видно. Включи свет, а? А то тут как в пещере.

Тимми включил свет.

– Сезонное расстройство, – сказал Шон Барри. – Проблема северных широт, к которым мы относимся. Влияет на серотонин, мелатонин. На все тонины, короче. – Он перечислил симптомы: упадок сил, заспанность, переедание. – Молчу уже про…

– Про что?

– Когда ты трахался в последний раз?

– Не твое, блядь, дело.

Казалось, Шона Барри устроил такой ответ.

– Я это к чему, снижение либидо – очень распространенный симптом. Купи себе лайтбокс. Полный спектр, чтобы световые волны были длинные. – Он затянулся косяком, который слишком быстро прогорал с одной стороны. Выровняв тлеющий конец послюнявленным пальцем, он передал косяк Тимми. Тот глянул на него с отвращением.

После Тесс в его жизни не было никого особенного, да и никого посредственного в общем-то тоже. Год назад он облажался с одной из покупательниц. Она приехала на велосипеде – миниатюрная крошка с огромными глазами, как из японских мультиков, в рваной футболке поверх обтягивающего спортивного комбинезона и с гвоздиком в носу, глядя на который он сразу принялся гадать, где еще у нее может быть пирсинг. Они начали на диване, а закончили у него в постели. Когда несколько часов спустя он проснулся, девчонки уже не было. Она не заплатила ему за травку. Он решил, что больше никогда ее не увидит, но через пару недель она снова постучалась к нему.

«Я больше не дам тебе травку бесплатно, – сказал он. – Я так не работаю».

«Я за нее заплатила», – ответила девчонка на велике.

После случившегося его несколько месяцев преследовал этот образ: неосознанного пособника проституции, тупо взявшего, что предложили, и наивно поверившего, что ею тоже двигало обычное зудящее желание. Он неправильно понял условия сделки: девчонка заплатила за свою покупку предметом той же ценности. Она была ему омерзительна, но еще сильнее ему был омерзителен он сам: взрослый мужик с редеющими волосами и расплывающейся талией.

Ну конечно, она его не хотела. Она хотела травки.

Значит, никаких покупательниц. Нужен был еще какой-то способ знакомства с женщинами. Он зарегистрировался на сайте знакомств, загрузил туда фотографию десятилетней давности и с ходу придумал себе карьеру инструктора по вождению, – профессию, в которой он, как ему казалось, мог бы преуспеть. Он сходил на свидание с женщиной по имени Шейринн и каждый раз, произнося ее имя, вспоминал, как по-дурацки оно пишется. Она спрашивала его об инструкторской работе, и Тимми на ходу придумывал ответы, которые точно никогда бы не запомнил. Они договорились о втором свидании, но Тимми в итоге его отменил. Слишком уж большой геморрой.

Ему нужна была женщина, которая понимала бы, чем он зарабатывает на жизнь, а это как раз был аргумент в пользу какой-нибудь покупательницы. У него не было душевных сил притворяться кем-то, но проблема заключалась в том, что он не сможет просто взять и бросить покупательницу. В таком случае разъяренная бывшая запросто могла бы натравить на него копов.

Даже не начав ни с кем встречаться, он уже планировал расставание. Вот как работало его сознание.

Он мог бы встречаться с покупательницей, но только с той, которой чуждо чувство мести, а таких женщин Тимми никогда не встречал.

Он сделал долгую затяжку.

– Как дела у «Стэйджхэндз»?

– Пока вяло. Весной разойдется.

– Надо, чтобы меня вернули в список ожидания, – сказал Тимми. Он не сказал: «Мне сорок лет, и у меня нет счета в банке. Я просто не существую».

– В список ожидания, – повторил Шон Барри. – Зачем?

– Этого тебе знать не надо.

– Так, значит, ты просишь об одолжении. – Шон Барри потянулся за косяком.

– Мой пацан приезжает. Не в гости. Будет жить со мной. – Тимми сказал это только ради того, чтобы услышать, как он сам произносит эти слова.

Шон Барри был ошарашен:

– А Тесс в курсе?

– Естественно, в курсе. – В тот момент это прозвучало почти как правда. – Иначе это было бы похищение.

Брови Барри снова поползли наверх:

– И что, она этим довольна?

О нет. Тесс не была довольна. Это вообще не то слово, которое в принципе можно применить к Тесс.

– Ее все устраивает, – сказал Тимми. – Ее, меня, всех устраивает. Если честно, я охеренно рад. Он будет жить со мной, и мне больше не надо будет давать ей деньги каждый месяц. Больше вообще не придется иметь с ней дела.

– Это факт, – со значительным видом кивнул Шон Барри. – Это просто бесценно.

Они молча отпили.

– Так, а с этим всем что? – спросил Шон Барри, махнув косяком. – Что ты собираешься со всем этим делать, если в доме будет ребенок?

– Ему четырнадцать, – ответил Тимми.

– И дальше что?

– А дальше я не знаю, что. – Этот вопрос ни разу не приходил ему в голову. Тунец приезжал в Бостон всего один раз, девять лет назад. Тогда он был слишком маленький, чтобы заметить вонищу в квартире и круглосуточный парад покупателей. А когда он стал постарше, они перенесли встречи во Флориду. Дважды в год Тимми снимал номер в мотеле в Пенсаколе, и они целую неделю играли в приставку, рыбачили, занимались бодисерфингом и валялись на пляже.

Они молча передавали друг другу косяк. Тимми глубоко затянулся, и у него в голове вырисовывалась альтернативная версия его собственной жизни.

Они будут вместе управлять прачечной, сделают ее семейным бизнесом, который Тунец в итоге унаследует. В этом смысле Тимми обеспечит сыну достойный старт для его дальнейшей жизни. Его же родители и полпинка ему не дали.

– Забудь про список ожидания. Не рассчитывай на него. Я тебе сразу скажу, тебе туда не попасть. – Шон Барри затушил косяк в пепельнице. – Тебе нужны деньги? Вот тебе мой совет: продай «Барракуду».

Машина была его больной мозолью. Он потратил на нее больше, чем рассчитывал: движок, кузов, покраска, да и в гараже она стояла по бартеру. Его приятель Энди Стаско держал машину у себя, бесплатно, но не совсем. Тимми очень угнетала мысль, что «Барракуда» стоила ему и времени, и денег, и травки.

Он сказал, что не станет продавать «Барракуду».

– Иисус, Мария и Иосиф, – возмутился Шон Барри. – А ты разве не ради этого затевался? Ты говорил, что это вложение денег.

– Было вложение, – согласился Тимми. – А теперь не знаю.

Он мог бы сказать больше. Когда через год с небольшим Тунец получит права, «Барракуда» будет самым крутым подарком в истории. Она покроет все его косяки. Лучший подарок, который отец может сделать сыну.

Господи Иисусе, только не очередная буря.

Пять северо-восточных монстров за пять недель. Все равно что жить в военное время. Погодные уведомления обновлялись каждые полчаса. Коммунальные службы присылали грозные сообщения с предупреждениями: Подготовиться к шторму – ваша гражданская ответственность. Бездомным настоятельно рекомендовали найти укрытия.

Во всех кварталах ожесточились парковочные войны. Места пытались застолбить садовой мебелью и мусорными баками. На улицу вытаскивали кресла и диваны. Люди звонили на работу и брали больничные, только чтобы никуда не ехать. Чтобы не потерять парковочное место, стоило потратить отпускной день.

Сообщения сыпались, как цифровые осадки, которые погодный канал окрестил «зимним ассорти». Владельцы домов несут ответственность за расчистку тротуаров.

Серьезную проблему представляли сосульки. Это обсуждали повсюду.

Пять северо-восточных монстров за пять недель. Справедливости ради надо сказать, что Бостон принял их как личное оскорбление. Бостон винил во всем ураган «Эль-Ниньо» или «Ла-Нинья», глобальное потепление, ископаемое топливо, коррупционеров из Капитолия, проклятущую географию города. Бостон винил во всем нью-йоркских «Янкиз», просто потому что.

Длинное нижнее белье, шерстяные свитеры, пуховики, балаклавы. Весь Бостон набивался в вагоны метро, утопая в поту и негодовании. Бостон – и в лучшие-то дни не самый приятный город – становился все сварливее. Раздражение витало в воздухе, как ядовитый газ. Прочищайте вентиляцию! Блокировка вентиляционных отверстий может привести к отравлению угарным газом. Раздражение было как инстинкт, психологическая реакция на известные явления – точку росы, предельную точку испарения, атмосферное давление – и те, которым еще не дали определений.



МЕЖДУ ТЕМ ВСЯ ОСТАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ШЛА СВОИМ ЧЕРЕДОМ. Клаудия слишком много работала и слишком мало спала. Она записывалась на приемы (к парикмахеру, зубному и маммологу), ходила в душ и занималась стиркой. Расчищала тротуар и посыпала его солью, читала газеты и ела тосты. В каждый второй выходной она ездила к Стюарту в Андовер поесть стейков и потрахаться. (Иногда они смотрели кино.) Раз или два в неделю снегоуборщик хоронил в сугробе ее машину. Раз или два в неделю она ее откапывала. Все это занимало время.

Горячая линия в клинике продолжала трезвонить. Презервативы рвались, яйцеклетки оплодотворялись, месячные приходили или не приходили. Симптомы проявлялись, усугублялись и требовали внимания. Безразличное к погоде тело всячески напоминало о себе.

Каждое утро на Мерси-стрит собирались протестующие. Пухляш перебирал четки – хороший человек, доброжелательный. Он носил обручальное кольцо. Клаудия представляла, что он женат много лет – или уже вдовец, – что на пенсии ему одиноко и он жаждет сделать какое-нибудь доброе дело. Он участливо беседовал с молодыми женщинами у клиники, не понимая, что большинство из них вовсе не были беременны.

С женским телом так много возни. Пухляш, у которого его не было, скорее всего, этого не осознавал. Женщины постоянно таскаются по врачам только ради того, чтобы все работало как надо. В любой день в клинике их было полно: женщины всех цветов и возрастов сидели, засунув ноги в стремена кресла в ожидании ежегодных страданий. Будь у них право голоса в этом деле, они бы с большой радостью пропустили эти манипуляции.

Приносите свою матку на ежегодный осмотр. В противном случае можете потерять гарантию.

Но собиравшихся на тротуаре протестующих не интересовали все эти унылые медицинские реалии. Только аборты, только личные трагедии незнакомок. Все остальное было слишком банально, слишком приземленно: грязная работенка, всякие выделения, гормоны и цикличные протечки, обыденные (дорогие, унизительные, иногда спасительные) медицинские вмешательства, которых требует женский организм.

Толпе на тротуаре этого было не объяснить. И Клаудия даже не пыталась.



ХАННЕ Р. БЫЛО СЕМНАДЦАТЬ. Высокая, худенькая старшеклассница из Плимута с шелковистыми волосами и безупречной фигурой. По данным из ее медицинской карты, она была на шестой неделе.

Ханна. Это имя по непонятным причинам стало очень популярно. Для девочек-заучек поколения Клаудии Ханна была домработницей из детективов про Нэнси Дрю, а теперь внезапно Ханны были на каждом шагу.

– Присаживайся, – сказала Клаудия. – Сначала мы побеседуем вдвоем, а когда закончим, Мэри пригласит твоих родителей или законного представителя, чтобы подписать согласие. Все, что ты мне сегодня расскажешь, останется в тайне, но если ты сообщишь мне, что кто-то причиняет тебе вред, не заботится о тебе или что ты собираешься что-то с собой сделать, мне придется сообщить об этом, чтобы убедиться, что с тобой ничего не случится.

Она убедилась, что Ханна сама решила сделать аборт и что к этому решению ее никто не принуждал. Она пошагово объяснила процедуру. После нее у Ханны может быть небольшое кровотечение. Цикл в течение нескольких месяцев, скорее всего, будет нерегулярный.

Ханна впитывала информацию молча. Она казалась неестественно спокойной.

– Есть вопросы? – спросила Клаудия.

– Да нет, – ответила Ханна.

Это был вопрос или утверждение? С девочками-подростками никогда не знаешь наверняка. Кажется, что в любой ситуации они ищут согласия, подтверждения, одобрения. Ждут, что их убедят в том, что они не ошибаются.

Ханна уставилась на коробку с бумажными салфетками на столе Клаудии.

– Я должна плакать, да? Типа я совершаю эту ужасную вещь и мне по крайней мере должно быть грустно из-за этого? Но знаете что? Мне не грустно.

– Это не редкость, – сказала Клаудия. – Все реагируют по-разному. – Год назад она сказала бы «все женщины реагируют по-разному». Этот новый, гендерно-нейтральный язык все еще странно ощущался во рту, но она привыкнет. Не каждый день, но время от времени трансгендеры в самом деле беременели. – Если вспомнить всех, кого я консультировала, чаще всего пациенты чувствуют облегчение.

– Вот именно! – воскликнула Ханна. – В смысле, хуже время просто не придумаешь. Я поступаю в колледж. Йель и Дартмур, – ответила она на вопрос Клаудии.

– Еще Стирлинг, – добавила Ханна. – Это типа мой запасной аэродром.

Клаудия могла бы сказать: «Я тоже училась в Стирлинге», но не стала. Первое правило консультативной помощи: речь не о тебе.

– Не представляю, как это произошло. В смысле, представляю, но… – Ханна замялась. – Просто я в таком стрессе. Я знаю, что это не оправдание, но… – Ее голос сорвался.

Клаудия ждала, пока она скажет что-то еще.

– Я чувствую себя такой дурой. Просто так получилось. В смысле я сама во всем виновата. – В этот раз Ханна говорила уверенно. В ее интонации не было вопроса.

– Мы нечасто видимся. Он в Джорджтауне, – сказала Ханна. – Но все равно он очень спокойно отреагировал. Даже предложил оплатить это все, но не в этом…

Клаудия подтолкнула к ней коробку с салфетками: «Не в этом дело».

– Именно! – Ханна вытерла глаза; нетерпеливо, словно ее раздражали выступившие слезы. – Вся эта ситуация… Я просто не уверена, тот ли он человек? Я даже не знаю, будем ли мы еще вместе через год? И этого ли я вообще хочу? Все равно, – сказала она, – я не могу сейчас об этом думать. Я просто хочу, знаете, разобраться с этим и жить дальше.

– Справедливо. – Клаудия сняла трубку и набрала добавочный номер Мэри Фэйи. – Мы готовы подписывать.

– Моя мама очень классная, – сказала Ханна. – Я думала, что она начнет истерить. Но когда я ей рассказала, она такая: «Делай что хочешь». Без драмы, понимаете? А вот с папой другая история.

– Ты говорила с ним?

– Нет! – ужаснулась Ханна. – Он типа тревожный. Я чувствую, что если скажу ему, он точно психанет, а я потом буду чувствовать себя виноватой и думать только о том, как бы его успокоить. Мой папа потрясающий, – добавила она. – Но он сложный.

Открылась дверь. Мать Ханны оказалась высокой, стройной женщиной в кожаной куртке, она была старше Клаудии, но на первый взгляд это было неочевидно. Она производила впечатление энергичной, пышущей здоровьем женщины, как модель, рекламирующая витамины или йогурты.

– Джулия Рамси, приятно познакомиться, – запросто сказала она, как будто они случайно столкнулись на коктейльной вечеринке и она не могла вспомнить, встречались ли они прежде.

Форму она подписала быстро, ничего не говоря.

– Спасибо вам огромное. – Она перевела глаза с Клаудии к Мэри. – Правда, всем вам. Мы с Ханной очень благодарны вам за то, что вы делаете.

Клаудия наблюдала, как Мэри повела их по коридору. Через час процедура будет окончена, и поход Ханны в клинику останется в ее прошлом. Когда она подумает об этом, ей вспомнится ошибка юности, быстро, впрочем, исправленная. Весной она выпустится из плимутской школы. Дальнейшее – Йель или Дартмур, перспективы – корнями будет уходить в решение, принятое на Мерси-стрит. Для Ханны Р. все двери остались открытыми. Ее жизнь принадлежала только ей.



В ПОЛДЕНЬ КЛАУДИЯ ВЫШЛА ЗА СЭНДВИЧЕМ. Снаружи потемнело, собирались штормовые тучи. В половине первого уже горели уличные фонари.

Когда она возвращалась на Мерси-стрит, поднялся ветер. Стоя в укрытии здания, какая-то женщина пыталась закурить сигарету. Должно быть, ей было очень холодно в ее элегантной кожаной курточке. Не сразу, но Клаудия узнала в ней Джулию Рамси, мать Ханны. Ее сбила с толку сигарета, она никак не вязалась с витаминно-йогуртовым образом.

– Ну-ка. – Клаудия подошла к ней и повернулась спиной против ветра. – Давайте я вас закрою.

Джулия сделала еще одну попытку: чирк, тишина, затяжка.

– Есть, спасибо. Ой, боже, это вы. – Она посмотрела на сигарету в своей руке с таким видом, будто не совсем понимала, как она там оказалась. – Я вообще не курю. По правде, не выкурила ни одной за двадцать лет.

– Ничего страшного, – сказала Клаудия. Она ненавидела это выражение. Что оно вообще означало? Ничего, поэтому-то люди его и произносили, – безобидная заплатка для неловкой паузы. – У вас все в порядке?

– Бывало и лучше. Весь этот день какой-то… невероятный. – Джулия прикрыла глаза, словно эта тема причиняла ей боль. – Хочется просто разобраться с этим, и все.

– Ханна сказала то же самое. – Клаудия присмотрелась к ней. – Она милая девочка. Я была рада с ней познакомиться, несмотря на обстоятельства.

– Она хороший ребенок. – Джулия вяло улыбнулась. – Добрая, внимательная, круглая отличница. С ней никогда не было проблем. Если честно, я представить не могла такую ситуацию.

Мимо, грохоча двигателем, промчался мусоровоз.

Джулия сделала последнюю долгую затяжку.

– Три пыха. Больше мне и не надо. – Она бросила сигарету и наступила на нее каблуком. – У меня был один.

Клаудии понадобилась всего секунда, чтобы ухватить суть ее слов. В ее работе подобные признания были не редки. Каждая четвертая женщина в Америке в какой-то момент жизни делала аборт. Большинство из них, по-видимому, хранили этот секрет до конца своих дней.

– Это было сто лет назад, в колледже. – Джулия часто заморгала, глаза заслезились. – Я не сказала матери. Никому не сказала.

– А Ханне?

– Нет. – Казалось, вопрос ее удивил. – А вы что, сказали бы?

Клаудия призадумалась.

– Да, – ответила она, в конце концов. – Да, думаю, сказала бы.

Самое раннее его воспоминание было о матери. Должно быть, он был совсем маленький. Они были на кухне старого дома, она купала его в раковине. Искорка воспоминания, мимолетная, стробоскопическая: теплая вода льется на него словно благословение, а кожа касается прохладного фарфора.

Его мать была шлюхой по имени Одри; имени, которое его отец отказывался произносить.

После ее ухода отец с сыном перебрались в три комнатки над бильярдной. Когда отец уходил на работу в «Виргинского филина», мальчик на всю ночь оставался в квартире один. Он лежал без сна, думал о заряженном ружье в кухонном шкафу и ждал, когда кто-нибудь проберется в дом.

Его мать была шлюхой, потому что какая женщина может оставить собственного ребенка?

Ее светлые волосы, окунаясь в воду, темнели на концах.

Его отец поменял ночные смены на дневные и по вечерам уходил бродить. Виктор становился свидетелем взрослого поведения: пьянства и прелюбодеяния. Позже он осознал, что это извратило его, губительно сказалось на его личности.

Ему было девять, когда отец женился на Джуни Тибодо. Она не была добродетельной женщиной, чего, впрочем, следовало ожидать. Какая добродетельная женщина связалась бы с его отцом?

Джуни не была добродетельной, но она была доброй. Она подступалась к Виктору с осторожностью, словно он был бродячим котом, которого она собиралась приручить. Разумеется, он сопротивлялся. В комнатах над бильярдной он принимал ванну, когда хотел, то есть примерно никогда. Если он хотел есть, то варил себе сосиску. В доме Джуни – развалюхе с жестяной крышей посреди глуши – еда была по большей части та же, но только ели они ее все вместе и за столом. Там были и горчица, и кетчуп, и ломтики «Чудо-хлеба»[20], в которые сосиску можно было завернуть.

У Джуни был сын его возраста: зашуганный, мелкий мальчишка, который заикался, когда нервничал; давился согласными, столпившимися у него во рту. Рэнди родился маленьким, маленьким и остался; в целом это было не самое страшное из того, что могло случиться с ребенком, но в середине шестидесятых в государственной школе в северных Аппалачах этот факт послужил причиной самых гадких происшествий. Рэнди Тибодо – технически сводный брат Виктора – был коротышкой, и это был факт. Но макать его головой в унитаз – признанное и проверенное временем наказание за коротышковость – казалось излишним. Будучи самым крупным мальчишкой в классе, Виктор чувствовал, что на нем лежит определенная ответственность за поддержание порядка, как на младшем окружном шерифе. Когда голову его сводного брата окунули в унитаз, он не позволил ей там задержаться.

После того случая в туалете для мальчиков Рэнди не сказал «спасибо». Он благодарил Виктора молча, бессловесно, всю оставшуюся жизнь.

Джуни не была добродетельной, но Виктор питал к ней нежные чувства и расстроился, когда она умерла. Ее дни всегда начинались с пяти минут судорожного, надсадного кашля, который поднимал весь дом. Он был ее частью, как сдавленный смех, шероховатый голос и украшенный бисером портсигар, в котором лежали ее «Вирджиния слимс» с рекламы на обороте «Космо». Джуни хранила стопку старых выпусков в единственной ванной, что оказалось весьма на руку юному Виктору, который в одно горячечное подростковое лето дрочил на них дважды в день. Он был просто мальчишкой и ничего не знал о сексе. Без молоденьких потаскушек, похотливо глазевших со страниц «Космо», он и член свой вряд ли бы нашел.

Журналы учили, чего тебе положено хотеть.

Молодые потаскушки сопровождали его в тренировочном лагере, во Вьетнаме, на стоянках дальнобойщиков. Женщины с тех фотографий сейчас, наверное, уже бабушки, но об этом ему думать не хотелось. Спустя пятьдесят лет их юные тела и лица все еще оставались выжжены в его памяти; мысленном хранилище изображений, которые он запросто мог полистать, когда придет нужда.

Теперь же, когда он по ночам тянулся к члену, его мысли заполняли другие фотографии.



КОГДА «ЗАЛ ПОЗОРА» БЫЛ ДОДЕЛАН И ЗАПУЩЕН, он создал закрытую версию сайта только для себя. Он отобрал лучшие снимки и собрал из них слайд-шоу с плавными переходами.

Время от времени его внимание привлекала какая-нибудь конкретная девушка. В Сан-Диего была одна блондиночка с веснушками. Виктор придумал ей имя и полноценную биографию. Бонни было двадцать три, она работала воспитательницей в детском саду. Когда однажды на шоссе у нее сломалась машина, ее изнасиловал (белый) незнакомец. Она была в этом не виновата; Виктор знал это наверняка, поскольку представил это событие в мельчайших подробностях. Он воображал, как прижимает ее к себе и утешает, ласково, но твердо объясняя ей ее долг перед белой расой, и Бонни со слезами признает, что он прав. Лишь благодаря Виктору ее бесценный белый малыш оказывается спасен.

Надо сказать, что таких как Бонни там было мало. В основном в «Зале позора» были одни шлюхи.

Иногда это можно было определить по их виду: по волосам неестественных оттенков, татуировкам и вызывающему макияжу. Некоторые были жирные или откровенно уродливые. У одной в носу было настоящее кольцо. Виктор не представлял, какой мужчина захочет сношаться с подобным существом. Однако на деле большинству из них он бы засадил и сам.

Он наложил на слайд-шоу музыку.

Падшие женщины были повсюду, трахались направо и налево без единой мысли о последствиях. Зарождавшаяся вследствие этого бесценная жизнь была всего лишь неудобством, вопросом, который нужно уладить. За целую жизнь блядства самка могла убить умопомрачительное количество детей; по подсчетам Виктора – до шести в год. Разумеется, чтобы забеременеть шесть раз за год, трахаться нужно в колоссальных количествах. Судя по виду, этим большинство из них и занимались.

Они убивали своих детей, чтобы продолжать трахаться.

Он откинулся на стуле и наблюдал парад шлюх.

Он крутил слайд-шоу на повторе. Иногда засыпал под него. В свои шестьдесят он заново открыл для себя удовольствие дневного сна. Медленное ковыляние в сторону слюнявой старости было сродни возвращению к раннему детству.

Он видел неестественно яркие сны. Виктор винил в этом таблетки. Врач из Вирджинии прописал их для его простаты, которая все еще выполняла функции, которые должна выполнять простата, но раздулась так, что мочился он теперь по десять минут.

Ему снилось, что он видит у клиники свою мать. Он звал ее по имени – Одри! – но она его не слышала. Она уверенно шла к клинике, как модель на подиуме, а ветерок раздувал ее длинные волосы. Он бежал за ней во сне с колотящимся сердцем. Если Одри зайдет внутрь, его жизнь будет прервана. Он бежал, чтобы спастись.



ДЕНЬ, КАК И ВСЕ ПРЕДЫДУЩИЕ, ОН НАЧАЛ СТРАТЕГИЧЕСКИ. Встал с первыми лучами солнца и с чашкой кофе принялся сортировать новую партию фотографий. В Бостоне еще кружил снег. Энтони прислал три десятка фотографий женщин в зимних пуховиках.

Пуховики его удручали. Недальновидно было запускать «Зал позора» зимой. Тела женщин, если они у них были, различить было невозможно. Виктор подумал о женщинах из арабских стран, с головы до пят закутанных в ткани. Можно что угодно говорить о мусульманах, но в отличие от обычных людей они не питают иллюзий насчет человеческой натуры. С мужскими потребностями – Виктор знал это по долгому опыту – лучше не шутить. Если не хочешь, чтобы какой-нибудь озабоченный мужик начал распускать руки с твоей женой или дочерью, надо принимать меры. Крайней, но весьма эффективной мерой было завернуть ее в тряпки.

Можно что угодно говорить о мусульманах, но они знают, как управляться со своими женщинами.

Он уважал мусульманскую дисциплину. Но если бы мусульмане управляли миром, там бы глянуть было не на что. Без задниц, грудей и бедер, на которые можно было бы взглянуть, одинокие мужчины вроде Виктора так и умирали бы в одиночестве от неудовлетворенной похоти.

Он без сомнения уважал дисциплину. Но жить в подобном мире не хотел бы.

Стук в дверь. «Я собираюсь в Костко, – сказал Рэнди. – Где мой список?» Он был одет для вылазки в город, в куртку с бахромой из оленьей шкуры, которую Виктор называл про себя прикидом Дэниела Буна и которая обошлась Рэнди в шесть сотен – поразительная трата для такого скупердяя. Он так и остался коротышкой – метр шестьдесят в кепке, – но с годами он примирился со своим ростом. На блядки в Питтсбург он наряжался как франт, в длинный плащ и ковбойскую шляпу. Он был первоклассным механиком, умелым электриком и гораздо лучшим кровельщиком, чем Виктор. Он долгие годы приобретал все эти навыки, чтобы компенсировать свою внешность. Благодаря тому, что Рэнди оказался настолько хорош в самых разных вещах, легко было забыть о его коротышковости.

– На холодильнике, – сказал Виктор.

Его компьютер громко пиликнул.

Рэнди покосился на экран:

– Одна из твоих дамочек?

Заметив, сколько часов Виктор проводил за компьютером, Рэнди был убежден, что у него была насыщенная сексуальная жизнь с кучей виртуальных шлюшек под рукой. То, что компьютер мог служить для чего-то помимо просмотра порно, оставалось для Рэнди непроверенным слухом, в который он не особенно верил.

Виктор проигнорировал вопрос.

– Я позже собираюсь на выставку. Оставь свои права на столе.

– Так точно. Может, к лицу приложишь лед, м..? – спросил Рэнди. – А то опухло, как баскетбольный мяч.

Виктор снова переключил внимание на экран. Одна из девушек с длинными вьющимися волосами и одухотворенными карими глазами подавала большие надежды, но все впечатление рушил дутый пуховик, этот нелепый предмет женского гардероба. Виктору было недостаточно милого личика. Ему нужен был хотя бы намек на тело.

Он пересмотрел снимки в обратном порядке, пытаясь вообразить этих же женщин в сарафанах, в купальниках, в девственно-белом белье, но у него ничего не вышло.

Надо было подождать до лета.

Пуховики надо запретить законодательно. По крайней мере, для женщин.

Учитывая все это, фотографии из Бостона были сплошным разочарованием. Половина была вообще бесполезна. Несмотря на четкие инструкции, Энтони прислал пестрый набор черных, азиаток и латинок; женщин всех возможных оттенков желтого, бежевого и коричневого.

Звезд с неба Энтони не хватал.

Несчастный придурок вообще не уловил суть. Их стыдить не было абсолютно никаких причин. Лично Виктор вообще не имел ничего против абортов этих особей, но ему хватало ума не говорить об этом вслух. Его сержанты, все христиане, были нежными цветочками, хрупкими существами, выращенными на сказках и затягивающей вере в молитву.

Сам Виктор христианином не был. Его единственным богом была природа, слепая сила, управляющая вселенной. Природа гарантированно была непредвзята, безразлична к последствиям. Она не питала никакой особенной благосклонности ни к белым, ни к черным; не имела никаких личных интересов. В случае с природой молитвы были бесполезны. Апеллировать было не к кому. Белой расе надо было учиться самой постоять за себя.

Кризис был не абстрактной материей, а конкретной математической задачкой с четким решением. Катастрофы можно избежать, если незамедлительно принять меры. Если белая женщина примет вызов и исполнит свою роль.

На данный момент Виктор не видел к этому никаких предпосылок. Блаженное легкомыслие белых представительниц женского пола приводило его в бешенство. Виктор каждый день наблюдал в интернете, как они шлют друг другу «лолы» и селфи, тратят бесценные репродуктивные годы на всякую чушь.

Они десятилетиями бросали вызов природе и боролись со своим предназначением всеми возможными способами: глотали таблетки, обкалывались гормонами, засовывали в себя крошечные кусочки меди – что угодно, лишь бы не допустить имплантацию эмбриона. (Имплантацию! Именно это слово они использовали. Виктор прочел об этом в интернете.)

Подобная безнравственность поражала. Подобную безнравственность сложно было даже представить.

Но были и другие последствия. Подумайте о моче! Миллионы и миллионы женщин по всему миру были накачаны эстрогеном. Каждый раз, когда одна из них шла в туалет, в систему водоснабжения попадала очередная доза. К настоящему времени каждая капля воды на земле успела пройти через мочевой пузырь какой-то женщины, эта мысль не давала Виктору покоя каждый раз, когда он открывал кран. Сколько эстрогена он сам успел потребить за свою жизнь? Во всех уголках Америки скукоживались яйца. У мальчиков-подростков вырастали сиськи. Под угрозой было само мужское естество.

Белую женщину пьянила ее власть. Она держала в заложниках целую расу. Вмешательство было необходимо в интересах всего человечества. Это был вопрос выживания. Женское тело было природным ресурсом, как уголь или железо. Оно принадлежало миру.

На экране возникло сообщение.



LostObjects1977: как тебе фотографии?